Текст книги "Прусская нить (СИ)"

Автор книги: Денис Нивакшонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 34 страниц)

Глава 39. Ночная вылазка

Затишье, наступившее после обрушения стены, было обманчивым. Не покой, а затаившийся зверь; не тишина, а сжавшаяся перед прыжком пружина. Крепость, получившая рану, не сдалась. Напротив, она ощетинилась, извергая из пролома и с уцелевших участков стен яростный, беспорядочный огонь. Штурм, начавшийся с лихорадочным энтузиазмом, захлебнулся в узком горле пролома, превратившемся в кровавую мясорубку. Пруссаки вгрызались в каменную плоть цитадели метр за метром, но цена была чудовищной.

Их батарею, выполнившую главную задачу, отвели на вторую линию – в резерв. Они оставались на той же позиции, но роль изменилась. Артилеристы больше не были хирургами, методично рассекающими каменную плоть. Теперь стали часовыми, сторожившими свой инструмент в ожидании новой задачи. Эта пауза разъедала нервы хуже любого напряжения боя, рождая в сознании чудовищные предположения и призрачные страхи.

На третью ночь после создания пролома Николаус стоял в карауле. Не один – караул выставлялся парный, но его напарником был молодой Лейтнер, который, просидев два часа, свалился в беспокойный, нервный сон, прислонившись к колесу зарядного ящика. Фейерверкер не будил его. Пусть спит. Сам он не чувствовал усталости. Вернее, усталость отступила на второй план перед чем-то звериным, обострившим чутьё, которое просыпается в человеке, проведшем достаточно времени на грани жизни и смерти.

Ночь была беспросветно чёрной. Ни звёзд, ни луны – низкие, тяжёлые тучи нависли над лагерем, словно войлочное одеяло, поглотившее все звуки и краски. Воздух был неподвижен, густ и влажен, пах сырой землёй, дымом тлеющих костров и далёкой, но неумолчной гарью – где-то в крепости ещё горело. Изредка со стороны пролома доносились отрывистые выстрелы, короткие крики, потом снова тишина, ещё более гнетущая.

Николаус обходил позицию. Его сапоги бесшумно ступали по утоптанной земле, глаза, привыкшие к темноте, выхватывали смутные очертания: тёмный силуэт «Валькирии», чёрные квадраты ящиков со снарядами, блеск медного затвора, слабо отражавший отсвет далёких бивачных огней. Он проверял тишину. И слушал. Не только ушами. Всей кожей, всем существом.

И потому уловил это первым. Не крик, не топот. Тишину. Вернее, нарушение привычного ночного гула. Со стороны нейтральной полосы вдруг стихли, будто по команде, треск кузнечиков в колючем кустарнике. Та тишина, что наступает, когда на их место приходит кто-то чужой и большой.

Потом – звук. Едва слышный, приглушённый скрежет железа о камень. Такой звук могла издать пряжка от ремня или штык, неудачно задевший валун при переползании. Звук, которого не должно было быть в двухстах шагах перед своей позицией.

Он замер, источник шёл прямо на него. С востока. Оттуда, где начиналась нейтральная полоса, заросшая колючим кустарником и усеянная воронками.

Николаус бесшумно отступил в тень земляного вала и наклонился к спящему Лейтнеру, положив руку ему на плечо. Тот вздрогнул и открыл глаза.

– Тсс, – едва слышно прошептал фейерверкер, приложив палец к губам. – Не двигаться. Не говорить.

Он с силой сжал плечо новобранца, передавая через прикосновение всю серьёзность момента. Лейтнер замер, глаза его в темноте расширились от страха, но он кивнул, сглотнув.

Рука инстинктивно потянулась к кожаному чехлу на поясе, где лежал короткий конец тлеющего фитиля – неотъемлемая часть снаряжения артиллериста. Николаус достал его, убедился, что уголёк под слоем пепла ещё жив, и бережно зажал в левой руке. Медленно, очень медленно поднял голову над бруствером. Глаза, прищуренные, сканировали темноту перед позицией. Сначала он ничего не увидел. Только чёрную массу кустов и рваную линию горизонта. Но потом… потом взгляд уловил движение. Не явное. Силуэт. Смутное шевеление тени среди других теней. Одно. Второе. Третье. Они двигались бесшумно, низко пригнувшись, как волки, крадущиеся к стаду.

