Текст книги "В плохих парней не влюбляются (СИ)"

Автор книги: Даша Коэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

Глава 25 – Муля, не нервируй меня!

Марьяна

Это шутка такая?

Или у меня начались галлюцинации?

Да вроде бы нет. Я сделала шаг назад, пару раз моргнула, искренне надеясь, что картинка перед глазами зарябит и смажется. Но нет. Передо мной все так и стоял собственной омерзительной персоной Каха Царенов. И не один, а с веником. И незамутненной верой в глазах, что он в очередной раз самоутвердится за мой счет.

Я даже смогла улыбнуться, поражаясь этой крышесносной непосредственности.

Нет, ну это надо же. Еще пару часов назад я у него была блохой, которую нужно было травить ядовитым дихлофосом. А теперь полюбуйтесь: царь-батюшка снизошел со своего недостижимого Олимпа до серой и убогой дочери продажной женщины.

Воистину, как были феерично и непостижимо устроены больные мозги мажоров. Нормальным людям этого никогда не понять. Вот и я не собиралась этого делать. Хотя четко осознавала, зачем полугрузинский выхухоль тут нарисовался так, что не сотрешь.

Стебануть ему меня нужно было. Кровь из носу!

А потом ржать надо мной коллективно и с улюлюканьем.

И знаете, наверное, я бы устроила ему веселые старты и бег с препятствиями на диком термоядерном ускорении. Но я была так эмоционально вымотана сегодняшним днем, что мне было тупо лень тратить последние резервы душевных сил на такое дерьмо, как Царенов.

Хотя назвать меня невозмутимой скалой можно было разве что только с огромной натяжкой. Мне было больно смотреть на него. Вот такого идеального венценосного небожителя – рост, выправка, стать, смазливое лицо и чистая вера в то, что этот мир обязан крутится в ту сторону, в которую он пожелает. И я в том числе.

Во мне кипела раскаленная ярость и изматывающая обида. И запредельная усталость. Наверное, именно из-за нее, я лишь усмехнулась, а затем кивнула и плюхнулась на лавку, приготовившись выслушать этого бессовестного человека. А там уж в последний раз высказать ему все, что я о нем думаю.

И наконец-таки поставить точку в этом театре одного актера.

– Вау! Какие люди и без охраны ходят. Ты недоговорил что-то, Каха? Или лично нужно было что-то доставить? Ну, давай, обменяемся любезностями, да разбежимся, – дурашливо поиграла я бровями, вытягивая вперед гудящие от перенапряжения ноги и складывая дрожащие руки на груди.

И он начал говорить.

Прям вот с места и в карьер. Полетела душа в рай. Про Лолу какой-то словесный понос понес. Про телефон свой многострадальный. Что гадости обо мне вообще все не он написал. Представляете?

– Серьезно, что ли? – покачала я головой.

И да, серьезно!

Мол, пока касатик мыльно-рыльные процедуры наводил у себя в берлоге, у него, бедолажки, выкрали мобильный и опорочили. А так-то он ангел безгрешный. И вообще, ни в чем не виноват!

Шок-контент!

– Офигеть! Вот это да…, – поджала я губы.

А Царенов будто бы и не замечал, что меня потряхивает от злого сарказма. И все не затыкался. И каждое его лживое слово было, словно смачный плевок мне в душу. Он явно держал меня за конченую дуру и искренне верил, что я с аппетитом слопаю все то дерьмо, что он на меня вывалил. Так еще и добавки попрошу.

И я закончилась. Где-то вот как раз на том самом месте, где этот парень начал лить грязь на Толмачеву и именно ее обвинять во всех смертных грехах.

И я просто подняла ладони вверх, призывая его закрыть рот. А затем не выдержала и рассмеялась. В голос просто. Я понимала, что это была уже своеобразная истерика, но, черт возьми, сколько можно было надо мной издеваться?

Сначала этот урод попытался запудрить мне мозги и соблазнить, имея за спиной самую настоящую невесту.

А потом, когда у него ничего не получилось, решил включить обиженку, которому не купили новую игрушку, и устроить мне травлю. Да не простую, а с подвыпердвертом, приплетая сюда мою маму. И сделал он это банально потому, что мог себе это позволить. А еще потому, что точно знал – ему за это ничего не будет.

