Текст книги "Прусская нить (СИ)"

Автор книги: Денис Нивакшонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 34 страниц)

Глава 71. Возвращение в строй

Март 1760 года выдался на редкость коварным. Казалось, зима, отступая, цеплялась за землю ледяными пальцами поздних заморозков и пронизывающими ветрами. Именно в такое утро, когда серое небо обещало то ли дождь, то ли мокрый снег, Николаус Гептинг в последний раз переступил порог госпиталя. Он вышел не как пациент, а как офицер, получивший новые предписания. Его увольняли не на волю, а на другую службу.

Он стоял на утоптанной грязной дороге перед воротами, опираясь на прочную дубовую трость с серебряным набалдашником – подарок капитана фон Борна. Трость была не просто опорой; она была знаком нового статуса, отличием калеки-офицера от рядового инвалида. Его левая нога, плотно затянутая в суконную штанину и высокий ботфорт, больше не горела адским пламенем, но и не стала прежней. Она была тяжёлой деревянной, с тугой, скованной мускулатурой. Каждый шаг давался усилием воли: он переносил вес на трость, делал рывок корпусом, здоровая нога шагала, больная – волочилась следом, описывая неуклюжую короткую дугу. Походка была медленной, ковыляющей, но уверенной. Он научился этому за месяцы изнурительных тренировок в госпитальном дворе, под насмешливыми или сочувственными взглядами выздоравливающих.

Курьер, сухой и юркий, как борзая, вручил Николаусу папку с документами и кивнул в сторону дожидавшейся простой крестьянской телеги.

– В Главный артиллерийский арсенал в Шпандау, господин капитан. Приказ о назначении инструктором школы бомбардиров. Лошади свежие, доставят к вечеру.

Звание «капитан» прозвучало странно. Официальные бумаги о производстве пришли ещё неделю назад, но в устах курьера оно обрело окончательную, осязаемую реальность. Капитан без роты. Капитан, который не поведёт людей в бой.

Путь в Шпандау стал первым испытанием новой жизни. Телега подпрыгивала на колдобинах, и каждый толчок отдавался глухой, ноющей болью в сросшихся мышцах бедра. Николаус сидел на жесткой скамье, закутавшись в солдатскую шинель, и наблюдал, как мимо проплывает весенняя, уставшая от войны Пруссия. Деревни с полуразрушенными домами, поля, ещё не вспаханные из-за нехватки рук и скота, редкие прохожие с потухшими глазами. Воздух пах сырой землёй, дымом и бедностью. Это была не та победоносная, стройная Пруссия Фридриха, а её изнанка – истощённая, выжатая досуха Семилетней мясорубкой.

Главный арсенал в Шпандау встретил не звоном оружейной стали, а гулом работы. Стоя на внутреннем плацу, Николаус впитывал звуки и запахи своего нового мира. Откуда-то из глубоких каменных сводов цехов доносился мерный, мощный стук тяжёлых молотов: ковали стволы. Шипело и булькало в кузнечных горнах. Скрипели лебёдки, перемещая тяжёлые болванки. В воздухе висела едкая смесь запахов: раскалённого металла, угольной пыли, дёгтя и ворвани, древесного дыма и едкой кислоты, используемой для травления. Это был запах не поля боя, а тыла; не разрушения, а созидания, пусть и созидания орудий смерти.

Его представили начальнику арсенала, полковнику фон Грейфенбергу. Тот оказался не строевым офицером, а инженером, человеком в очках, с руками, испачканными графитом и мазутом. Его кабинет был завален чертежами, моделями лафетов и образцами металла.

– Капитан Гептинг, – сказал полковник, не предлагая сесть, испытующе глядя на трость. – Ваше дело я читал. Битва при Лейтене, арьергардные бои 59-го, тяжёлое ранение, отказ от ампутации. Упрямство, достойное лучшего применения. Или глупость. Мне всё равно. Меня интересует вот что: рапорт вашего бывшего командира, фон Борна. Он пишет, что вы добивались от своего расчёта идеальной чистоты орудия и имели наименьший процент осечек в полку. Это правда?