Австрийцы. Вылазка. Цель была очевидна – бездействующие, уязвимые орудия второй линии. Подобраться, поджечь, взорвать заряды, посеять панику в тылу и сорвать артиллерийскую поддержку штурма.

Сердце у Николаса заколотилось, но разум оставался ледяным. Отполз от вала, оттащил за собой трясущегося Лейтнера.

– Слушай меня, – его шёпот был жёстким, как стальная проволока. – Беги к палаткам. Поднимай тревогу. Кричи: «Вылазка у батареи! К орудиям!» Понял?

Лейтнер кивнул, лицо юноши было белым как мел.

– Беги. Прямо сейчас. Не оглядывайся.

Молодой солдат рванул с места, силуэт мгновение мелькнул на фоне тусклого света далёкого костра и исчез в темноте. Николаус остался один. Между ним и приближающимися тенями было не больше ста шагов. Он посмотрел на свою позицию. Пушка. Ящики с порохом и ядрами. Шесть человек, спящих в ближайшей палатке, в двадцати шагах. Если австрийцы подожгут порох…

Мысли метались, как пойманные в мышеловку зверьки. Поднять тревогу? Но тогда он выдаст своё местоположение, и первая же пуля найдёт его. Броситься будить своих? Не успеет. Австрийцы уже здесь, они почти на линии окопов.

Взгляд упал на ящик, стоявший у самого лафета «Валькирии». В нём, поверх обычных картузов, лежали три «особых» снаряда, выданные капитаном фон Райхенбахом на случай контратаки. Это были картечные пачки, начинённые рубленым свинцом и железным ломом, предназначенные для стрельбы на короткой дистанции, но если использовать их вручную. По сути, как примитивные фугасные мины.

Риск был адским, но другого выбора не было. Он был артиллеристом, чьё оружие – пушка – молчало, связанное правилами и риском. Но эти цилиндры… это была та же сила, только заключённая в иной форме. Силу, которую можно было воткнуть в землю и направить, как сторожевого пса.

Времени на размышления не оставалось. Тени уже перемахнули через первую линию пустых траншей и двигались прямо к ним, к орудиям.

Ползком, прижимая к груди фитиль, он добрался до ящика. Пальцы на ощупь нашли знакомые, холодные жестяные цилиндры – вытащил один, потом второй. Осмотрел их на ощупь. Запальные трубки были на месте, короткие, с грубым фитилём. Нужна была искра.

Действуя с почти машинальной точностью, он воткнул один из зарядов вертикально в мягкую землю у основания вала, прямо на пути приближающихся теней. Затем, прикрыв телом слабый свет, дунул на конец фитиля. Уголёк вспыхнул ярко-красным. Николаус поднёс его к запальной трубке. Фитиль, шипя, вспыхнул тусклым оранжевым огоньком и начал медленно, неумолимо тлеть.

Как только огонёк уверенно зацепился, он отполз на несколько метров и прижался к холодному бронзовому лафету «Валькирии», ставшему ему щитом. Руки не дрожали. Внутри была только холодная, кристальная ясность.

Австрийцы, видя, что скрытность потеряна, решили действовать быстро. Одна группа рванула прямо вперёд, к орудию. Они бежали, уже не таясь, тяжёлые сапоги глухо стучали по земле. И как раз в этот момент догорел фитиль.

Взрыв в ночи – это не просто звук. Он разрывает тишину, выбивает из воздуха всё, кроме себя. Ослепительная вспышка на миг вырвала из тьмы сцену в резких, неестественных красках: летящие комья земли, искажённые ужасом лица австрийских солдат в белых мундирах, блик на бронзе «Валькирии». Грохот ударил по ушам, град земли и мелких камешков застучал по лафету. И сразу за вспышкой – свистящий, шипящий звук тысячи разлетающихся во все стороны металлических осколков.

Эффект был ужасающим. Группа, шедшая в лоб, перестала существовать. Те, кто был в эпицентре, были разорваны в клочья. Те, кто с краёв, с воем попадали, прошитые свинцом и железом.