Скотина!

– Каха, подожди! У меня есть уточняющий вопрос.

– Да? – кивнул он, впиваясь в меня таким тяжелым взглядом, что у меня от него всю с ног до головы обсыпало колючими мурашками.

– А вот ты мне скажи, Лола – она все-таки невеста твоя или как бы не очень?

– Уже нет, – рубанул он рукой в воздухе.

– Но была? – прищурилась я на один глаз, стараясь изо всех сил говорить ровно и не захлебываться негативом, который во мне бурлил, словно раскаленная лава в жерле вулкана.

– Была.

– Вот тебе и раз, – хлопнула я в ладоши.

– Мара…, – сделал он шаг ко мне ближе, понимая, куда меня несет, но я не планировала больше слушать его детский лепет.

– Нет уж, погоди, Царенов. Гляжу, ты жив, здоров и в меру упитан. Руки и ноги на месте, глаза тоже и даже ногти целы – никто их не выдирал и иголки под них не засовывал. А это, что значит? Это значит, что никто тебя не пытал, когда ты давал свое согласие на это ваше высокоранговое супружество. Верно? Взял и сказал всем, что возьмешь Лолу Толмачеву в жены и будешь уважать ее, ценить, как любой свой выбор. Ну, я это так понимаю. Или в вашей мажорской тусовке все иначе? Ах, да, вижу, что иначе. Только вот, походу, ни я, ни Лола были не в курсе всех этих правил без правил.

– Я тебе все объясню! – нахмурился он.

– Что именно? Что ты феерически переобулся в воздухе, потому что меня увидел и моментально занемог от любви, да? Втрескался – не оторвать, за несчастные, сколько там, две недели? Не смеши мои тапки, они и так смешные, Каха!

– Все не так! – нервно потер он ладонью лицо.

– Ах, не так? Значит, это в твоем стиле унижать Толмачеву каждый раз, когда у тебя при виде симпатичной мордашки в паху засвербит? Ну, да. Ну, да. Даже если ты не врешь, чему я, конечно же, не верю, то я могу понять эту бедную девчонку, которую угораздило стать твоей невестой. Ты же просто систематически ее доводил своими изменами, издеваясь над ней и убивая ее гордость. Потому что тебе приспичило, да, Каха? Захотелось! Прижало!

– Я ей говорил, что…

– Что? – с рыком перебила я его и взвилась на ноги. – Что позабавишься за мой счет и снова вернешься к ней под юбку? Типа, как: не переживай, Лола, эта блондинка – просто постельный эпизод. И вообще, хороший левак укрепляет брак. Так, Царенов?

Марьяна

– Какого хрена ты несешь? – гаркнул он, пытаясь подступиться ко мне, но я выставила перед собой руки, не давая и шагу ближе сделать.

Пусть только попробует! Моя выдержка и так трещит по швам!

– А ты? Тебе с ней, как с дерьмом можно обращаться, а она должна была все молча терпеть? Да пошел ты! И все эти жалкие оправдания унеси с собой, а затем утрамбуй их хорошенько в свой бессовестный царский зад!

Внутри меня бушевал настоящий двенадцатибалльный шторм. Я ненавидела его! Ненавидела так сильно, что хотелось ударить. По смазливому лицу. До крови! Чтобы он хоть немного почувствовал то, что чувствуют люди, с которыми он играл в свои жестокие игры.

Но больше всего я ненавидела себя. За то, что когда-то позволила ему приблизиться. За то, что разрешила этим идеальным губам целовать меня. За то, что где-то в самой глубине души, под слоем ярости, я верила, что в этом парне есть что-то хорошее.

Я снова рассмеялась.

– Боже, какой же ты жалкий, Каха. Ты просто ходячий мем! Ты облил дерьмом девчонку, которая поверила, что твое мужское слово, что-то да значит. А потом облил дерьмом меня. Просто потому, что ущемился. Маленький обиженный мальчик решил поставить наглую строптивую девчонку на место и организовал ей публичную порку. Думаешь, я не знаю, что та анкета на сайте и аукцион по продаже моей девственности – это тоже твоих рук дело?