– Это была необходимость, господин полковник, – ровно ответил Николаус. – Грязный запал – мёртвый солдат. Засорённый ствол – разорванная пушка и весь расчёт.

– Необходимость, которую игнорируют девять из десяти офицеров, – проворчал фон Грейфенберг. – Они думают о славе, а не о механике. Вы будете думать о механике. Ваша задача – школа бомбардиров. Они учатся три месяца, потом отправляются на укомплектование. Из них делают пушечное мясо. Вы попробуйте сделать из них… – он поискал слово, – менее бесполезное мясо. Учите их не только командным словам. Учите понимать орудие. Чувствовать металл. Бояться грязи больше, чем вражеской картечи. Сможете?

– Смогу, господин полковник.

– И ваша нога? Инструктору приходится много ходить, стоять.

– Я буду ходить и стоять, – отрезал Николаус. В его голосе зазвучали стальные нотки, знакомые ещё по командованию батареей.

Полковник оценивающе кивнул.

– Посмотрим. Ваша мастерская – литейный двор номер три. Класс для теории – в казарме. Жильё вам выделят в офицерском флигеле. Завтра в шесть утра приступите. Вас ждут.

Первое утро в новой роли началось не с залпов, а со скрипа пера по бумаге в канцелярии арсенала. Полковник фон Грейфенберг определил задачу с десятком уже обстрелянных канониров и фейерверкеров – тех, кого прочили в бомбардиры или кто уже носил эти нашивки, но имел пробелы в знаниях. Это были мужчины с загрубелыми лицами и настороженными глазами, прошедшие через горнило войны. Они видели в нём не строевого командира, а хромого калеку из штаба, и этот взгляд – смесь любопытства и скептицизма – Николаус уловил сразу.

Он не стал читать лекцию. Молча, медленно, преодолевая боль, прошёл перед строем, его трость отстукивала чёткий, неторопливый ритм по каменным плитам плаца. Николаус остановился перед самым рослым, фейерверкером по фамилии Кох. Тот стоял по стойке «смирно», но в уголке глаза читалось привычное пренебрежение тыловой службой.

– Фейерверкер Кох, – произнёс Николаус без повышения тона. – Покажи мне свои руки.

Кох, немного удивлённый, протянул ладони. Под ногтями – чёрная, въевшаяся грязь, смесь мазута и порохового нагара.

– С сегодняшнего дня вы все будете понимать одну вещь, – голос Николауса стал тише, отчего его слова прозвучали ещё отчётливей. – Ваш главный враг – не австриец и не русский. Ваш главный враг – вот это. – Он ткнул тростью в грязь под ногтями Коха. – И пыль. И ржавчина. И ваше убеждение, что вы всё уже знаете. Потому что этот враг убивает вернее ядра. Он крадёт орудие у короля в тот миг, когда оно нужнее всего. Подъём через пятнадцать минут на литейный двор. У всех, включая старослужащих, руки и ногти должны быть вычищены до блеска. Кто будет грязным – отправится помогать кузнецу колоть уголь. Всю неделю.

Так началась его война. Не с грохотом, а со скребущего звука щёток и мыла. Он выстроил их перед старой, снятой с вооружения 12-фунтовой гаубицей, стоявшей во дворе как учебное пособие.

– Это не просто пушка, – сказал Николаус, обходя строй. – Это механизм. Сложный, точный. Вы должны чувствовать её недомогание по звуку отката, по цвету дыма, по лёгкости движения винтов. Вы не рабы у пушки. Вы – её врачи, её слуги, её хозяева. И начнём мы не со стрельбы. Начнём с того, как её разобрать и собрать с завязанными глазами.