Теперь в лагере началось движение. Послышались крики, топот, лязг оружия. Тревога, поднятая Лейтнером, делала своё дело. Но до их позиции было ещё далеко.

Николаус, не теряя ни секунды, отполз на несколько шагов в сторону. Воткнул в землю второй заряд, на этот раз под углом, в сторону другой группы. Снова раздул фитиль, поджёг запал и откатился под лафет. Второй огонёк замигал в темноте.

Вторая группа, обходившая с фланга, застыла в нерешительности. И тут сработал второй заряд. Он взорвался не так мощно, но его осколки, летевшие веером, накрыли их. Крики боли смешались с паническими командами.

Николаус не стал ждать. Вскочил на ноги, его фигура, освещённая теперь заревом начавшихся пожаров, была видна как на ладони.

– К ОРУДИЮ! – закричал он во всю мощь лёгких, и его голос, хриплый от напряжения, прорвался сквозь общий гул. – ФРИЦ! ЙОХАН! К ПУШКЕ!

Из палатки высыпали его люди, спросонок, в одном белье, но с оружием в руках. Йохан, огромный и грозный даже без мундира, первым сориентировался. Он увидел бегущие в панике остатки австрийского отряда, увидел своего фейерверкера, стоящего у пушки, и всё понял.

– В штыки! Не дать поджечь! – рявкнул он, и его могучий бас заглушил все остальные звуки.

Расчёт, воодушевлённый его примером, бросился вперёд. Фриц, с ножом в одной руке и банником в другой, Курт, Ганс, Петер – все, забыв страх, ринулись на отступающих диверсантов. Завязалась короткая, яростная рукопашная схватка. Но австрийцы, деморализованные взрывами и потерями, уже не думали о нападении. Они думали только о бегстве.

Николаус не бросился в драку. Остался у орудия. Его глаза выискивали других. Враг мог быть не один. И его расчёт оказался прав. С другой стороны позиции, из-за кустов, вынырнули ещё трое. Они несли что-то тяжёлое, тёмное – походную мину или просто мешок с порохом. Их цель была ясна – «Валькирия».

Фейерверкер метнулся к ящику. Третий заряд. Последний. Вонзил его в землю прямо перед лафетом, на пути бегущих. Фитиль в руке почти догорел, остался лишь крошечный тлеющий уголёк. Он судорожно дунул на него раз, другой – и поднёс к запалу. Тот не загорался. Австрийцы были уже в десяти шагах. От отчаяния Николаус ударил фитилём по латунной обойме цилиндра. Искры посыпались, раздалось злобное, сухое шипение, и короткий огненный язык рванул вперёд по запальной трубке. Но вместо немедленного взрыва – лишь густой клуб дыма вырвался из цилиндра. Заряд тлел, но не детонировал. Осечка, промедление в несколько секунд, которых у него не было.

Австрийцы, увидев дым и шипение у самого лафета, в панике метнулись в стороны, бросив свою ношу. Но один из них, самый отчаянный, уже занёс факел над пороховым мешком…

Сбоку, словно из-под земли, выросла тёмная фигура. Это был Фриц. Он, отбившись от своего противника, заметил угрозу. Не раздумывая, швырнул в бегущих тот самый банник. Деревянная рукоять со свистом пролетела в темноте и угодила солдату с факелом в колено. Тот с криком свалился, факел, описав дугу, упал в грязь и захлебнулся. Последний, оставшись один, замер в нерешительности прямо перед лафетом «Валькирии». В его руках блеснул нож.

Но тут подоспел Йохан. Он не кричал. Просто налетел, как бурый медведь. Его удар кулаком в висок был настолько силён, что австриец отлетел в сторону, ударился о колесо и замер.

Позади них, с опозданием в два удара сердца, наконец рванул тот самый третий, неисправный заряд. Взрыв был глухим и кособоким – большая часть силы ушла в землю, вырыв яму и осыпав всех песком. Но его работа была уже сделана: атака захлебнулась.