– Чего? – вытаращил Царенов на меня глаза, да так натурально, что я поразилась его актерскому мастерству.

– Проснись, Каха, ты обосрался! Тебя слили, как воду в унитазе!

– Я, по-твоему, совсем, что ли, конченый урод? – огрызнулся парень, а я окончательно вызверилась.

– Да! Ты! Конечный! Урод! – закричала я, выплескивая все свое бешенство и обиду. – Чего ты приперся сюда с этими трупами цветов, а? Давай, говори, чего тебе надо от меня? Чтобы я переспала с тобой? Сколько раз, м-м? Один? Пять? Десять? Сколько мне необходимо это сделать, чтобы ты закрыл свой гребаный гештальт и наконец-то отстал от меня?

– Успокойся, – попытался он схватить меня за руку, но я лишь хлестко отбила его конечность и оскалилась.

– Да пошел ты, Царенов! Я лучше сдохну, чем опущусь до твоего уровня, ясно? Пусть меня хоть каждый день обливают помоями в ваших этих чатиках, но я никогда даже близко не посмотрю в сторону тебя и тебе подобных! Просто потому, что ты – не мужик! Ты – пакость! Ты – паразит! Ты…

Договорить я не успела.

Меня перебил мат. Громкий! Трехэтажный.

Наконец-то этого мажористого божка доставили мои речи.

А потом Царенов смачно швырнул букет в урну и рассек ладонью воздух, заставляя меня замолчать.

– Да все с тобой понятно, Крапивина, можешь дальше не рвать глотку.

Мы врезались друг в друга глазами. Я – устало. А он – в бешенстве и с противной, циничной усмешкой. И то, что он наговорил дальше, просто вынесло меня в астрал, заполняя душу вязкой, стылой, перебродившей жижей острого разочарования. И да, я знала, что он вот такой – пустой. Но увидеть его истинное лицо было…

Почему-то почти невыносимо.

– А, знаешь, да, – рассмеялся он, а затем принялся с ядом цедить слово за словом, – живи теперь с этим. Я хотел тебя, Марьяна. И почти получил. С полпинка вообще, если бы тогда нам не помешала Вероника. Я бы тебя трахнул прямо там, стоя у стены в душевой.

– Ну ты и мразь, Царенов! – покачала я головой,

– Зато честный. Или что, разве ты не этого хотела, м-м? Конечно, этого, иначе ты бы не кончала на мои пальцы, – он издевательски ощерился мне в лицо, а у меня горло забил огромный, горький ком, который не давал мне вздохнуть полными легкими.

Я дернула плечом и хотела было уже обойти его по широкой дуге и скрыться, но жесткие пальцы впились в мою руку, а потом меня с силой впечатали в холодную металлическую дверь подъезда. И лицо парня, злое и взмыленное, с расширившимися зрачками оказалось всего в паре сантиметрах от моего. Пока он и вовсе не боднул меня лбом.

А мне дурно стало, потому что мы задышали с ним одним на двоих воздухом. Горячим. Тяжелым. Токсичным!

– Куда побежала, красотка? Я ведь еще не всю честность на тебя излил.

– Отвали, – брыкнулась я, но он только сильнее прижал меня своим поджарым, тренированным телом. Почти двухметровая туша полностью накрыла меня, не оставляя ни единого шанса вырваться.

– Нет уж, мы договорим!

– Сволочь!

– Еще какая, – прошипел он, а затем преступно медленно, но неотвратимо и с улыбкой маньяка, сократил расстояние между нами и куснул меня за губу. А затем просто взял, пришпилил меня за шею и подбородок, заставляя запрокинуть голову.

И накинулся в каком-то диком поцелуе, от которого у меня перегорели последние предохранители на моей многострадальной выдержке.

И да. Да, черт побери!

Он силой заставил меня открыть рот, а затем языком над ним надругался. Грязно! Жестко. Бесстыже! Глубокими, влажными толчками он снова и снова мучил меня. Рычал! И все продолжал издеваться надо мной. Накачивал своим запахом и вкусом.

Кофе. Корица. Ненависть!

Я пыталась вырваться. Отвернуться. Ударить его.

