Текст книги "Комната с привидениями"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 32 страниц)

Это была хорошая просторная комната с большими стенными шкафами, кроватью, которая могла служить ложем для целого пансиона, и – стоит ли упоминать? – еще с двумя дубовыми шкафами, в которых поместился бы обоз маленькой армии. Но больше всего воображение Тома было потрясено странным, мрачного вида креслом с высокой спинкой, самой фантастической резьбой, с подушкой, обитой розовой материей с разводами; ножки его заканчивались круглыми шишками, старательно обернутыми красной шерстяной материей, словно это были пальцы, пораженные подагрой. Про всякое другое необычное кресло Том подумал бы только: «Какое чудное кресло», и делу конец, но в этом исключительном кресле было что-то – хотя он не мог бы сказать, что именно, – столь странное и столь непохожее на все другие предметы меблировки, которые он когда-либо видел, что оно, казалось, зачаровывало его. Усевшись возле камина, он около получаса таращился на старое кресло. Черт бы его побрал, это кресло!

Такое это было старое чудовище, что он не мог глаз от него оторвать.

– Ну, – сказал Том, медленно раздеваясь и ни на минуту не спуская глаз со старого кресла, которое с таинственным видом стояло у кровати, – сколько живу на свете, не видывал такой диковинной штуки! Рассудительность Тома возросла от пунша, и он добавил: – Странно! Очень странно!

Том глубокомысленно покачал головой и опять взглянул на кресло. Впрочем, он так ничего и не мог понять, а потому улегся в постель, укрылся потеплее и заснул, но буквально через полчаса вздрогнул и проснулся. Что за нелепость привиделась: рослые мужчины со стаканами пуншав руках, и первое, что представилось его бодрствующему сознанию, было удивительное кресло.

«Не буду больше на него смотреть», – сказал себе Том, зажмурился и попытался заснуть, но не тут-то было: множество диковинных кресел плясали перед его глазами, брыкались, перепрыгивали друг через друга и всячески дурачились.

«Лучше уж смотреть на одно настоящее кресло, чем на несколько дюжин фальшивых», – решил Том, высовывая голову из-под одеяла. Кресло стояло на месте, и при свете камина можно было ясно различить его вызывающий вид. И вдруг прямо на его глазах с ним произошло изумительное превращение. Резьба на спинке постепенно приняла очертания и выражение старого, сморщенного человеческого лица, подушка, обитая розовой материей, стала старинным жилетом с отворотами, круглые шишки разрослись в ноги, обутые в красные суконные туфли, и все кресло превратилось в подбоченившегося, совершенно безобразного старика, джентльмена прошлого века. Том уселся в постели и протер глаза, чтобы избавиться от наваждения. Но не тут-то было! Кресло не просто стало безобразным старым джентльменом: сей джентльмен нахально подмигивал Тому Смарту!

Том по природе своей был парень вспыльчивый и беззаботный, к тому же выпил пять стаканов горячего пунша, поэтому хоть и струхнул, однако же начал сердиться, заметив, что старый джентльмен с таким бесстыдным видом подмигивает ему и строит глазки. Наконец, Том решил, что больше этого не потерпит, а так как старая рожа продолжала настойчиво подмигивать, сердитым голосом спросил:

– Какого черта вы мне подмигиваете?

– Мне это доставляет удовольствие, Том Смарт, – ответило кресло или старый джентльмен (называйте как хотите).

Впрочем, услышав голос Тома, он перестал подмигивать и начал скалить зубы, как престарелая обезьяна.

– Откуда вы знаете мое имя, старая образина? – спросил Том Смарт, несколько озадаченный, но делая вид, будто все ему нипочем.

– Ну-ну, Том! – сказал старик. – Так не разговаривают с солидным красным деревом из Испании. Будь я обшит простой фанерой, вы не могли бы хуже со мной обращаться!

При этом у старого джентльмена был такой грозный вид, что Том струсил.

– У меня и в мыслях не было оскорблять вас, сэр, – сказал Том куда смирнее, чем говорил вначале.

– Ладно, ладно, – отозвался старик, – быть может, и так… быть может, и так. Том…

– Сэр?