К позиции уже бежали поднятые по тревоге солдаты из других подразделений, офицеры. Первым примчался капитан Штайнер, в одном мундире, накинутом на плечи, с обнажённой шпагой в руке. Его волосы, обычно аккуратно напудренные, были всклокочены, но глаза, выхватывающие детали в свете факелов, были ясны и холодны. Он окинул взглядом сцену: разрушенный взрывом участок вала, трупы в белых мундирах, невредимую пушку и стоящего перед ней Николауса.

– Доложите, фейерверкер!

Николаус, всё ещё находясь в том же ледяном трансе, кратко, чётко доложил: о подозрительных звуках, замеченном противнике, поднятии тревоги, применении картечных зарядов в качестве мин, об отражении атаки. Не приукрашивал. Не преуменьшал.

Капитан слушал, не перебивая. Потом подошёл к тому месту, где взорвался первый заряд. Земля была вспорота, вокруг валялись кровавые остатки. Кивнул, лицо его оставалось непроницаемым.

– Потери?

– С нашей стороны – только лёгкораненные, господин капитан. Австрийцев убито, по предварительной оценке, от восьми до десяти человек. Есть пленные. – Он кивнул на того, кого оглушил Йохан, и ещё на пару раненых, которых уже скручивали солдаты.

– Орудие?

– Невредимо. Заряды и порох в безопасности.

Капитан Штайнер медленно повернулся к Николаусу. В его глазах, обычно таких холодных, горел странный, почти одержимый огонь.

– Вы использовали артиллерийские заряды…

– Как мины замедленного действия, господин капитан. Установленные на пути противника. У меня не было возможности произвести выстрел из орудия без риска воспламенения пороха. Это был единственный способ остановить их до подхода помощи.

Наступила пауза. Капитан Штайнер смотрел на Николауса так, будто видел его впервые. Потом негромко, но очень чётко произнёс:

– Инициатива. Смекалка. Хладнокровие. Вы, фейерверкер Гептинг, не просто отличный артиллерист. Вы – солдат. В самом высоком смысле этого слова. Спасли не только свою пушку. Вы, возможно, спасли всю вторую линию от разгрома. Об этом будет доложено полковнику. А сейчас… – он обернулся к подбежавшему лейтенанту, – усилить охрану всех батарей. Проверить периметр. Раненых – в лазарет. Пленных – на допрос.

Когда начальство удалилось, а на позицию пришли санитары и похоронная команда, напряжение наконец начало спадать. Йохан подошёл к Николаусу, положил свою лапу ему на плечо.

– Чёрт возьми, Николаус, – прохрипел он, и в его голосе была неподдельная, почти отеческая гордость. – Ты их… ты их перехитрил, как лиса кур. «Мина замедленного действия»… Да мы бы все сгорели, если бы не ты.

Фриц, весь в грязи и чужой крови, но сияющий, подскочил с другой стороны.

– Профессор! Да ты гений! Я б так никогда не додумался! Швырнуть банник – это я могу. А вот из пороха мину сделать…

Николаус смотрел на своих людей. Они были живы. Все. И «Валькирия» была цела. Только сейчас до него начало доходить, что произошло. Что он сделал. Не просто отбил атаку. А проявил ту самую инициативу, которую так ценили в армии Фридриха. И сделал это, используя знания, которых не должно было быть у простого фейерверкера XVIII века. Знания о минно-взрывном деле.

Он медленно опустился на ящик со снарядами. Руки начали дрожать. Поздняя реакция. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и лёгкую тошноту.

– Всем спасибо, – сказал он тихо. – Вы все действовали правильно. Особенно ты, Йохан. И ты, Фриц. С банником – это было вовремя.

Николаус посмотрел на восток, где небо уже начало светлеть, окрашиваясь в грязно-серые тона. Ночь заканчивалась. Вылазка была отбита. Но он знал, что это только начало. Осада будет продолжаться. И враг, получив такой урок, станет ещё хитрее и опаснее.

Но сейчас, в этот предрассветный час, они выстояли. И в этом был главный итог этой страшной, кровавой ночи.