Честно! Пыталась! И возможно, что-то бы да получилось, если бы меня не трамбовали пахом в дверь, полностью обездвижив. Если бы он не трогал меня везде. Если бы не стонал мне в рот, явно наслаждаясь этим оскорбительным процессом.

И слезы унижения и злости почти хлынули из моих глаз.

Почти…

А потом этот демон все-таки оторвался от меня. Облизнулся с улыбкой победителя. А затем снова наклонился ближе и буквально прорычал мне в лицо:

– Вот тебе еще одна правда, детка – первым здесь буду только я. Уяснила? Есть контакт? Нет? Ну, плохо, потому что, чем быстрее до тебя это дойдет, тем лучше. И нет – права выбора у тебя тоже нет, Мара. Или я. Или никто. Я все сказал.

Выдал всю эту возмутительную ересь, а затем резко от меня отлепился и устремился прочь. Прыгнул в свою тачку и с пробуксовкой, газуя, вылетел с моего двора. А я осталась стоять, тереть рукавом губы, которые он испачкал, и думать лишь об одном.

Обломится!

Глава 26 – А по мне – так одной лучше! Хочу халву ем, хочу пряники!!!

Марьяна

Я знала, что это было затишье перед бурей.

Сердце где-то за ребрами валялось в ауте. Мозги ушли на перезагрузку. Легкие тяжело и надсадно качали кислород. А я сама планомерно отсчитывала ступени, поднимаясь на свой этаж, проигнорировав лифт.

Мне было нужно это бесцельное перебирание ногами…

Чтобы перетерпеть!

Горящие губы. Афтершоки того, как Царенов трамбовал меня в холодный металл двери своим горячим телом. Его запах, что заставил мои рецепторы слететь с катушек. Его вкус, что я ненавидела…

Уже будучи в квартире, разделась. Разулась. С психом! Прошлепала босыми ногами на кухню и рухнула на табурет, мысленно перематывая в голове все события этого безумного дня. Выпила чашку пустого чая. Заторможенно прикоснулась к своим саднящим губам, да так и зависла во времени и пространстве.

Вздрогнула только тогда, когда домой вернулась мама.

У нее сегодня был частный урок, пропустить который она не могла, а потому сразу после моей победы на татами, родительница горячо меня поздравила и убежала заниматься со своим учеником. Мама преподавала французский язык, имея собственную небольшую частную школу в этой сфере. Не то, чтобы это был прямо какой-то фееричный бизнес, но наша семья благодаря этому делу уже много лет оставалась на плаву.

– Мару, детка, я вернулась! – пропела родительница из коридора.

– Я на кухне, – крикнула я, щелкая чайником.

А затем полностью сосредоточилась на болтовне матери, которая, на мое счастье, не заметила, что у меня что-то случилось. Она была настолько легкой и поверхностной, что никогда не видела дальше собственного носа.

– Ты чего такая квелая у меня, м-м?

– Просто устала после соревнований, – пожала я плечами.

– Оно и понятно, – улыбнулась мама, принимая мои слова за непреложную истину. Верить им было удобно. Но я на нее за эту бытовую слепоту не обижалась. Наоборот! Ну, потому что, чем она могла мне помочь, если уж так посмотреть?

С оханьем, аханьем и горестным заламыванием рук я бы и сама прекрасно справилась.

Но она меня отвлекала. Рассказывала что-то о своей работе. О планах на следующую неделю. О том, что нам надо наконец-таки завести кота. А лучше двух. А потом, когда темы для трескотни моя мама исчерпала, то предложила мне завалиться вместе с ней на диван, где бы мы могли посмотреть какой-нибудь глупый сериал.

Я возражать не стала.

Казалось, что только это мне и было сейчас нужно – укутаться в плед, свернувшись в позу эмбриона, и уйти в режим ожидания, пока тело не перестанет мелко трясти от деструктивных, непонятных мне чувств. Пока в душе не осядет ил острого разочарования. Пока нервы не перестанут звенеть, оглушая меня.

Пока я снова не стану прежней Марьяной Крапивиной, той, которой было все равно, что о ней подумают окружающие. В особенности, всякие бессовестные и бесстыжие мажоры, которых я совершенно точно не переваривала на дух.