– Я все о вас знаю, Том… все. Вы бедны, Том.

– Да, что и говорить, – согласился Том. – Но откуда вы это знаете?

– Неважно, – сказал старый джентльмен. – Вы слишком любите пунш, Том.

Том Смарт хотел было сообщить, что даже и капли не отведал с прошлого дня рождения, но когда встретился глазами со старым джентльменом, у того был такой проницательный вид, что вспыхнул и промолчал.

– Том, – продолжал старый джентльмен, – а ведь вдова-то красивая женщина… на редкость красивая, а, Том?

Тут старик закатил глаза к небу, дрыгнул худенькой ножкой и скроил такую противную слащавую мину, что Том возмутился: какое легкомыслие! В таком преклонном возрасте!

– Я ее опекун, Том, – сказал старый джентльмен.

– Вот как! – отозвался Том Смарт.

– Я знал ее мать и бабушку. Она меня очень любила, Том… сшила мне этот жилет.

– Вот как! – отозвался Том Смарт.

– И эти туфли, – добавил старикашка, приподнимая ногу в красной суконной опорке. – Но вы нигде не заикайтесь об этом, Том. Не хочется мне, чтобы всем стало известно, как она была ко мне привязана. Это может вызвать недоразумения в семье.

У старого плута был такой нахальный вид, что Том Смарт готов был усесться на него без всяких угрызений совести, о чем он сам заявлял впоследствии.

– Было время, когда я имел большой успех у женщин, Том, – продолжал старый распутник. – Сотни красивых женщин часами сиживали у меня на коленях. Что вы на это скажете, бездельник, а?

Старый джентльмен собирался рассказать о своих похождениях в дни юности, но тут напал на него такой мучительный приступ потрескиванья, что он не в силах был продолжать.

«Поделом тебе, старый хрыч», – подумал Том Смарт, но ни словечка не проронил.

– Ах! – опять заговорил старик. – Теперь я частенько этим страдаю. Я старею, Том: разваливаюсь, можно сказать, на части, и вдобавок перенес операцию – мне вставили какой-то кусочек в спину. Это было суровое испытание, Том.

– Охотно верю, сэр, – отозвался Том Смарт.

– А впрочем, это к делу не относится, – заметил старый джентльмен. – Том! Я хочу, чтобы вы женились на вдове.

– Я, сэр? – переспросил Том.

– Вы, – подтвердил старик.

– Да благословит Господь ваши почтенные седины! – сказал Том (у старика еще сохранились пучки конского волоса). – Да-да, благословит, но она меня не захочет.

И Том невольно вздохнул, вспомнив о буфетной.

– Не захочет? – резко переспросил старый джентльмен.

– Вот именно! – сказал Том. – У нее другой на примете. Рослый такой, чертовски рослый мужчина с черными баками.

– Она никогда ему не достанется! – заявил старый джентльмен.

– Не достанется? – переспросил Том. – Если бы вы, сэр, стояли в буфетной, то говорили бы другое.

– Вздор, вздор! – перебил старый джентльмен. – Я все это знаю.

– Что? – спросил Том.

– Поцелуи за дверью и тому подобное, – сказал старый джентльмен и опять бесстыдно подмигнул, что очень разозлило Тома.

Очень неприятно слушать, когда о чем-то подобном рассуждает старик, которому пора уж взяться за ум… Что может быть хуже!..

– Я все об этом знаю, Том, – повторил старый джентльмен. – Насмотрелся на своем веку, и столько парочек перевидал, Том, что даже говорить не хочу. А кончалось это всегда пустяками.

– Должно быть, вы видели много любопытного, – заметил Том, бросив на него проницательный взгляд.

– Можете в этом не сомневаться, – ответил старик, хитро подмигивая, и добавил с меланхолическим вздохом: Я – последний представитель нашей семьи, Том.

– А семья-то большая была?

– Нас было двенадцать молодцов, – ответил старый джентльмен. – Все славные красивые ребята с прямыми спинками – просто загляденье! – не то что ваши теперешние недоноски. Все мы были с ручками и отполированы так, что сердце радовалось… Хотя, может, и не следует так говорить о себе.

