Текст книги "В плохих парней не влюбляются (СИ)"

Автор книги: Даша Коэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)

Глава 27 – Внимание! Родился нежный и лирический тост!

Марьяна

Когда для меня все изменилось?

Когда уже на следующий день Строгин перед началом занятий собрал большое собрание. Я на него не пошла. Каюсь – было банально страшно. Это я еще с виду храбрилась, что и в институте всю подноготную про мою маму разнюхали и слили в эфир. А как надо было с высоко поднятой головой выйти против глумящейся толпы, так сразу внутри мой стальной стержень дрогнул.

Так было всегда.

Так случилось и сейчас.

Ничего нового по сути. Но почему-то на фоне того, что мое унижение смаковал бы до кучи еще и Царенов, было критически невыносимо. Я представляла, что встречусь с ним взглядами, и меня просто передергивало изнутри от явственного и ядовитого чувства неприятия.

Я сослалась на болезнь. Наврала, не моргнув и глазом. А уже к обеду Рюмка по телефону с упоением рассказывала мне, что общий сбор был, как оказалось, в мою честь:

– Офигеть, Марьяша! Ну ты прям как Сидни Суини*, да?

– Ну, почти, – рассмеялась я, – только она занималась грепплингом**.

– Не знаю, что это такое, но звучит круто! – зашлась восторгом подруга, а затем добавила. – Короче, ты теперь звезда и гордость института – Строгин всех проинформировал, что ты трехкратная чемпионка страны по контактному карате и обладательница черного пояса. Парни гудели от восторга. Зато девчонки притихли на возможный максимум. Но суть осталась одна – теперь ректор будет рвать за тебя пятую точку, так как твое имя на доске почета – это престижно.

– Вау, – без особого энтузиазма потянула я, понимая совершенно точно, откуда дует северный ветер. Константин Рудольфович обложил врагов со всех сторон. Теперь злословить на мой счет стало реально чревато.

Как бы то ни было, тогда от этой новости выиграли все: и вуз, и я, и Юлька, которая ни капельки не постеснялась прятаться за моей "широкой" спиной от своей врагини.

Уже на следующий день я шла на пары с надеждой, что меня все-таки перестанут третировать и дадут возможности спокойно доучиться. И какого же было мое удивление, что так оно и случилось.

Я будто бы стала неприкасаемой.

Все стихло. Шушуканье за моей спиной сменилось осторожным молчанием. Я перестала ловить на себе взгляды, полные брезгливости и насмешливого любопытства. Никто никогда более не посмел даже вскользь при мне упомянуть мою маму и род ее деятельности в прошлом.

Девочки меня откровенно побаивались.

Парни же обходили меня по широкой дуге, будто бы я была заминированной террористкой-смертницей. И даже Каха не посмел более открыть свой грязный рот в мою сторону.

Кто-то бы сказал, что я стала изгоем.

Я же смотрела на это иначе. Позитивно. Я просто существовала в своем мире, на своей орбите. Училась, тренировалась, общалась с Сафоновой, и мне этого вполне хватало, чтобы чувствовать себя как минимум счастливой.

До тех пор, пока глаза не напарывались на янтарный, сверлящий взгляд Царенова…

Не то, чтобы он меня как-то по-особенному триггерил. Пф-ф-ф, нет, конечно. Просто я его полугрузинскую наглую морду на дух не переносила и каждый божий раз, когда видела его, у меня начиналась изжога. И несварение желудка еще тоже. И тахикардия с аритмией…

И головная боль.

Кстати, он так и продолжил крутить роман с Толмачевой. После незначительного разлада у влюбленных снова наступила тишь, гладь, да божья благодать. Они все также сидели вместе за одним столом на большой перемене. Лола по-хозяйски лапала своего парня, взгромоздившись на его колени, и с фонящей гордостью осматривала выводок конкуренток, что, как и прежде, пускали слюни на короля института. Стабильно раз в неделю Толмачева на глазах у восторженной публики совала язык в рот Царенову, а он ее не отталкивал. Наоборот! Очень даже активно обменивался с ней слюной.

А потом исподлобья и тяжело смотрел на меня, как на грязь под своими ботинками.

Ха-ха…

Можно подумать, мне было дела до этих гляделок.

Совершенно никакого!