Глава 40. Случайная встреча

Утро после ночной вылазки пришло с дождём. Не яростным, косым ливнем, а мелким, нудным, бесконечным дождём, который не падал, а словно висел в воздухе, пропитывая насквозь мундиры, кожу, душу. Он превращал лагерь в море липкой, серой грязи, в которой утопало всё: палатки, орудия, люди. Воздух стоял неподвижный, насыщенный запахом сырой шерсти, мокрой земли и подспудной, неистребимой вонью гниющей плоти – не столько от вчерашних трупов, сколько от вечного, фонового смрада осады, где смерть была не событием, а состоянием.

Приказ пришёл в середине утра, когда дождь на минутку стих, словно переводя дух. Гонец, бледный и грязный, прошелестел по позициям, передавая на ходу: «Раненых с передовой несут в тыл! Не хватает рук! Артиллеристам – выделить людей для помощи!»

Николаус, стоявший под навесом у «Валькирии» и писавший в потрёпанную полевую книжку отчёт о ночном происшествии, поднял голову. Его собственный расчёт был цел, но многие другие – нет. Штурм в проломе продолжался, превратившись в бойню местного значения. Раненых оттуда таскали уже третий день, и поток, казалось, только возрастал.

– Йохан, Фриц – со мной, – сказал он, не раздумывая. – Курт, остаёшься за старшего. Следи за позицией.

Товарищи пошли, не спрашивая.

Дорога от артиллерийских позиций к перевязочному пункту, устроенному в полуразрушенном амбаре на окраине бывшей деревни, была адом. Грязь не просто глубокая – коварная, засасывающая, местами по колено. Они шли, спотыкаясь, среди такого же потока: носильщиков с окровавленными носилками, солдат, бредущих в одиночку, прижимая к груди перевязанную руку или хромая, священников с потухшими лицами, маркитантов, сновавших, как крысы, в поисках лёгкой добычи среди страданий.

Чем ближе к амбару, тем гуще становился воздух. Не только от дождя. От запаха. Сначала – просто сырости и гнили. Потом к нему примешивался сладковатый, тошнотворный запах плоти. Следом – резкий, химический дух уксуса и неочищенного спирта, которым пытались заглушить остальное. И поверх всего – запах человеческого пота, страха и боли. Это был не один запах, а многослойная, густая атмосфера страдания, в которую они вступали, как в тёплую, отвратительную воду.

Амбар, огромное, тёмное строение с проваленной крышей, накрытое теперь парусиной, стонал, как раненый зверь. Гул голосов – криков, отрывистых команд – вырывался наружу, смешиваясь с шумом дождя. У входа, превращённого в грязную лужу, стояла толчея. Носильщики пытались протолкнуть носилки внутрь, санитары сортировали входящий «материал» с бесстрастной, уставшей жестокостью: «Этот – в левый угол, там фельдшер… Этот – в правый, к офицеру… Этого – на улицу, под навес, ему уже ничто не поможет…»

Николаус с трудом протиснулся внутрь. То, что он увидел, на мгновение лишило его дыхания. Он уже видел ужасы поля боя. Видел разорванные тела. Но это… это было нечто другое. Конвейер страдания.

Помещение амбара, слабо освещённое коптящими сальными свечами и пробивающимся сквозь дыры в парусине серым светом, было разделено на условные сектора. В одном – на соломе, прямо на земле, лежали десятки раненых. Они лежали так близко друг к другу, что санитарам приходилось переступать через людей. Кто-то стонал, плакал, просто смотрел в потолок пустыми, стеклянными глазами. Воздух дрожал от этого непрерывного, полифонического гула боли.

В другом конце, за грубо сколоченным из досок столом, работали врачи и фельдшеры. Там свет был ярче, лилась кровь уже не стихийно, а целенаправленно – под ножами и пилами. Звуки оттуда резкие, отрывистые команды, скрежет инструментов, иногда – короткий, пронзительный вопль, который тут же глушился.

Йохан и Фриц, вошедшие следом, замерли, поражённые. Даже Йохан, видавший виды, побледнел.

– Матерь Божья… – прошептал Фриц, и в его голосе не было ни панибратства, ни бравады. Лишь чистая, животная тошнота.

К ним подскочил замученный санитар, юноша с лицом, испачканным кровью и грязью.

– Вы с артиллерии? Помогать? Тащить? Берите вот эти носилки, там у входа двое с передовой, помогите донести до стола! Быстро!