– А где же остальные, сэр? – осведомился Том Смарт.

Старый джентльмен потер локтем глаз и ответил:

– Скончались, Том, скончались. Служба у нас была тяжелая, Том, и не все отличались моим сложением. У них начались ревматические боли в ногах и руках, и кого-то отправили на кухню, других – в больницы, а один и вовсе от долгой службы и грубого обращения буквально лишился рассудка – развихлялся так, что пришлось его сжечь. Возмутительная история, Том.

– Ужасная! – согласился Том Смарт.

Старик сделал паузу, стараясь овладеть собой, потом снова заговорил:

– А впрочем, Том, я уклоняюсь в сторону. Том, этот рослый парень гнусный авантюрист. Стоит ему жениться на вдове, и он тотчас продаст всю обстановку и удерет. А что за этим последует? Вдова будет покинута и обречена на нищету, а я насмерть простужусь в лавке какого-нибудь старьевщика.

– Да, но…

– Не перебивайте меня! – прикрикнул старый джентльмен. – О вас, Том, у меня составилось совсем иное представление. Я знаю прекрасно, что, раз обосновавшись в трактире, вы его не покинете, пока в его стенах есть что выпить.

– Очень вам признателен, сэр, за доброе обо мне мнение.

– А стало быть, – безапелляционным тоном заключил старый джентльмен, – вдова достанется вам, а не ему.

– Да что же может ему помешать? – заволновался Том Смарт.

– Разоблачение! – ответил старый джентльмен. – Он женат.

– Как же я это докажу? – воскликнул Том, чуть не выпрыгнув из кровати.

Старик высвободил руку, опиравшуюся на бедро, указал на дубовый шкаф и тотчас же принял прежнюю позу.

– Он и не подозревает, что в правом кармане штанов, висящих в этом шкафу, лежит им забытое письмо, в котором безутешная жена умоляет его вернуться к ней и к шести – заметьте, Том, – к шести ребятишкам мал мала меньше.

Как только старый джентльмен торжественно произнес эти слова, черты его лица начали расплываться, а фигура – окутываться дымкой. У Тома Смарта потемнело в глазах. Казалось, старик постепенно превращается в кресло, розовый жилет уподобляется подушке, красные суконные туфли съеживаются в круглые шишечки. Огонь в камине потихоньку угас, а Том Смарт откинулся на подушку и погрузился в сон, который сковал его в момент исчезновения старика.

Утром с трудом пробудившись, Том уселся в постели и несколько минут тщетно пытался восстановить в памяти события прошедшей ночи. И вдруг они хлынули на него потоком. Он посмотрел на кресло: что и говорить, выглядело оно весьма мрачно, – но только самое буйное воображение позволило бы найти у него хоть какое-нибудь сходство со стариком.

– Как поживаете, старина? – осведомился Том, при дневном свете расхрабрившись, как и большинство людей.

Кресло оставалось неподвижным и ни слова не проронило.

– Скверное утро, – заметил Том.

Нет, кресло не желало вступать в разговор.

– Вы на какой шкаф показывали? Уж это-то можете мне сказать, – напомнил Том.

И опять ни словечка!

– В конце концов, не так уж трудно открыть шкаф, – заметил Том, решительно вставая с кровати.

У одного из шкафов ключ торчал в замке. Он повернул его, открыл дверцы и в самом деле увидел штаны, а засунув руку в карман, извлек письмо – то самое, о котором говорил старый джентльмен!

– Странная штука! – сказал Том Смарт, взглянув сперва на кресло, затем на шкаф, на письмо, снова на кресло, и повторил: – Очень странная.

Но так как ни в одном из этих предметов ничего, что уменьшило бы эту странность, он не нашел, Том решил, что ничто не мешает ему одеться и тотчас же покончить счеты с рослым мужчиной, только бы выйти из затруднительного положения, в каком очутился.