Мне было плевать на этого хрестоматийного лжеца. Так феерически фиолетово, что сердце каждый раз в его присутствии делало сальто-мортале, устав от этого царского мельтешения в моей жизни. А я сама каждый раз гадала, чего мне хочется сильнее: подойти к Кахе и врезать ему по смазливой роже или больше никогда его не видеть.

Короткая передышка случилась на новогодние каникулы. Мы с мамой, как и планировали, улетели на Мальдивы. Вдвоем. Когана отправиться с нами так и не удалось уговорить. Чему я была несказанно рада, в отличие от моей расстроенной до слез родительницы.

Ее, казалось бы, не радовало ничего. Ни белоснежный пляж с мелким коралловым песком, ни лазурный океан, ни роскошный отель, утопающий в тропической зелени. Ни даже бунгало на воде, где у нас был собственный бассейн и прозрачный пол, через который можно было наблюдать за морскими жителями.

Мать упорно не сдавалась и почти весь отпуск хандрила из-за Константина Рудольфовича.

Я же предпочла не обращать внимание на ее кислый вид. Я брала от этого отпуска все. И расстроилась лишь однажды, когда первого января Сафонова скинула мне пост с личной страницы Толмачевой.

Вот тогда-то я словила тупой удар под дых. Не то, чтобы сильно болезненный. Но неприятный. Просто потому, что смотреть на счастье двух прибабахнутых на голову мажоров мне не очень-то и хотелось в первый день Нового года.

А пришлось.

Две семьи в сборе. Багамы. А вот и Каха в белом льняном костюме. Загорелый до черноты. И руки его обнимали и прижимали к себе Лолу. Они оба белозубо скалились в камеру, да так искренне, что у меня едва ли не случился на этом фоне заворот кишок.

Я отшвырнула от себя телефон, как гремучую змею. А затем бесконечную вечность пялилась на горизонт, переживая внутри себя бурю. Потому что да, видя этих двоих вместе, меня стабильно и в моменте выносило за пределы эмоционального спокойствия. Я ежедневно прилагала тонну усилий, чтобы культивировать в себе железобетонное равнодушие.

Потом видела их вместе – и все.

Меня взрывало от ненависти!

А Лола словно бы специально накидывала говна на вентилятор. Будто бы мне было мало ежедневно в институте смотреть на то, как эти двое лижутся и тискают друг друга, то там, то тут. О, она пошла дальше – и теперь при каждом удобном случае в раздевалках запоем обсасывала со своими подружками, какими эпическими темпами идет подготовка к свадьбе. Я же была вынужденным пассивным слушателем всех этих "занимательных" историй.

– Это случится в Вероне, девочки! Само же бракосочетание пройдет в "Доме Джульетты". Представляете! Мы уже разослали тысячу приглашений, будет весь высший свет. Вот увидите – это будет событие десятилетия. Кстати, я заказала сразу три свадебных платья. И все три отшивают в модных домах Парижа!

Меня тошнило от этой ненужной информации. Но неизменным было одно – я возвращалась домой после учебы и зачеркивала в календаре очередной прожитый в этом аду день. И ждала только одного – чтобы все наконец-то закончилось и весь пафосный мусор исчез из моей жизни.

Только на этом честном слове я еще и держалась.

А уж когда первый курс подошел к концу и последний экзамен был проставлен в зачетку, то едва ли от счастья в обморок не хлопнулась, понимая, что все – я почти отмучилась. Скоро наступит тот день, когда я проснусь с улыбкой на устах, просто потому что буду знать – Каха Царенов остался в прошлом.

А впереди меня ждало только светлое будущее!

О, да!

И так меня бодрили все эти радужные перспективы, что я не заметила, как закрыла сессию на отлично. Коган был рад. А я-то как! Просто порхала, как бабочка!

А затем отправилась с Юлькой выбирать себе платье на потоковую вечеринку первокурсников по случаю окончания учебного года, и чтобы, шагнуть в прекрасную и долгожданную жизнь без Царенова красивой и роскошной.

Я купила себе сногсшибательный наряд цвета нуар. Лиф – полупрозрачный, усыпанный блестящими бусинами. Длинные рукава-фонарики. Пышная короткая юбка, расшитая блестками. И пояс – очень символичный – с массивной кристальной пряжкой в виде часов, словно бы моя жизнь этим вечером разделялась на до и после.

А еще мне почему-то очень хотелось, чтобы Царенов увидел меня вот такой – вышедшей из нашего противостояния без ран и ссадин. Более того – я осталась победительницей. А он пусть и дальше существует в своем прилизанном высокоранговом мире, где все решают деньги, а не человеческое отношение.