И был сериал. Какой-то…

Кажется, я даже с мамой обсуждали его сюжетные повороты. Улыбалась на смешных моментах. Злилась на несправедливых. Вроде бы. Но это не точно…

А потом, когда стрелки часов перевалили за девять вечера, она уснула. Я поняла это по тому, как посреди очередной серии ее тело дернулось, а она сама судорожно что-то пробормотала во сне. Я же с облегчением выдохнула, радуясь, что мне не нужно будет больше корчить из себя заинтересованного зрителя.

Мне было все равно.

Я выключила телевизор. А затем, казалось бы, бесконечную вечность пялилась в темный экран, ощущая, как за ребрами у меня невыносимо что-то воет. Свербит. Ноет! Я даже встала с дивана, пошаркала до кухни и отыскала в домашней аптечке обезболивающее. Выпила его поспешно, а затем опять прилегла рядом со спящей родительницей, ожидая, когда же подействует спасительная пилюля.

Но время шло.

А мне будто бы становилось хуже.

«Первым здесь буду только я».

От этого яркого, хлесткого воспоминания меня тут же бросило в жар. Затем также резко в холод. Зазнобило. А через секунду тело вновь окатило крутым кипятком.

Да что же это такое, а?

И не знаю, куда бы меня это странное состояние привело, если бы мой телефон внезапно не завозился, объявляя, что мне звонит какой-то незнакомый номер. С тремя шестерками на конце.

Разумеется, я скинула вызов.

Раз. Другой. Третий. На четвертом я была уже практически убеждена, что это мажористое недоразумение что-то забыло мне высказать и теперь решило домогаться до меня таким убогим образом, дабы окончательно выпить мне всю кровь и изговнякать вечер.

Вообще, у Царенова к этому делу наблюдался неоспоримый талант.

Но ведь и я была не пальцем деланная, а потому зарычала, наполняясь под завязку чистой яростью. Слетела с дивана пулей и бросилась в свою комнату, чтобы очередной гавкатней с полугрузинской ошибкой природы не разбудить мать.

А там уж приняла вызов и рявкнула в трубку:

– Алло?

И тут же скисла, когда услышала тихий, надломленный и явно заплаканный девичий голос:

– Марьяна?

– Да.

– Это Лола. Лола Толмачева. Прости, что звоню так поздно, но мне нужно…

– Что?

– Мне нужно с тобой поговорить. Ты не против?

– Нет. Говори, – ответила я и скосила глаза на часы. Почти десять вечера.

– Не так.

– Что? – недоуменно переспросила я.

– Лично.

– Но…

– Пожалуйста, Марьяна. Это важно! Очень важно! Клянусь, я бы не стала тебе звонить, если бы этот разговор можно было отложить. Я не отниму у тебя много времени, обещаю. Мне нужно-то всего пять минут. Пожалуйста…, – ее голос то и дело срывался в истеричные нотки.

Я нахмурилась и потерла лоб ладонью.

– Лола, послушай…

– Говори адрес, и я приеду, – всхлипнула она, и я поняла, что если не уступлю, то мне окончательно вынесут сегодня мозг.

Боже!

– Ладно. Записывай…

– Хорошо, – вновь спокойно выдохнула Толмачева.

Я продиктовала свои координаты и отключилась. А спустя всего лишь двадцать минут получила сообщение с того же номера с тремя шестерками на конце:

«Я внизу. Стою у твоего подъезда. Спустишься?»

– Блин, реально приехала… – тихо выдохнула я.

Лола Толмачева. У меня под окнами. В одиннадцатом часу вечера. После всего этого цирка.

Что ж!

Этот день явно решил добить меня окончательно…

Марьяна

Я не стала заморачиваться с переодеванием. Лишь накинула на домашний спортивный костюм куртку. Сунула ноги в кеды и торопливо спустилась вниз, дабы раз и навсегда поставить точку в этом марлезонском балете. Честно сказать, беседовать с Лолой мне совсем не хотелось, и я прекрасно понимала, что этот разговор мне не сулил ничего хорошего от слова "совсем".

Почему?

Да потому что тут без дополнительных сносок было очевидно, что Толмачева ко мне сунулась из-за Царенова. Из-за кого же еще? Уж точно не чтобы попросить меня дать ей списать алгебру. Ну, камон!