Спускаясь вниз, Том хозяйским оком осматривал комнаты, попадавшиеся на пути, и размышлял, что не за горами, пожалуй, тот час, когда весь постоялый двор со всей обстановкой сделается его собственностью. Рослый мужчина, совсем как у себя дома, стоял в маленькой уютной буфетной, заложив руки за спину. Взглянув на Тома, он рассеянно осклабился, и посторонний наблюдатель мог бы объяснить эту улыбку желанием показать белые зубы, но Том Смарт подумал, что у рослого мужчины в том месте, где полагается быть мозгам, вспыхнуло сознание торжества. Том засмеялся ему в лицо и послал за хозяйкой.

– Доброе утро, сударыня! – сказал Том Смарт, закрывая дверь маленькой гостиной, как только вдова вошла.

– Доброе утро, сэр! – ответила дама. – Что угодно на завтрак, сэр?

Том обдумывал, как приступить к делу, и ничего не ответил.

– Есть очень хорошая ветчина, – сказала вдова, – и превосходная холодная птица, нашпигованная салом. – Прикажете подать, сэр?

Эти слова вывели Тома из задумчивости. Его восхищение вдовой росло по мере того, как она говорила. Заботливое создание! Предусмотрительная хозяйка!

– Сударыня, кто этот джентльмен там, в буфетной? – осведомился Том.

– Его зовут Джинкинс, сэр, – зардевшись, ответила вдова.

– Рослый мужчина, – заметил Том.

– Да, сэр, очень красивый мужчина, – отозвалась вдова, – и очень милый джентльмен.

– Вот как! – хмыкнул Том.

– Еще чего-нибудь желаете, сэр? – полюбопытствовала вдова, несколько смущенная реакцией гостя.

– Ну конечно! – заявил Том. – Сударыня, будьте добры, присядьте на минутку.

Вдова, казалось, была очень удивлена, однако села; присел рядом и Том.

Не знаю, как это случилось, джентльмены (да и дядя, бывало, говорил мне, что даже Том Смарт не знал этого), но, как бы то ни было, ладонь Тома опустилась на руку вдовы, где и оставалась, пока они разговаривали.

– Сударыня, дорогая, – начал Том Смарт, большой мастер любезничать, – вы заслуживаете самого превосходного супруга… в этом я уверен.

– Ах, боже мой, сэр! – вскрикнула вдова, да и как ей было не вскрикнуть: такая манера вести разговор была довольно необычной, чтобы не сказать – ошеломляющей, в особенности если не упускать из виду того факта, что вплоть до вчерашнего вечера Том в глаза ее не видал. – Ах, боже мой, сэр!

– Я презираю лесть, сударыня, – продолжил Том Смарт. – Вы заслуживаете идеального супруга, и кого бы вы ни предпочли, он будет счастливейшим человеком.

С этими словами Том невольно перевел взгляд с лица вдовы на окружающую обстановку.

Вдова, озадаченная еще больше, попыталась встать, но Том нежно пожал ей руку, словно желая удержать, и она осталась сидеть. Мой дядя, джентльмены, говаривал, что вдовы редко бывают пугливы.

– Право же, я вам очень признательна, сэр, за ваше доброе мнение, – усмехнувшись, сказала пригожая хозяйка, – и если я когда-нибудь выйду еще раз замуж…

– Если, – перебил Том Смарт, пронзительно поглядывая на нее уголком левого глаза. – Если…

– Ну ладно, – сказала вдова и, не выдержав, рассмеялась. – Когда я выйду замуж, надеюсь, муж у меня будет такой, какого вы мне желаете.

– То есть Джинкинс? – вставил Том.

– Ах, боже мой, сэр! – воскликнула вдова.

– О, не говорите мне, я его знаю, – объявил Том.

– Я уверена, что те, кто его знает, ничего дурного о нем сказать не могут, – заметила вдова, задетая таинственным тоном собеседника.

– Гм!.. – скептически отозвался Том Смарт.

Вдова решила, что настало время расплакаться, вынула носовой платок и пожелала узнать, имеет ли Том намерение ее оскорбить и считает ли он достойным джентльмена порочить репутацию другого джентльмена за его спиной; почему – если у него есть что сказать – он не скажет ему этого прямо в лицо, как мужчина мужчине, вместо того чтобы пугать бедную слабую женщину, и так далее.