И да – вечеринка оказался просто потрясающей – началась живой музыкой и на теплоходе, который весь вечер катал нас туда-сюда-обратно по Москве-реке. А после мы все вместе завалились в ночной клуб, где танцевали и веселились до самого утра.

Именно на этом моменте мы с Юлькой уединились на крыше клуба, переделанной под открытую террасу, где было тихо и безлюдно. Облокотились на поручни и смотрели на то, как солнце облизывало своими первыми лучами сверкающие башни Москва-Сити.

– Надо бы желание загадать, – произнесла Сафонова.

– Да? – удивленно вскинула я на нее глаза.

– В прошлом году на выпускном было пасмурно. И рассвет встретить не получилось. А ведь это традиция. Так что, думаю, можно сейчас компенсировать это упущение, – пожала плечами подруга.

– Что ж…

Я кивнула, а затем широко улыбнулась и честно выдала, ни разу не покривив душой:

– Мне для счастья-то в принципе многого и не надо, Юль. Хватит и того, что уже с завтрашнего дня перед моими глазами не будет мельтешить чванливая рожа Царенова и его преданной фанатки.

– Так у них же свадьба через неделю, а потом они улетят на долгие годы в Сингапур, куда оба поступили в какой-то там крутой-прекрутой университет.

– Скатертью дорога, – фыркнула я.

– Не говори! Отмучились, – подняла ладонь Сафонова, и я тут же отбила ей "пять".

– Аминь!

Юлька рассмеялась. И я вслед за ней. Облегченно. Искренне. Будто бы наконец-то с плеч свалился многотонный груз, который я весь этот долгий учебный год тащила в одиночку.

А затем я явственно ощутила, как чей-то пристальный взгляд скребет мне затылок.

Сердце пропустило удар. Потом еще один.

Я резко повернулась и тут же по телу прокатилась озноб, а за ним сразу и огненная волна мурашек. И все потому, что позади нас стоял ОН – Каха Царенов. Как всегда идеальный до печеночных колик: высокий, поджарый, косая сажень в плечах, на голове короткий ежик темным волос. Руки в брюки. Крутой столичный перец.

И он смотрел на меня так тяжело и с вызовом, что мне тут же стало дурно. Я хотела сразу же отвернуться, но почему-то не смогла. А он отполировал меня своими янтарными глазами, словно наждачной бумагой.

А затем хмыкнул, развернулся и ушел.

А я только тогда выдохнула с облегчением.

– Топай, топай, мальчик…, – пробормотала я себе под нос, затем обняла Юльку и улыбнулась.

Все!

Занавес.

_______

*прим. автора: Сидни Суини – американская актриса. Получила широкую известность благодаря ролям в сериалах «Эйфория», «Белый лотос», «Острые предметы», а также в фильме Квентина Тарантино «Однажды в Голливуде».

**прим. автора: грэпплинг – вид спортивного единоборства, в котором основное внимание уделяется захватам, контролю над соперником и завершению поединка досрочно с помощью болевых или удушающих приёмов (сабмишенов).

Глава 28 – Паки, паки… Иже херувимы…

Каха

Отец орал как не в себя…

Возможно, это в нем говорила горячая кавказская кровь. А возможно, я просто реально охренел. Кто знает. Но результат был на лицо: мой разгневанный родитель поставил меня к стенке и расстрелял.

Ра-та-та-та-та!

Пригрозил, что лишит наследства. Даже пугал тем, что отречется от меня, как от непутевого сына. Или сдаст в психушку, ибо я, видите ли, вдруг начал исполнять какую-то знатную херабору. Ни с того, ни с сего…

Я же исправно слушал поток сознания Шато Царенова. И кивал, пока у меня не затекла от этого нудного занятия шея. Вот только отца несло – не остановить.

– Если все дело в той незаконнорожденной девчонке Когана, то я, клянусь тебе, Каха, что костьми лягу, но перекрою вам весь кислород!

– Если ты опустишься до войны с девочками, папа, – фыркнул я, – то давай сразу договоримся – я тебе больше не сын. И пусть на твоей расчудесной Толмачевой женится кто-то другой. Окей? Все мои слова дошли до тебя и усвоились?

– Смотрю, у тебя голос прорезался?

– Смотрю, ты меня не за того принял. Я не пешка, папа, чтобы меня двигать по шахматной доске, как тебе приспичит.