Николаус учил их не по уставу, а по памяти своего опыта. Он заставлял их ползать вокруг орудия, ощупывать каждую цапфу, каждый болт лафета, называть части по именам: «ось», «станок», «хобот», «дельфины». Он принёс из мастерской ветошь, ворвань, щёлок и показал, как правильно протирать канал ствола и запальное отверстие – не абы как, а особым, спиральным движением шомпола, чтобы мельчайшие частицы недогоревшего пороха не забивались в углы. Он растолковывал, как эти самые частицы, оставшись внутри, жадно тянут в себя сырость из воздуха, и как эта влага за ночь рождает ржавчину, которая ведёт к раковине, а та – к разрыву ствола при выстреле. Он говорил о простой механике, переводя её в образы, понятные любому крестьянскому парню: «Представьте, что ядро – это камень, а ствол – это жёлоб, по которому вы его катите. Если жёлоб кривой или в нём мусор – камень уйдёт в сторону».

Через неделю Николаус устроил первое испытание. Пока расчёт одной из учебных пушек оттачивал действия у орудия, он незаметно заткнул её запальное отверстие мелко нащипанной паклей, смешанной с песком, и сверху присыпал всё тем же песком, чтобы скрыть вмешательство.

– Расчёт второй пушки, к орудию! Цель – макет на валу! Зарядить картечью! – скомандовал капитан.

Солдаты, уже натренированные, бросились выполнять команду. Заряжание прошло чётко. Но когда фейерверкер, исполняющий роль запального, попытался поднести фитиль к затравочному отверстию, чтобы поджечь насыпанный на полку порох, ничего не произошло. Порох на полке вспыхнул, но пламя не проникло в ствол. Он попытался сдуть пепел и попробовать снова – тщетно. Пушка молчала. В строю пробежал недоуменный шёпот.

– Стой! – рявкнул Николаус. Он подошёл, отстранил фейерверкера. – Что случилось?

– Не стреляет, господин капитан! Запал не прогорает!

– А почему? – спросил Николаус ледяным тоном.

Молчание.

– Потому что вчера, когда вы чистили запальное отверстие шомполом, вы сделали это наскоро. Вы не прочистили его насквозь щёткой со щёлоком. И в нём осталась пакля от прошлого пыжа, которая за ночь впитала сырость и спеклась. А сегодня я лишь добавил туда песка для наглядности. Теперь ваша пушка мертва. А вы на линии огня. Поздравляю.

Он дал им пять минут, чтобы прочистить отверстие стальной проволокой-продувкой. Они возились, обливаясь потом, под его безжалостным взглядом. С тех пор чистке запального канала уделяли религиозное внимание.

По вечерам, после отбоя, Николаус сидел в своей маленькой комнатке в офицерском флигеле. Комната была аскетична: кровать, стол, стул, печка. Он писал письмо Анне. Писал о Шпандау, об арсенале, о своих «щенятах». Не писал о боли, которая возвращалась к ночи, о том, как падал на кровать, обессиленный, или о том, как иногда во сне снова слышал свист ядра и чувствовал удар в бедро. Писал о том, что его знания теперь не убивают, а, возможно, спасают. Что он сеет семена дисциплины и чистоты в истощённую почву этой войны, и, может быть, хоть одно из этих семян даст росток и спасет чью-то жизнь там, на фронте.

Однажды его вызвал к себе полковник фон Грейфенберг. На столе лежал чертёж нового лафета с улучшенным подъёмным механизмом.

– Капитан, – начал полковник, откладывая чертёж. – Ваши подопечные, которых я опрашивал вчера, могут с закрытыми глазами назвать угол возвышения для ядра на триста шагов и объяснить, почему нельзя лить воду в раскалённый ствол. Они чистят лафет так, будто готовят парадный мундир. Как вы этого добились за месяц?

– Я не добивался, господин полковник, – ответил Николаус. – Я просто показал им, что грязь и незнание страшнее любой картечи. А солдатский страх опозориться перед товарищем – лучший учитель.