– Я и ему успею сказать, – ответил Том, – но сначала хочу, чтобы вы меня выслушали.

– Что же это такое? – осведомилась вдова, пристально глядя в лицо Тому.

– Я вас удивлю, – предупредил Том, опуская руку в карман.

– Если вы скажете, что у него нет денег, – перебила вдова, – мне это известно, так что можете не трудиться.

– Вздор, чепуха, это мелочь, – возразил Том Смарт, – у меня у самого нет денег. Не в этом дело.

– Ах, боже мой, что же это может быть? – воскликнула бедная вдова.

– Не пугайтесь! – Том Смарт медленно вытащил письмо, развернул и с сомнением спросил:

– Визжать не будете?

– Нет-нет! – пообещала вдова. – Покажите же.

– В обморок не упадете и никаких глупостей делать не будете? – уточнил Том.

– Нет-нет! – поспешила успокоить его вдова.

– И не побежите расправляться с ним? – добавил Том. – Я сделаю это за вас, а вы поберегите свои силы.

– Хорошо, хорошо! – с трудом сдерживая нетерпение, сказала вдова. – Покажите же наконец.

– Извольте!

Том Смарт вручил письмо вдове, и, как рассказывал дядя, что (по словам Тома Смарта) вопли вдовы, узнавшей содержание письма, могли пронзить каменное сердце. Том же был очень мягкосердечен, поэтому его они пронзили насквозь. Вдова качалась из стороны в сторону и, заламывая руки, восклицала:

– Ох, какие обманщики и негодяи мужчины!

– Ужасные обманщики, сударыня, но вы не волнуйтесь, дорогая, – попытался успокоить ее Том Смарт.

– Как же мне не волноваться! – вопила вдова. – Разве найду я человека, которого могла бы так сильно полюбить!

– О, непременно найдете, душенька, – уверил ее Том Смарт, проливая крупные слезы из жалости к злополучной вдове.

В порыве сострадания он обвил рукой ее пышный стан, а вдова, вне себя от горя, сжала ему руку, потом посмотрела в лицо и улыбнулась сквозь слезы. Том наклонился, заглянул ей в глаза и тоже улыбнулся сквозь слезы.

Так никогда и не удалось мне узнать, поцеловал Том вдову в этот знаменательный момент или не поцеловал. Дяде моему он всегда говорил, что не поцеловал, ну а я все-таки сомневаюсь. Говоря между нами, я склонен думать, что поцеловал.

Как бы там ни было, по полчаса спустя Том вытолкал очень рослого мужчину за дверь, а месяц спустя женился на вдове. Много лет подряд разъезжал он по округе на своей норовистой кобыле, запряженной в двуколку цвета глины, с красными колесами, а потом бросил свое дело и уехал с женой во Францию! Старый дом был тогда снесен.

История дяди торгового агента^[44]

– Мой дядя, джентльмены, – начал торговый агент, – был человек жизнерадостный, приятный и остроумный. Жаль, что вы его не знали, джентльмены. А впрочем, нет, джентльмены, не жаль! Если бы вы его знали, то по законам природы были бы вы все теперь или в могиле, или, во всяком случае, так близко от нее, что сидели бы по домам и не показывались в обществе, а значит, я бы лишился бесценного удовольствия беседовать сейчас с вами. Джентльмены, жаль, что ваши отцы и матери не знали моего дяди: они были бы в восторге от него: в особенности ваши почтенные маменьки, – это я наверняка знаю. Если бы из многочисленных добродетелей, его украшавших, надлежало выбрать две, превосходящие все остальные, то я бы сказал, что это было искусство готовить пунш и петь после ужина. Простите, что я останавливаюсь на этих печальных воспоминаниях о почтенном покойнике, – не каждый день встретишь такого человека, как мой дядя.