– У нас с тобой был уговор! – взревел он и так стукнул кулаками по столу, что рамка с нашей семейной фотографией подпрыгнула и упала.

Но меня, честно сказать, все эти показательные выступления нисколько не впечатлили. Меня до сих пор бомбило после встречи с Крапивиной. Я вообще ни о чем не мог думать, кроме того, как сильно ее ненавидел.

За то, что она была такой красивой.

Такой желанной.

И такой мне недоступной.

А-а-а!!!

Я плохой я, видите ли. Обманул ее. Обидел…

Пф-ф-ф! Да я вообще мог в сторону этой бешенной осы не смотреть. Мог! Легко и непринужденно! Сдалась она мне. Что мне девчонок было мало? Вон их, сколько вокруг меня вилось и никто, кроме этой строптивой гарпии, морду лица не воротил недовольно. Наоборот! Как пчелы на мед летели. Сами! И просить их было не нужно.

А эта пусть и дальше выпендривается. И помнит – пока я не разрешу, ни один парень даже близко к ней не подойдет. А если попробует рискнуть здоровьем, то пусть бежит быстро. Без шуток…

Так будет. И не потому, что она мне прям сильно была необходима. Ну точно! Просто это уже был вопрос принципа! Не более…

– Ты вообще меня слышишь, Каха? – гаркнул отец, а я скривился.

Нет, я его не слышал. Я опять не о том задумался. А ведь были вещи намного важнее Крапивиной.

Я прекрасно понимал, что просто так мне свободы не видать. До июля мой старик и Толмачев придумают, каким именно способом мне выкрутить руки. С них станется, пойти даже на жесткие меры, банально потому, что они не привыкли, чтобы их планы кто-то рушил.

Вывод?

Придется терпеть. И исправно врать. Отыгрывать на публику так, чтобы никто даже близко не догадался, что в моей голове зреет простой и незамысловатый план всех поиметь. Во все щели!

Эта была моя цель номер один.

Именно поэтому я под отца в нужных местах прогнулся. И Толмачевой статус моей девушки вернул, попутно трахаясь направо и налево совершенно бессовестным образом. Где и с кого она меня только не снимала. Ревела чего-то даже. Умоляла. Требовала. Увещевала.

Я же пускался во все тяжкие с еще больше прытью.

Мне это стало, будто бы жизненно необходимо.

Но!

Я приходил на занятия, напарывался глазами на равнодушное лицо Крапивиной и словно бы на мине подрывался. Снова. Снова. И снова, черт побери! Уходил в отрыв, маниакально стараясь вытравить эту девчонку из головы. Но чем больше я дихлофосил свои явно поплывшие мозги сексом с другими телками, тем хуже мне становилось.

Когда я понял, что моя фляга феерически подтекает?

О, это случилось в феврале – в День всех влюбленных. Мне не было до этого праздника ровным счетом никакого дела. Одна лишь головная боль, учитывая, что Лола планомерно пыталась выесть мне чайной ложкой мозг, уговаривая пригласить ее на романтическое свидание. Я же лишь отмахивался от нее, как от назойливого и кусачего термита.

А потом бац – и как гром среди ясного неба – я услышал разговор парней с параллели. И каждое их слово будто нашпиговывало меня тротилом. Осталось только чиркнуть спичкой.

– О, ни фига, Темыч, ты кому клубнику припер? Еще и в шоколаде. Дай, попробовать, а?

– Руки убери. Это для Крапивиной. Я ее сегодня на свидание приглашать буду.

И все.

Дальше я уже ничего не слышал. И не видел. Меня накрыло что-то темное, плотное и необъяснимое. И оно совершенно точно требовало крови. Наверное, я даже ощущал, как лопаются капилляры в моих глазах от этого внезапного деструктивного чувства. А еще за ребрами сердце на запредельных скоростях принялось качать вмиг загустевшую от стероидной ярости кровь.

Жесть!

Мне хотелось взять и засунуть гребаную ягоду в задницу этому недоделанному Казанове. А затем хорошенько ее там утрамбовать. И я бы все это сделал. Нет, серьезно! Но благоразумно решил на первый раз парня все же пощадить…

Что я не человек, что ли, а монстр какой-то? Пф-ф-ф…

– Слышь, Темыч, – обманчиво миролюбиво оскалился я, – а как ты с переломанными ногами на свидание идти собрался-то, м-м?