Я нахлобучила на голову капюшон и толкнула тяжелую металлическую дверь подъезда.

Вышла на крыльцо и кивнула девушке, которая тут же ко мне повернулась. Я удивленно вскинула брови, так как лицо Лолы было прикрыто черной медицинской маской.

– Привет еще раз, – сделала она ко мне осторожный шаг, но тут же опасливо заозиралась по сторонам.

– Привет, – кивнула я.

– Холодно, – поежилась Толмачева, сунув руки в карманы своей парки.

– Да, – пожала я плечами.

– Может, сядем где-то в тепло?

Начинается утро в деревне…

– Ты говорила, что не отнимешь у меня много времени, Лола.

– Пожалуйста…, – проскрипела она, а я подавила в себе желание закатить глаза.

Как мне все это дорого!

– Хорошо. На углу дома есть кофейня. Пошли, – дернула я подбородком в нужную сторону и пошагала вперед, не утруждая себя проверками того, следует ли за мной девушка или нет.

Спустя всего две минуты мы уже сидели за столиком в углу заведения и смотрели друг на друга. Толмачева мялась и поправляла волосы, наводила суету, вздыхала чего-то, будто подбирая слова, пока я многозначительно не глянула на часы.

– Не знаю, с чего начать, – покачала она головой.

Я же лишь поджала губы и для себя решила, что выжду еще ровно одну минуту. А там уж если эта девица не выдавит из себя ничего вразумительного, то просто встану и уйду. А она пусть дальше тут сиськи мнет.

– Ладно, – прокашлялась она, – ладно, я вижу, что ты психуешь.

– Славно, – криво ухмыльнулась я.

– Короче, – Толмачева потрясла кистями в воздухе и шумно вздохнула, а затем наконец-то начала говорить. – Начну с матчасти. Не буду врать, я видела то видео в чате. А еще я знаю, где и когда его сняли – на той вечеринке, куда тебя привезли с мешком на голове, чтобы повеселить народ. И конечно же, вызверить твоего брата.

– Брата? – хмыкнула я.

– Да. Я говорю про Стаса Когана. Теперь же все осведомлены, в каком именно родстве ты находишься с небезызвестным Константином Рудольфовичем, – она на секунду всего притормозила и нахмурилась. – Постой. Или ты еще не в курсе, что Каха слил в чат все явки и пароли про тебя и… ну, все остальное?

– В курсе, Лола.

– Что ж, тогда я продолжу…

Она специально сделала эту театральную паузу, на которую я намеренно не клюнула. Лишь ровно смотрела в ее глаза и ждала, что она скажет дальше.

– Стас и Каха еще год назад были лучшими друзьями, Марьяна – прямо не разлей вода. Вместе учились в предуниверсарии, вместе отжигали на полную катушку. Они были так похожи. Как братья-близнецы. Оба красивые, богатые, притягательные, недоступные и… И очень вспыльчивые мальчики.

За ребрами у меня кольнуло. И сразу перед мысленным взором всплыло злое лицо Царенова с воспаленными от ярости белками глаз. Он, жестко удерживая меня рукой за шею, шипел мне, что я, либо стану его развеселой постельной грелкой, либо буду никем – аутом, о которого все кому не лень, станут вытирать ноги.

Либо он. Либо никто.

– Знаешь, а ведь я защищала Стаса, когда случилась та история с его девушкой – Полиной. И вообще, не верила, что так может быть в нашей тусовке. Ты же в курсе, да? Ну, про то, что твой брат поднимал руку на девушек? И не раз…

– И что? – откинулась я на спинку стула.

– Каха тоже его защищал. С пеной у рта даже. Но когда вскрылась правда, притих. И с Коганом все связи порвал, благоразумно надевая белое пальто. Я искренне верила, что в данном конкретном случае поговорка даст сбой. Ну вот эта: скажи мне кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты. А нет…

– Лола, к чему ты клонишь и при чем тут я? – устало вздохнула я и потерла виски.

– Я хочу сказать тебе, Марьяна, что Каха оказался ничем не лучше Стаса.