Джентльмены, я всегда считал весьма существенным для характеристики дяди то обстоятельство, что он был близким другом и приятелем Тома Смарта, агента большой торговой фирмы «Билсон и Сдам», Кейтетон-стрит, Сити. Дядя работал у Тиггина и Уэллса, но долгое время разъезжал по тем же дорогам, что и Том. И в первый же вечер, когда они встретились, дяде по душе пришелся Том, а Тому – дядя. Не прошло и получаса, как они уже побились об заклад на новую шляпу, кто из них лучше приготовит кварту пунша и скорее ее выпьет. Дяде досталось первенство по части приготовления, но Том Смарт на половину чайной ложечки обставил дядю. Они выпили еще по кварте на брата за здоровье друг друга и с тех пор стали закадычными друзьями. Судьба делает свое дело, джентльмены, от нее не уйдешь.

На вид мой дядя был чуточку ниже среднего роста, малость толще обыкновенной породы людей, с румянцем немножко ярче. Симпатичнейшее лицо было у него, джентльмены: похож на Панча, но подбородок и нос благообразнее. Глаза у него всегда добродушно подмигивали и поблескивали, а улыбка – не какая-нибудь бессмысленная деревянная усмешка, а настоящая веселая, открытая, благодушная улыбка – никогда не сходила с лица. Однажды он вылетел из своей двуколки, ударился головой о придорожный столб, свалился, оглушенный ударом, и лицо у него было так исцарапано гравием, насыпанным возле столба, что, по собственному выражению дяди, родная мать не узнала бы его, вернись она снова на землю. И в самом деле, джентльмены, поразмыслив об этом, я тоже считаю, что она бы его не узнала: дяде было два года семь месяцев, когда она умерла, и очень возможно, что, не будь даже гравия, его сапоги с отворотами не на шутку озадачили бы добрую леди, не говоря уже о его веселой красной физиономии. Как бы там ни было, а он свалился у столба, и я не раз слыхал от дяди, что, по словам человека, который его подобрал, он и тут улыбался так весело, словно упал для собственного удовольствия, а когда ему пустили кровь и у него обнаружились слабые проблески сознания, он первым делом уселся в постели, захохотал во все горло, поцеловал молодую женщину, державшую таз, и потребовал баранью котлету с маринованными грецкими орехами. Джентльмены, он был большим любителем маринованных грецких орехов. Всегда говорил, что они придают вкус пиву, если поданы без уксуса.

В пору листопада мой дядя совершал большое путешествие, собирая долги и принимая заказы на севере: из Лондона он ездил в Эдинбург, из Эдинбурга в Глазго, из Глазго опять в Эдинбург, а оттуда на рыболовном судне в Лондон. Да будет вам известно, что вторую поездку в Эдинбург он совершал для собственного удовольствия. Бывало, отправлялся туда на неделю повидать старых друзей: позавтракает с одним, закусит с другим, пообедает с третьим, а поужинает с четвертым, и, стало быть, всю неделю занят. Не знаю, случалось ли кому из вас, джентльмены, отведать настоящий сытный шотландский завтрак, а потом среди дня закусить бушелем устриц и выпить этак дюжину бутылок эля и один-два стаканчика виски. Если случалось, то вы согласитесь со мной, что нужна очень крепкая голова, чтобы после этого еще пообедать и поужинать.

Но, да помилует Бог ваши души, дяде моему все это было нипочем! Он себя так приучил, что для него это была детская забава. Я слыхал от него, что в любой день он мог перепить уроженцев Данди и вернуться после того домой, даже не шатаясь. Однако же, джентльмены, у дандийцев такие крепкие головы и такой крепкий пунш, что крепче вряд ли вы найдете между двумя полюсами. Я слыхал, как житель Глазго и житель Данди, стараясь перепить друг друга, пили пятнадцать часов, не вставая с места. Оба задохлись в один и тот же момент, насколько это удалось установить, и все-таки, джентльмены, если не считать этого, они были в полном порядке.