В аудитории после моих слов тут же повисла звенящая тишина. Все уставились на меня с изрядной долей удивления. Все, кроме того сохранившегося и поверившего в себя придурка. А иначе, почему еще он решил, что может трогать то, что принадлежало мне?

Мне одному!

– Каха, – заблеял пацан, – я ж не знал. Я думал, что ты с Лолой.

– Думать меньше надо, Тема, – подмигнул я ему. – А соображать больше.

С того дня в институте укоренилось и проросло знание – Царь пасет Крапиву.

Хотите честно? Я искренне верил, что после этого показательного выступления никто не посмеет даже одним глазом в сторону Крапивиной смотреть. Но нет. На небосклоне моей изрядно нервной жизни появился еще один отважный полупокер. Приперся в институт с букетом под Восьмое марта и давай исполнять.

Ну и как бы сам виноват.

– Вот это веник, Антоха! Высокоранговый. Кому дарить будешь? – терлись на крыльце парни из моей группы. Один из них новенький и глупенький – перевелся к нам всего неделю назад.

– Марьяне с параллели, – восторженно потянул латентный труп, но тут же притих, видя, как пристально я утюжу его многообещающим взглядом.

Конечно, он был еще не в курсе, что Крапивина у нас личность неприкасаемая. Но кто я был такой, чтобы не просветить касатика на этот счет, да?

– Ах, этот Международный женский день, – улыбнулся я, – всех нужно успеть поздравить, всех порадовать. Про тебя, Антош, я тоже не забуду. Подарю абонемент к стоматологу-ортопеду. И не абы какой, а годовой. Прикинь!

И нет, мне не было стыдно за свое поведение. Я бы даже сказал больше – мне было до звезды, кто и что подумает на этот счет. Главное – эффект и результат.

Мара – моя.

Я ее Face ID.

И это не обсуждается!

Если бы мне еще год назад сказали, что я буду отжигать подобную дичь, я бы не поверил. Но тогда я будто бы вошел в какой-то лютый штопор и каждый день только усугублял незавидное положение моих дел.

На неделе меня катало на эмоциональных американских горках раз по десять, не меньше.

Я, то ненавидел Крапивину за то, что она такая…

Такая!

То вдруг оказывался под ее окнами. Стоял, как баран, не в силах сдвинуться с места. Таращился на ту самую металлическую подъездную дверь, рядом с которой несколько месяцев назад насильно ее целовал. И дурел!

А еще понимал или просто чувствовал своей неугомонной пятой точкой, что если еще раз прикоснусь к Маре, то все – тушите свет. Меня уже ничто не остановит. И никто. Всем будет плохо. Мне. Ей. Но я уже не нажму на тормоза.

Я втоплю педаль газа в пол. Пока мы все дружно и эпически не расхреначимся в мясо!

Наверное, только это и держало меня на расстоянии от этой черной мамбы. Как чертов оберег. Между разовым закрытием гештальта и туманным будущим я выбрал второе. Ну и еще, давайте не забывать о том, что я банально оставался на плаву, пока ей тоже было несладко.

Так я думал…

Дебил.

А потом наступила вечеринка по случаю окончания первого курса. Опустим тот факт, что от крышесносного вида Крапивиной в охренительно красивом платье у меня едва ли не вытекли глаза. Перейдем сразу к жареному. К тому, что я под конец вечера изрядно так занемог.

Уже на рассвете, не нашел ее среди толпы народа, что под звучные биты отплясывала на танцполе, и схлопотал небольшой сердечный приступ. А затем, как верный цербер пошел по ее следу. Пока не нашел ее в компании Сафоновой на крыше ночного клуба. И ей, в отличие от меня, было весело на этом празднике жизни.

Пока я метафизически разлагался на атомы, держась от нее на расстоянии, Крапивина строила воздушные замки будущего, воображая, что по соседству не окажется моей персоны.

«Мне для счастья-то в принципе многого и не надо, Юль. Хватит и того, что уже с завтрашнего дня перед моими глазами не будет мельтешить чванливая рожа Царенова…»

Что меня взбесило больше всего в ее словах? Легкость, с которой она их произнесла. И облегчение, которым они были пропитаны. И собственные ощущения – когда ее ликующий голос, словно раскаленная игла, снова и снова вонзался мне под ногти.

Что ж.