– Страх… – протянул полковник. – Да, это работает. Хотите попробовать учить не только бомбардиров? У меня есть идея насчёт курса для унтер-офицеров. Краткого. По ремонту в полевых условиях. Чтобы могли на месте, под огнём, починить простейшую поломку, а не бросать орудие.

– Это хорошая идея, – кивнул Николаус. – Я могу составить программу. С акцентом на осмотр и использование подручных средств.

– Составляйте. – Полковник отложил чертёж. – И, капитан… вы нужны здесь. Забудьте о строевой службе. Ваша служба здесь, у станков и учебных пушек, важнее. Вы готовите не пушечное мясо. Вы готовите нервную систему артиллерии. Ступайте.

Возвращаясь в свою мастерскую, Николаус шёл медленно, прислушиваясь к привычному гулу арсенала. Он проходил мимо открытых ворот кузницы, видел, как в багровом свете горна изгибается раскалённая докрасна железная полоса – будущая оковка лафета. Запах металла и угля, стук молотов – это был его новый фронт. Тихий, лишённый славы, но бесконечно важный. Он больше не вел людей под огонь. Он ковал для них щит и вкладывал в их руки знание, которое могло стать спасительным.

Николаус подошёл к своей учебной пушке, стоявшей во дворе. Положил ладонь на холодную, тщательно вычищенную бронзу ствола. Металл был гладким, почти зеркальным под слоем защитной ворвани.

– Всё в порядке, – тихо сказал он орудию, как когда-то говорил своим солдатам перед боем. – Всё на своих местах.

Ощущение – что он на своём месте – не вызывало в нём горькой иронии, а приносило глубокое, спокойное удовлетворение. Сломался, но не сдался. Нашёл новую позицию. И с этой позиции его тихая война за жизни продолжалась.

Глава 72. Конец кошмара

Март 1763 года не был особенно суров, но его холод казался глубже и беспросветнее всех предыдущих. Он проникал не в кости, а в самую душу, вымораживая последние остатки надежды. В Главном арсенале Шпандау царила звенящая пустота, более выразительная, чем любой грохот.

Николаус Гептинг стоял у окна своей казённой комнаты в офицерском флигеле, глядя на плац. Ещё пару недель назад здесь кипела жизнь: маршировали расчёты, грохотали колёса учебных лафетов, раздавались отрывистые команды унтер-офицеров. Теперь плац лежал пустым, занесённым серым, утоптанным снегом, по которому бесцельно бродили одинокие фигуры мастеровых, не знавших, куда себя деть. Война кончилась. Эта мысль всё ещё не укладывалась в сознании, как не укладывается потеря конечности – умом понимаешь, что её нет, но продолжаешь чувствовать фантомную боль.

Губертусбургский мир. Слова звучали как пароль, открывающий дверь в другую реальность, к которой никто не был готов. Семь лет. Семь лет их жизнь измерялась вёрстами маршей, сотнями фунтов израсходованного пороха, списками потерь. Семь лет будущее было чётким и страшным: завтрашний бой, следующая осада, зимние квартиры.

Теперь будущее наступило, и оно оказалось слепым, расплывчатым и пугающим в своей неопределённости. Николаус, со своим знанием истории, понимал железную логику происходящего лучше многих. Пруссия выстояла, но была разорена дотла. Государственная казна представляла собой пустой сундук с многомиллионным долгом. Содержать армию в 200 000 штыков – ту самую, что спасла страну, – было теперь физически невозможно. Фридрих, расчётливый хозяйственник, брался за единственное доступное ему дело: тотальную экономию. Армию резали не из злого умысла. Её резали, как режут изувеченную, но дорогую лошадь, которой нечем кормить. И первыми под нож шли самые дорогие и сложные рода войск – артиллерия, инженеры, учебные заведения. Их вексель, выписанный в долг во время войны, пришёл к оплате в мирное время. И оплачивать его приходилось им же самим – своими карьерами, своим смыслом, своим местом в жизни.