Как-то вечером, ровно за двадцать четыре часа до отплытия в Лондон, мой дядя ужинал у своего старого друга, члена городского совета Мак – имярек и еще четыре слога, – который проживал в старом Эдинбурге. Тут была жена члена городского совета, и три дочки члена городского совета, и взрослый сын члена городского совета, и трое-четверо дюжих хитрых старых шотландцев с косматыми бровями – член городского совета позвал их, чтобы почтить моего дядю и повеселиться. Ужин был превосходный. Подали копченую лососину, копченую треску, баранью голову, фаршированный бараний желудок – знаменитое шотландское блюдо, джентльмены (о нем мой дядя говаривал, что, поданное на стол, оно всегда напоминает ему живот купидона), и еще много разных вещей, очень вкусных, хотя я и позабыл, как они называются. Девицы были хорошенькие и симпатичные, жена члена городского совета – чудеснейшее создание, а мой дядя пребывал в прекраснейшем расположении духа. И вот весь вечер молодые леди хихикали и визжали, старая леди громко смеялась, а член городского совета и другие старики непрерывно хохотали так, что даже побагровели. Что-то не припоминаю, сколько стаканов тодди выпил каждый после ужина, но мне известно, что около часу ночи взрослый сын члена городского совета затянул было первый куплет «Вот Уилли пива наварил», но впал в беспамятство, а так как за последние полчаса только он да дядя были видны над столом красного дерева, то дяде моему пришло в голову, что пора подумать и об уходе: ведь пить-то начали с семи часов вечера, чтобы дядя мог вовремя попасть домой, но рассудив, что невежливо будет уйти внезапно, дядя сам себя выбрал в председатели, приготовил еще стаканчик тодди, встал, чтобы произнести тост за свое собственное здоровье, обратился к самому себе с блестящей хвалебной речью и выпил с большим энтузиазмом. Поскольку никто не проснулся, дядюшка пропустил еще стаканчик, на этот раз не разбавляя водой, чтобы тодди не повредило, и, схватив шляпу, вышел на улицу.

Ночь была ненастная. Захлопнув за собой дверь, дядя покрепче нахлобучил шляпу, чтобы не сорвало ветром, засунул руки в карманы и воззрился на небо, желая определить, какова погода. Облака неслись с головокружительной скоростью, то застилая луну, то позволяя ей красоваться во всем великолепии и заливать светом окрестности, то с возрастающей быстротой заволакивая ее снова и окутывая мраком все вокруг. «Этак не годится, – сказал дядюшка, обращаясь к непогоде, словно она нанесла ему личное оскорбление, и внушительно добавил: – Такая погода не годится для моего путешествия. Никак не годится». Повторив это несколько раз, он не без труда восстановил равновесие: он так долго глазел на небо, что голова закружилась, – и весело тронулся в путь.

Дом члена городского совета был в Кенонгете, а дядя направился в дальний конец Лит-Ока, за милю с лишним. По обеим сторонам дороги были разбросаны поднимавшиеся к темному небу высокие хмурые дома с потемневшими фасадами и окнами, которые как будто разделяли участь человеческих глаз и, казалось, потускнели и запали от старости. Дома были в шесть, семь, восемь этажей; этаж громоздился на этаж – так дети строят карточные домики, – отбрасывая темные тени на неровную мостовую и сгущая мрак черной ночи. Несколько фонарей горело, но на таком огромном расстоянии друг от друга, что освещали только грязный проход в какой-нибудь узкий тупик или на общую лестницу с крытыми и извилистыми поворотами, что вела в верхние этажи. Равнодушно посматривая вокруг, как человек, который не раз все это видел и не считает достойным особого внимания, дядя шагал посреди улицы, засунув большие пальцы в карманы жилета, и, услаждая себя обрывками разных песен, распевал с таким жаром и воодушевлением, что мирные честные обыватели пробуждались от первого сна и дрожали в своих постелях, пока звуки не замирали вдали, затем, решив, что это какой-нибудь пьяный бездельник возвращается домой, укутывались потеплее и снова погружались в сон.

Джентльмены, я описываю с такими подробностями, как мой дядя шествовал посреди улицы, засунув пальцы в жилетные карманы, ибо, как он сам частенько говаривал (и не без оснований), в этой истории нет ничего поразительного, если вы сразу не усвоите, что дядя отнюдь не был в мечтательном или романтическом расположении духа.