Она ведь еще не знала, что я за нас уже все давно решил. Она искренне верила, что завтра наступит новый день, в котором я останусь в прошлом. Она даже не подозревала, что за прилизанным, вполне себе благонадежным фасадом Кахи Царенова скрывался отмороженный на всю голову псих.

И у него для Марьяны Крапивиной были плохие новости.

Очень плохие!

Каха

Что было дальше?

А дальше было лето – быстрое, грязное и с кровавым послевкусием.

Я ведь прекрасно понимал, во что превратится моя жизнь, если я оперативно не избавлюсь от Толмачевой. Причем точку необходимо было ставить сразу жирную и такую безапелляционную, против которой уже не попрешь. Я понимал, что меня за это замучит знатная отдача, но овчинка стоила выделки.

Я сейчас-то от нее не знал, как избавиться.

А что бы было потом, когда бы Лола стала моей женой? Да это бы было равносильно приговору на всю жизнь. Я бы уже не освободился от нее, а если и да, то мне бы это стоило намного дороже, чем сейчас.

Жаль только, что это понимал лишь я один…

Вывод?

Пришлось отжигать на все деньги и как в последний раз.

Готовился я заранее. Свадьба должна была отгреметь в Италии, в Вероне. Когда этот вариант предложила сама Лола, я чуть ли в ладоши не захлопал, понимая, как эпически она мне угодила. Разумеется, после этого ни у кого не возникло никаких вопросов, когда я сказал, что мальчишник буду гулять тоже за бугром.

Ну и как бы…

Смекаете, что я отчебучил, м-м?

Да! Я собрал своих парней. Всех: Асхадова, Бенедиктова, Исхакова и Летова. И улетел, да вот только не в Европу, как всем рассказал. А в Африку! Если быть точнее, то в Танзанию – на Занзибар. Мы сняли там шикарную виллу на берегу Индийского океана и принялись безудержно тусить.

А в день "Х" я записал своей невесте "кружочек", где популярно объяснил, почему ей не стоит грустить из-за того, что она все-таки не станет госпожой Цареновой. Да, я понимал, какая разрушительная цепная реакция последует за моим поступком.

Но разве я один был в ней виноват?

Я пытался все зафиналить мирно. Какие ко мне теперь претензии?

И вот он я – загорелый, счастливый и дурной, лежал в гамаке и напалмом жег все договоренности между нашими семьями:

«Лола, детка, прости, но сегодня я никак не смогу ждать тебя у алтаря. Увы, но у меня на этот счет есть совсем другие планы. Знаю, ты будешь чертовски расстроена и, возможно, даже захочешь поплакать по этому поводу, но я не могу позволить себе испортить твою жизнь. Ведь я не люблю тебя. И ты мне не нужна. Я представляю, что мы будем друг к другу прикованы этим договорным браком и мне становится тошно. Именно поэтому, чтобы спасти нас обоих от родительских амбиций и жажды наживы, я здесь. Далеко-далеко от тебя. А ты там. И сейчас ты пойдешь и придумаешь любую причину, почему свадьба между нами не случится. Верю, у тебя все получится. Удачи тебе! И пока…»

Это был плевок в лицо Толмачева. Жирный. Смачный.

Я прекрасно осознавал, что подобное оскорбление он уже переваривать не захочет.

Так оно и вышло.

Из меня сделали натурального негодяя, который был пойман с поличным накануне свадьбы с другой девушкой. А мне было плевать. Как и на то, что издержки всего этого цирка-шапито закрывала наша семья. Но себя виноватым я не считал, ни капельки. Я широким барским жестом всю ответственность за произошедшее возложил на отца и Толмачева.

Это они были взрослыми, когда принуждали своих ДЕТЕЙ к династическому браку.

Не я.

Так что пусть идут далеко и надолго с претензиями на этот счет. А их было много! Просто овердофига! Прямо как из рога изобилия мне отсыпали. Во-первых, отец от меня отрекся. И лишил наследства. Во-вторых, ко всему, вернувшись из отпуска, я узнал, что все мои банковские карты заблокированы. В моей городской квартире на Якиманке поменяли замки. Машины, разумеется, у меня тоже теперь не было. Я остался гол как сокол.

Что ж…

Думаете, я расстроился? Пф-ф-ф, да уж куда там! Я был свободен – это было намного важнее, чем бусики-трусики! Тем более, я заранее готовился к такому повороту событий, а потому вместо родительского дома я отправился прямиком в квартиру, которая мне досталась от деда и на которую не мог раззявить свою алчную пасть мой разобиженный папаша. Вот там-то я и окопался, планомерно переходя ко второму акту моего, несомненно, феерического плана.