Он повернулся от окна, и его взгляд упал на трость, прислонённую к стулу. Дубинка с серебряным набалдашником – символ инвалидности и последнего офицерского чина. Капитан. Николаус больше никогда не услышит этого звания, обращённого к нему по-настоящему. В штатской жизни он будет просто «господин Гептинг», а для соседей – «этот хромой ветеран». Его война закончилась не под залпы салюта, а под скрип пера в канцелярии и под глухой стук молотков, заколачивавших ящики с архивами.

В дверь постучали. На пороге стоял фейерверкер Шульце – один из немногих старослужащих, оставленных для ликвидации дел школы бомбардиров.

– Господин капитан, полковник просит вас.

– Сейчас, Шульце.

Николаус взял трость, накинул на плечи мундир, уже лишённый знаков различия – их приказали сдать на хранение неделю назад. Путь по коридорам арсенала казался теперь втрое длиннее. Звуки, ещё недавно наполнявшие это пространство – лязг, стук, гул, – сменились эхом собственных шагов и скрипом половиц. Из открытых дверей пустых классов тянуло холодом и запахом пыли.

Полковник фон Грейфенберг встретил Николауса в своём кабинете, но это был уже не тот кабинет. Со стен сняли карты с оперативной обстановкой, чертежи новых орудий. Полупустые книжные шкафы зияли, как выбитые зубы. Сам полковник, всегда подтянутый и энергичный, сидел за столом сгорбившись, и его лицо казалось внезапно постаревшим на десять лет.

– Гептинг. Садитесь.

Николаус опустился на стул, поставив трость рядом.

– Приказ по арсеналу, – фон Грейфенберг без предисловий протянул ему лист бумаги с крупной сургучной печатью. – Школа бомбардиров расформирована с сегодняшнего дня. Личный состав – уволен в бессрочный отпуск. Имущество – на консервацию. Я как командир арсенала остаюсь ещё на месяц для передачи дел гражданской администрации. Вы… – он сделал паузу, глядя куда-то мимо Николауса, – вы уволены в полную отставку с правом ношения мундира и пенсией по инвалидности. Вот ваши бумаги.

Второй документ был тоньше. Указ об отставке, расчёт пенсии, проездные документы до Бреслау.

– Спасибо, господин полковник.

– Не за что благодарить, – отрезал фон Грейфенберг, и в его голосе прозвучала неожиданная горечь. – Мы проиграли.

– Мир подписан, – осторожно заметил Николаус.

– Мир! – полковник с силой швырнул на стол перо, которое скатилось на пол. – Это не мир. Это передышка. Мы не добились ничего. Ни Силезии, ни славы. Только горы трупов и пустую казну. А вы знаете, что теперь будет? Теперь будут резать армию. Резать до живого мяса. Артиллерию – в первую очередь. Потому что один наш лафет стоит, как содержание пехотной роты месяц. Потому что бомбардир требует трёх лет обучения, а фузилёра можно надрать за полгода. Король не тиран, Гептинг. Он – бухгалтер. Его королевство – это теперь одна большая банкротящаяся лавка. И в этой лавке наш с вами цех – самый дорогой и бесполезный в мирное время. Нам благодарны? Возможно. Но благодарность не положишь в казну. Её не съедят крестьяне в Силезии, у которых мы за семь лет реквизировали всё дочиста. Всё, что мы строили… всё, что вы создали здесь… пойдёт под нож. И ради чего? – Он замолчал, тяжело дыша. – Извините, капитан. Это не к вам. Вы свою войну отслужили. Честно. Вон раны ваши… – он махнул рукой в сторону трости. – Езжайте к семье. У вас ещё есть ради чего жить.