Итак, засунув пальцы в жилетные карманы, шествовал дядя посреди улицы, распевая то любовную, то застольную песню, а когда это ему надоедало, мелодически насвистывал, пока не дошел до Северного моста, который соединяет старый Эдинбург с новым. Тут он на минуту остановился, чтобы полюбоваться странными беспорядочными скоплениями огоньков, нагроможденных друг на друга и мерцавших высоко в воздухе, словно звезды, со стен замка с одной стороны и с высот Колтон-хилс – с другой, как будто они освещали подлинные воздушные замки. Внизу, в глубоком мраке, спал тяжелым сном старый живописный город, дворец Холируд и часовня, охраняемые днем и ночью, как говаривал один приятель дяди, Троном старого Артура, мрачным и темным, вздымающимся, как хмурый гений, над древним городом, который он так долго сторожит. Повторяю, джентльмены, дядя остановился здесь на минуту, чтобы осмотреться, а затем, отпустив комплимент погоде, которая начала проясняться, хотя луна уже заходила, продолжал путь все так же величественно: держался с большим достоинством середины дороги и, казалось, весьма не прочь был встретить кого-нибудь, кто бы вздумал оспаривать его права на эту дорогу. Однако случилось так, что никто не расположен был затевать спор, и дядя, засунув пальцы в жилетные карманы, шел мирно, как ягненок.

Дойдя до конца Лит-уока, он должен был миновать большой пустырь, отделявший от переулка, куда предстояло свернуть, чтобы добраться до дому. В ту пору этот пустырь был огорожен и принадлежал какому-то колесному мастеру, который заключил контракт с почтовым ведомством на покупку старых, поломанных почтовых карет. Дяде моему – большому любителю всяких карет: старых, молодых и среднего возраста – вдруг взбрело в голову свернуть с дороги только для того, чтобы поглазеть на эти кареты сквозь щель в заборе. Он помнил, что их там было штук десять-двенадцать, ветхих и разваливающихся. Джентльмены, мой дядя был человек восторженный и впечатлительный: убедившись, что в щель видно плохо, перелез через забор и, преспокойно усевшись на старую ось, начал задумчиво разглядывать почтовые кареты.

Их было не меньше дюжины, но если хорошенько не помнил, дядя никогда не называл точного числа, ибо был на редкость аккуратен по части цифр. Как бы там ни было, но они стояли тут, сбитые в кучу, и пребывали в самом жалком состоянии. Дверцы были сняты с петель и унесены; обивка содрана, лишь кое-где сохранились обрывки, державшиеся на ржавых гвоздях; фонарей не было, дышла давным-давно исчезли, железо заржавело, краска облезла; ветер свистел сквозь щели в деревянных остовах, а вода, скопившаяся на крышах, стекала внутрь, и капли падали с глухим меланхолическим стуком. Это были гниющие скелеты умерших карет, и в безлюдном месте, в ночное время, они производили тяжелое, гнетущее впечатление.

Дядя опустил голову на руки и задумался о тех энергичных, вечно спешивших куда-то людях, которые в былые времена разъезжали в этих старых каретах, а теперь изменились – так же как они; о тех, кому эти дряхлые, разрушающиеся экипажи привозили в течение многих лет, изо дня в день, во всякую погоду, ожидаемую весточку, желанный денежный перевод, сведения о здоровье и благополучии, нежданное сообщение о болезни и смерти. Купец, влюбленный, жена, вдова, мать, школьник, даже маленький ребенок, бежавший к двери на стук почтальона, – с каким нетерпением ждали они прибытия старой кареты! А где они теперь?

По уверению дяди, джентльмены, он обо всем этом успел тогда подумать, но я подозреваю, что он это вычитал позднее из какой-нибудь книжки. Он сам говорил, что задремал, сидя на старой колесной оси и глядя на развалившиеся почтовые кареты, а проснулся, когда церковный колокол глухо ударил два раза. А ведь дядя всегда был тугодумом, и если б успел обо всем поразмыслить, то, не сомневаюсь, думал бы по меньшей мере до половины третьего. Вот почему, джентльмены, я решительно придерживаюсь того мнения, что дядя задремал, ровно ни о чем не думая.