А именно: я не собирался улетать ни в какой Сингапур.

Больше нет.

Я решил остаться здесь. Рядом с Крапивиной и цербером следовать за ней по пятам, пока ей не надоест от меня бегать. И пока она не выкинет белый флаг. А то, что это рано или поздно случится, я даже близко не сомневался.

Все они ломались. До поры до времени…

Что было дальше?

Ну, надеюсь, не стоит говорить, что у отца от такого перестроения маршрута пригорело окончательно? Ибо да! Он-то сидел и ждал, что я прибегу к нему и начну посыпать голову пеплом за совершенный проступок, стану умолять понять и простить. И что я буду валяться в его ногах, упрашивая вернуть мне все преференции мальчика из дома Цареновых и щедрое содержание.

А я вон чего удумал…

Вот и пришлось мне встречать непрошеных гостей. Заявились оба – и отец, и мать. Первый в бешенстве и красный, как рак. Вторая в шоке и бледная, как простыня. И давай меня утюжить…

А я все думал, вот в кого у меня такие дурные гены? Оказалось, что в папку. Потому что тот вообще не терялся и сыпал угрозами на полную катушку и ни в чем себе не отказывая, пока мама сидела напротив меня и пыталась надавить на жалость, стирая с воспаленных глаз скупые слезы.

– Ты рехнулся, Каха! – горлопанил Шато, расхаживая по моей гостиной и зыркая на меня как на врага народа. – Ты с кем решил боевые действия вести, щенок? Со мной? Да я тебя бомжевать заставлю! Мести дворы – вот что станет твоим роскошным максимумом! Думаешь, эта квартира у тебя надолго? Я и ее у тебя отожму! Ты у меня по миру пойдешь, пока не одумаешься! Понятно? Собирайся лучше по-хорошему и лети в Сингапур! И учись там! А нет, так вот тебе мое слово: из вуза тебя вышвырнут и ни один другой во всей стране тебя не примет. Ясно тебе?

Он на пару секунд замолчал, закашлявшись, а затем снова заорал еще пуще прежнего.

– Ты будешь никем! Ты станешь посмешищем! Неблагодарная дрянь! Мы столько в тебя вложили. А ты нам на голову высрался! Ну, я тебе устрою "райскую жизнь"…

Честно? Мне очень быстро надоело слушать весь этот словесный понос. Да и башка разболелась невероятно от криков и оров. Ишь! Напугал ежа голой жопой.

Но только я было открыл рот, чтобы заткнуть родителя и попросить его пойти куда-нибудь на хрен со своими угрозами, как неожиданно подала голос все это время молчавшая мать. И она тем самым нехило так меня удивила. Ибо никогда, слышите, никогда она не шла против своего мужа.

А тут выдала так громко, что отец поперхнулся на середине слова и удивленно замолчал:

– Хватит!

Она тяжело поднялась с кресла, а затем жестко отчеканила:

– Видит бог, Шато, я очень люблю тебя и глубоко уважаю. Но клянусь, что разведусь с тобой, если ты продолжишь травить моего сына!

– Лиля! – рявкнул отец, но мать отрицательно качнула головой и подняла ладони вверх, призывая его к молчанию.

– Я все сказала! Это мой ребенок! И я его рожала на этот свет не для того, чтобы он стал твоей послушной марионеткой. Он вырос, Шато! И он ничем тебе более не обязан, кроме того, как быть счастливым. Ты свое последнее слово уже сказал – отрекся от него, лишил наследства, подарков и содержания. Каха за свой поступок тебе этим самым заплатил сполна. А если ты считаешь иначе, значит, нам с тобой больше не по пути…, – я видел, как дрожал ее подбородок, как блестели слезы в ее глазах, как она сокрушенно качала головой, смотря на меня с осуждением.

Она не была на моей стороне.

Она просто была матерью, которая защищала своего сына.

Спустя всего несколько секунд дверь за Шато Цареновым громко хлопнула. А еще через минуту за ним последовала и мама, на прощание лишь смерив меня разочарованным, усталым взглядом. С тех пор прошло полтора месяца в режиме абсолютной тишины.

Но я этим, честно сказать, даже не парился.

Меня волновало совсем другое. Я ждал, когда закончится лето и наступит сентябрь. И там уж я снова увижу ее.

Лицом к лицу…