И в этот самый момент девушка резко стянула со своего лица медицинскую маску, а я охнула. И все потому, что губа Толмачевой была разбита и припухла. На скуле алела свежая ссадина, как от хлесткой пощечины.

– Это сделал он, – прохрипела Толмачева, с трясущимся подбородком, а затем добила, – сегодня. Сразу, как приехал от тебя.

Фант-мать-ее-тастика!

– За что?

– А ты сама, как думаешь, Марьяна? – истерично рассмеялась девушка.

– Я ничего не думаю, Лола, – покачала я головой.

– А зря. Потому что Каха тебя в покое не оставит. И меня не оставит тоже – это факт. Наши родители уже ударили по рукам. День свадьбы назначен. Ведется активная подготовка. В наш союз уже влили тонну бабла, рассчитывая собрать щедрый урожай. У меня нет выбора, понимаешь? Мы все равно поженимся. Без шансов! Уже летом. А потом оба улетим в Сингапур, получать самое престижное в мире образование, которое будет не чета тому, что может дать эта страна. Потому что нашим родителям важны лишь статус и деньги. А вот ты еще можешь спастись.

Я сложила руки на груди и отвернулась, слепо смотря в окно, за которым начал моросить ленивый осенний дождь. А Толмачева все не затыкалась.

– Я не хотела все это афишировать. Не хотела ехать к тебе и все это рассказывать. Но чувство женской солидарности взяло верх, Марьяна. Банально, чтобы ты не стала очередной Полиной Овсянниковой, которую отпинают, как подзаборную псину, просто за то, что она свое отслужила и надоела. А так и будет, если ты подпустишь к себе этого урода, вот увидишь. Потому что всем этим парням законы не писаны. Что Коган, что Царенов, что Исхаков, что Асхадов и вся остальная компания… Их отмажут папы, и концы в воду.

– За что он тебя ударил? – перевела я глаза на Толмачеву, сжимая руки в кулаки и чувствуя, как из глубины моей оглушенной шоком и усталостью души, поднимается термоядерный гриб ненависти и злости.

– За то, что посмела вступиться за тебя, – задрала подбородок девушка. – А еще за то, что пообещала, что солью в сеть кое-какой компромат на Каху, который окончательно прикопает его доброе имя в сырой земле, если он от тебя не отстанет.

– И что это? – прищурилась я.

– Это бомба, Марьяна, – прошептала Толмачева, а затем всхлипнула и прикрыла лицо ладошками.

А в следующее мгновение расплакалась навзрыд.

– Он убьет меня, если я сделаю это! Он меня просто размажет! И никто не поймет, слышишь? Даже мои родители, потому что им все равно! Им плевать! Они меня продали Цареновым со всеми потрохами. Их, кроме прибыли, ничего не интересует. Только бабки, бабки, бабки! Моя мать увидела это и знаешь, что сказала? Что я сама довела Каху до такого поступка! Что это я виновата, а не он!

Она подскочила на ноги и затихла всего на секунду, стирая с щек соленые подтеки слез. А затем сипло из себя выдавила:

– Не будь дурой, Марьяна. Не слушай его сладкие речи – он все время будет мастерски врать тебе. Он будет издеваться над тобой, то притягивая, то отталкивая. И только для того, чтобы ты стала его послушной марионеткой. Скажет "люблю", а затем высмеет тебя на потеху всего института. Извинится, а через неделю снова что-то гадкое отчебучит. И он будет катать тебя на этих эмоциональных качелях до тех пор, пока ты окончательно не свихнешься. Вот что ему по-настоящему нужно от тебя – чтобы ты стала его добровольной рабыней для самоутверждения.

Это было последнее, что она сказала. А затем поспешно выбежала из кофейни. Дверь за ней звякнула колокольчиком. И все стихло.

Я же осталась сидеть на неудобном, жестком стуле.

В моей голове было пусто и гулко. Выло только что-то такое безнадежное, отдаваясь болезненным эхо прямо за ребрами. Слова Толмачевой резонировали по моим натянутым до предела нервам, выдавая какие-то заунывные душевные рулады.

Но я еще не могла их до конца переварить.

Мое серое вещество будто бы наложило вето на то, чтобы я с головой погрузилась в их уродливый смысл. И сейчас я постигала все это дерьмо какими-то гомеопатическими дозами, чтобы не свихнуться вместе с этими безумными золотыми детишками.