Они бросились выполнять. Вынесенные наружу носилки были заняты. На них лежал молодой гренадер. Его нога ниже колена была превращена в кровавое месиво с торчащими белыми осколками кости. Он был в сознании. Глаза, дикие от боли и ужаса, метались, цепляясь за лица Николауса и Йохана.

– Не бросайте… ради Бога… – хрипел он, хватая Йохана за рукав окровавленной рукой.

– Не бросаем, – глухо ответил Йохан. – Держись, воин.

Они подхватили носилки. Вес был велик – парень был плотный и высокий, – нести его по грязи, спотыкаясь, стараясь не трясти, было мучительно. Они внесли раненого в ад амбара, пробираясь между телами, к тому самому столу, где стоял, склонившись над другим несчастным, пожилой врач с окровавленным фартуком.

– Куда? – рявкнул он, даже не поднимая головы.

– Нога, раздроблена, – отчеканил Николаус.

– На столе нет места. Положите рядом. Ждите. Или идите за следующим.

Они опустили носилки на пол, рядом с другими такими же. Гренадер стиснул зубы, сдерживая стон. Николаус хотел уже отвернуться, чтобы идти за следующим, но что-то заставило его задержаться. Он посмотрел на этого парня, на его искажённое болью лицо, и увидел в нём не австрияка или пруссака, а просто человека, который страдает.

И в этот момент из-за спины врача появилась она.

Сначала он увидел только руки. Женские руки. Нежные, с тонкими, изящными пальцами, но сейчас по локоть в крови. Руки двигались быстро, уверенно, без суеты. Прижимая окровавленную тряпку к ране на груди того, кто лежал на столе, пока врач накладывал шов. Потом она повернулась, чтобы сменить воду в тазу, и он увидел её лицо.

Казалось, весь грохот войны и смрад этого места разом выхолодило из воздуха. Мир, который секунду назад давил на виски гулкой тяжестью, сжался до тихой точки. До этого лица.

Её нельзя было назвать красавицей в привычном смысле. Лицо было бледным, усталым, с тёмными кругами под глазами от бессонных ночей. Волосы, тёмно-каштановые, были убраны под простой белый чепец, из-под которого выбивались влажные от пота прядки. Но в этом лице, в этих больших, серых, невероятно спокойных глазах, было что-то, что перевернуло всё внутри Николауса. В них не было ужаса, отвращения, той профессиональной отстранённости, что была у врача. В них было… милосердие. Глубокое, тихое, деятельное милосердие. И невероятная, стальная внутренняя сила.

Она закончила с тазом, вытерла руки о фартук и обернулась. Её взгляд скользнул по лежащему на полу гренадеру, потом поднялся и встретился со взглядом Николауса.

Время остановилось.

Шум амбара, стоны, крики, запахи – всё это отступило, растворилось, остались только эти серые глаза, смотрящие на него с бездонной, усталой печалью и… пониманием. Она видела его мундир, фейерверкерские галуны, лицо, покрытое грязью и копотью. Она видела в нём солдата. Но в её взгляде не было ни осуждения, ни страха. Просто признание. Признание того, что он тоже часть этого кошмара, но пришёл сюда не убивать, а помогать.

Этот взгляд длился меньше секунды. Но в нём поместилась целая вечность. Молчаливое вопрошание: «И ты через это прошёл?» И молчаливый ответ: «Да. И ты тоже».

Потом она опустила глаза, наклонилась к гренадеру. Её голос, когда заговорила, был тихим, низким, удивительно мелодичным, даже сквозь усталость.

– Как звать, солдат?

– Франц… – прохрипел гренадер.

– Держись, Франц. Сейчас поможем. – Она ловко, почти нежно, разрезала ножницами его штанину, обнажая ужас раны. Даже видя это, её лицо не исказилось от отвращения. Оно оставалось сосредоточенным, почти нежным. – Сейчас, сейчас, немного потерпи…

Она работала, а Николаус стоял и смотрел. Не в силах оторваться. Смотрел, как её окровавленные пальцы, такие хрупкие на вид, перевязывали рану с уверенностью хирурга. Как она говорила с раненым, успокаивая его, и в её голосе была такая твёрдая, материнская нежность, что даже тот, казалось, чуть расслаблялся.