На обратном пути Николаус завернул в свой бывший учебный класс. Длинная комната с высокими окнами была пуста. Парты стояли ровными рядами, на стене висела большая грифельная доска, на которой ещё читались следы его последней лекции. Он подошёл к доске, взял тряпку и медленно, тщательно стёр диаграммы и надписи. Когда доска стала чистой, тёмно-зелёной, Николаус отступил на шаг. Всё. Конец. Двадцать три года с момента переноса в прошлое. Половина из которых связана с армией. От рядового до капитана-инструктора. От юноши, поражённого ужасом под Мольвицем, до хромого ветерана, выжившего в кунерсдорфской мясорубке. Всё уместилось в этой пустой комнате и на тёмной поверхности грифеля.

Вечером того же дня в казарме для увольняемых устроили прощальный ужин. Собралось человек двадцать – офицеры, несколько мастеровых, денщики. Столы сдвинули, принесли пива, шнапса, солонины и белого хлеба. Сначала царила неловкая тишина, которую пытались заполнить разговорами о пустяках. Потом кто-то затянул солдатскую песню. Запели все, сначала нехотя, потом громче, с надрывом. Пели о походах, о товарищах, о далёких домах. Песни сменялись тостами. Тосты – воспоминаниями.

Рассказы становились всё громче, глаза блестели лихорадочным блеском. Но под этим шумом и показным весельем сквозила та же пустота, что и в арсенале. Они прощались не друг с другом, а со своей прежней жизнью, которая завтра должна была исчезнуть, как мираж.

Николаус сидел в углу, отхлёбывая пиво. Он не пел и не рассказывал историй. Просто наблюдал. Видел, как у одного поручика дрожат руки, когда он подносит ко рту стакан. Видел, как старый мастеровой плачет, уткнувшись в стол. Видел, как молодой, необстрелянный фейерверкер с жадностью ловит каждое слово о подвигах, которых ему уже не совершить. Война кончилась, и они остались ни с чем. Только с воспоминаниями, которые со временем станут тяжким грузом, и с неумением жить в мире, который не нуждался в их единственном ремесле – ремесле убивать и не быть убитым.

Под утро, когда самые стойкие ещё сидели за столом, к Николаусу подошёл фейерверкер Шульце. Тот самый, что стучал к нему утром. Он был пьян, но держался прямо.

– Господин капитан… то есть, простите, господин Гептинг… – он запнулся, переставляя ноги. – Хочу сказать… я служил под началом многих. И вы… вы были лучшим. Потому что вы… вы нас не пушечным мясом считали. Вы нас… ремеслу учили. Чтобы мы жили. – Шульце вытянулся в струнку и отдал честь, уже не уставную, а какую-то душевную, от всего сердца. – Спасибо вам. За науку. И за то, что многие из парней, благодаря вам… хоть шанс имели.

Он развернулся и, стараясь идти прямо, побрёл к выходу.

Николаус смотрел ему вслед. Слова Шульце стали той небольшой монетой, которую он получил в уплату за все эти годы. Не орден, не повышение, а простое человеческое признание от того, кого он учил выживать. В этом, пожалуй, и был весь смысл. Не в победах, не в славе. В том, чтобы дать шанс другому выжить в том аду, через который прошёл сам.

На следующее утро Николаус упаковывал свои нехитрые пожитки в походный сундук. Мундир, несколько книг, письма Анны, небольшой портрет семьи, нарисованный каким-то бродячим художником по памяти Анны. Вещей набралось мало. Вся его жизнь за семь лет уместилась в один сундук среднего размера.

Когда он закрыл крышку и защёлкнул замки, в дверь снова постучали. На пороге стоял полковник фон Грейфенберг в штатском сюртуке – зрелище непривычное и немного комичное.

– Проводить, – коротко сказал полковник.

Они молча вышли на крыльцо флигеля. У подъезда уже ждала простая почтовая кибитка, запряжённая парой кляч. Возница, мужик в потрёпанном тулупе, лениво поправлял сбрую.