К черту!

Я медленно поднялась на ноги. Кивнула бариста, который скупо мне улыбнулся. А затем вышла на улицу, где дождь уже вовсю хлестал по мостовой. Капюшон моментально промок, как и легкие парусиновые кеды. Они тут же набрали ледяной воды.

Но я упорно шагала вперед, прокручивая в голове бесконечный набор колючих фраз.

«Он тебя в покое не оставит…»

«Первым здесь буду только я…»

«Это сделал он…»

«Права выбора у тебя нет, детка…»

«Не слушай его сладкие речи…»

«Я, по-твоему, совсем, что ли, конченый урод?»

«Этим парням законы не писаны…»

Каждый шаг – как по горящим углям. А дальше подъезд. Лифт. Дверь моей квартиры.

Автопилот.

Я скинула с плеч мокрую курту и кеды. Пошлепала в ванную. А там уж планомерно содрала с себя все до последней тряпки и залезла в душевую, где выкрутила краны до упора и задохнулась под обрушившейся на меня холодной водой.

Охнула.

Зарычала.

Но продолжала сидеть там же, обняв колени руками и крепко зажмуриваясь. Ждала. Пока вода постепенно нагреется. Пока станет обжигающе горячей. Пока смоет с меня всю копоть этого дня.

Я ощущала себя испачканной.

Вывалянной в грязи.

Картинки минувшего прошлого калейдоскопом замелькали передо мной: как меня украли в парке, как привезли к Царенову в дом, как он предложил мне деньги за молчание, а потом подкатил ко мне свои бессовестные шары.

Поцелуи под лестницей.

В душевой.

Кофе с утра. Билборды. Букеты. Неоновый след на соседней панельке и такая простая просьба всегда думать о нем.

Угрозы.

Его рука на моей шее.

Разбитая губа Толмачевой.

Все это мерзкой, липкой паутиной облепило меня с ног до головы. Въелось под кожу.

Меня затошнило!

Не знаю из-за чего даже больше.

Может, из-за того, как невыносимо крутило кишки, когда я вспоминала, КАК именно Царенов меня целовал? Как прикасался – будто бы в последний раз? Как всматривался в мои глаза, а мне так отчаянно хотелось ему верить?

Боже…

Ну почему мое сердце не может просто замолчать? Чего оно сжимается так лихорадочно? Чего колотится так громко? От страха? Или от чего-то еще? Какого-то странного, неизведанного мне чувства – тягучего, горячего и постыдного.

Мне было так от него плохо!

Будто бы кто-то невидимый сдавил мне шею своей когтистой лапой. Сильно! На языке почувствовался отчетливый привкус гари. Я пыталась вдохнуть его полными легкими – но тщетно.

А затем я неожиданно даже для самой себя сорвалась.

И из горла вырвался сначала всхлип. А потом и долгий протяжный стон. А там уж я даже не заметила, как из моих глаз полились слезы. Молчаливые. Но такие горькие. Почему-то…

Мне было так обидно!

За себя. За маму.

За свои какие-то совершенно дурацкие надежды.

Боже! Я такая глупая. Такая наивная…

Тело тряслось. Кровь кипела. Нервы рвались.

А я закрыла себе рот ладошками. Но подступившую истерику сдержать уже была не в силах. Наоборот! Я будто бы отпустила себя, обещая клятвенно, что это будет первый и последний раз. Да, сейчас я проревусь, как следует, перегорю, а завтра проснусь с новым силами.

А там уж всем покажу, где раки зимуют.

Просто потому, что должна!

И я выполнила это, данное себе обещание. Было сложно. Но я справилась.

Я месяц за месяцем упорно шла вперед, игнорируя все удары, которые мне планомерно и хладнокровно наносили в спину. Я же четко видела перед собой одну-единственную цель – доучиться этот год.

А там уж я никогда в жизни больше не увижу Каху Царенова. Он уедет за границу учиться в своем крутом институте, женится на своей ненаглядной Толмачевой, и я забуду все это дерьмо как страшный сон.

Господи, пожалуйста, пусть это поскорее уже случится! Прошу…