Йохан толкнул его в бок.

– Николаус, идём. Надо ещё.

Он вздрогнул, словно очнувшись от сна. Да. Надо. Надо идти. Тащить следующих. Но ноги словно приросли к месту.

Незнакомка подняла голову, закончив перевязку Францу, и снова взглянула на Николауса. На этот раз в её глазах мелькнуло что-то вроде… благодарности? За то, что принесли? Или просто за то, что он здесь, в этом аду, пытается делать что-то человеческое?

– Спасибо, – тихо сказала девушка, и это было обращено прямо к нему.

Он не нашёл слов. Просто кивнул, глупо, неловко, и отвернулся.

Они вышли на улицу, под холодный, пронизывающий дождь. Воздух, несмотря на вонь, показался свежим после той плотной атмосферы страдания.

– Ну и вид, – пробормотал Фриц, отряхиваясь. – Ад кромешный. И эта женщина… как она там выдерживает?

– Сильная, – глухо сказал Йохан. – Таких мало.

Николаус молчал. Он шёл обратно к позициям, но мысли были не с ним. Они остались там, в душном амбаре, у стола с телами, рядом с парнем по имени Франц и… с ней. С её серыми глазами, в которых была вся скорбь мира и вся его немыслимая, несгибаемая нежность.

Он был солдатом. Привык к жестокости, грохоту, смерти. Научился отключать чувства, чтобы выжить. И думал, что уже ничего не может пробиться сквозь броню равнодушия, которую он на себя напялил. Но эти несколько секунд, этот взгляд… они пробили брешь. Небольшую, тонкую, но брешь. Внутри проснулось что-то давно забытое, ещё из прошлой жизни. Не жалость даже. Что-то большее. Признание, что даже в самом центре безумия, среди крови и гноя, может существовать такая чистая, мощная сила – сила сострадания. Которая не сражается, а лечит. Не убивает, а спасает. И эта сила была воплощена в хрупкой женщине с усталым лицом и окровавленными руками.

Он не знал её имени. Не знал, откуда она. Была ли она местной, мобилизованной в санитарки, или монахиней, или просто женщиной, которая не смогла остаться в стороне. Это не имело значения. Имело значение только то, что она была. Что в этом аду нашёлся островок не просто человечности, а какой-то высшей, святой. И он, Николаус, только что коснулся его края.

Весь оставшийся день, выполняя рутинную работу на позиции, проверяя орудие, отдавая приказы, он ловил себя на том, что мысли снова и снова возвращаются к тому амбару. К её лицу, рукам, голосу. Это было навязчиво, почти болезненно. Как будто в его чёрно-белый, пропахший порохом мир ворвался яркий, нестерпимый луч света, и теперь от него не получалось избавиться.

Поздно вечером, когда дождь наконец прекратился и в разрывах туч показались редкие, холодные звёзды, Николаус стоял на своём посту и смотрел в сторону, где должен был быть тот амбар. Он ничего не видел, кроме тьмы. Но чувствовал, что она там. И сейчас, наверное, работает. Перевязывает, успокаивает, борется со смертью за каждую жизнь.

И впервые за долгие месяцы, с того самого момента, как он очнулся в этом прошлом, Николаус почувствовал нечто, отдалённо напоминающее… надежду. Не надежду на возвращение. Не надежду на конец войны. Маленькую, личную, почти стыдную надежду. Надежду на то, что, возможно, он когда-нибудь снова увидит её. Не как солдат, носильщик, а просто как… человек. Чтобы сказать ей… что? Он и сам не знал. Просто сказать что-то. Поблагодарить. За то, что она есть. За то, что она напомнила ему, что помимо войны, помимо смерти, существует ещё и это. Существует жизнь. И милосердие.

Он вздохнул. Ночь была долгой. Война – бесконечной. Но теперь в его внутреннем мире появилась новая точка отсчёта. Не поле боя, не лафет пушки, не запах пороха. А тихий голос в гулком амбаре, говорящий: «Держись, Франц. Сейчас поможем».

И этого, как ни странно, было достаточно, чтобы сделать следующий день немного менее невыносимым.