– Вот и всё, – сказал фон Грейфенберг, глядя на кибитку. – Отсюда – в гражданскую жизнь. Советую сменить мундир на обычное штатское платье, как только будет возможность. Сейчас не время щеголять военной выправкой. – Он помолчал, затем протянул руку. – Счастливого пути, Гептинг. И… постарайтесь забыть. То, что видели.

– А вы, господин полковник?

Тот горько усмехнулся.

– Я? Меня оставляют. Кто-то же должен продавать с молотка станки и считать медные гроши от распродажи имущества. Ещё одна война, только с бумагами и аукционистами. – Он пожал протянутую руку Николауса, крепко, по-солдатски. – С Богом.

Кибитка тронулась, скрипя полозьями по обледенелой дороге. Николаус не оглядывался. Он сидел на жесткой скамье, чувствуя, как каждый ухаб отдаётся привычной болью в бедре, и смотрел, как проплывают мимо знакомые, ставшие за три года родными, строения арсенала: кирпичные корпуса цехов, высокая труба литейной, конюшни, штабной дом. Потом въехали в городские ворота Шпандау, и арсенал скрылся из виду.

Дорога в Бреслау заняла десять дней. Десять дней однообразного пейзажа: бесконечные снежные поля, редкие перелески, деревни с покосившимися избами. Война прошла и здесь, оставив после себя не эпические следы сражений, а тихую, бытовую разруху: поросшие бурьяном поля, разобранные на дрова заборы, пустые глазницы окон в помещичьих усадьбах. Народ, встречавшийся по пути, был угрюм и молчалив. Они не радовались миру. Они просто выживали.

Николаус большую часть пути молчал, слушая однообразный перестук колёс и бормотание возницы. Его мысли были путаными и тяжёлыми. Он ехал домой, но ещё не чувствовал радости возвращения. Лишь глухую, всепоглощающую усталость – физическую и ту, что сидит в костях и в душе. Усталость от пережитого. От того, что пришлось сделать. От того, что пришлось увидеть. Он думал о Анне. Сможет ли она принять его таким – не героем, вернувшимся с победой, а изношенным, искалеченным человеком, от которого пахнет порохом и болью? Сможет ли он сам быть для неё мужем, а не солдатом на побывке? Сможет ли он понять своих детей, которые выросли без него и для которых он – почти чужой, далёкий отец в мундире с портрета?

В ночь накануне приезда Николаус остановился на постоялом дворе. Сидя у камина в общей комнате, он смотрел на огонь и думал о той странной, двойной жизни, которую ему довелось прожить. Он был Николаем из Розовки, одиноким стариком, искавшим корни. И он был Николаусом из Пруссии, солдатом, прошедшим две великие войны.

Где заканчивался один и начинался другой? И какой смысл был в этой второй жизни, если её главный перелом – спасение от гибели – оказался делом рук не короля-полководца, а царя-подражателя, чьё правление продлилось чуть дольше, чем один сезон кампаний? Он, зная будущее, понимал абсурд: Пётр III, этот восторженный дилетант, спас Пруссию, чтобы быть свергнутым женой через полгода. Война, поглотившая поколение, оказалась прекращена походя, между делом, как досадная помеха чужому поклонению.

Была ли его вторая жизнь искуплением за первую? Или наоборот? Ответа не было. Но сейчас его война закончилась. Теперь начиналось что-то иное. Предстояло вернуться в свой прежний статус отца и мужа.

Он встал и поднялся в отведённую ему каморку на втором этаже. Завтра он будет дома. А пока – ещё одна ночь в дороге, под далёкий вой ветра в печной трубе. Последняя ночь солдата. Завтра начнётся жизнь гражданина. Человека. Мужа. Отца. Он лёг на жёсткую кровать и закрыл глаза, уже не видя перед собой ни карт местности, ни расчётов траекторий, а только смутный, тёплый образ дома с яблоней во дворе. И этого пока было достаточно.