Текст книги "Комната с привидениями"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 32 страниц)

Так жил себе капитан Изувер припеваючи, покуда не выбрал в невесту одну из сестер-близняшек. Поначалу он не знал, какую из них выбрать: одна была белокурая, а другая черноволосая, и обе сказочно хороши собой. Белокурая сестра его полюбила, а черноволосая возненавидела, поэтому, в конце концов, он выбрал первую. Черноволосая сестра помешала бы свадьбе, если б могла, но это было не в ее власти. В ночь перед свадьбой она, заподозрив неладное, выбралась из спальни, перелезла через забор, окружавший сад капитана, заглянула в окно через щелочку между ставнями и увидала, как ему точат зубы. В день свадьбы она буквально ловила каждое его слово, вот и услыхала шутку про агнца на заклание. В тот же день он приказал невесте раскатать тесто, отсек ей голову, изрубил на куски, посолил, поперчил, отдал запечь в пирог и съел все до последней крошки, даже косточки обглодал.

А черноволосая сестра, увидав, как капитану точат зубы, и услыхав шуточку про агнца, еще более утвердилась в своих подозрениях. Когда он все-таки признал, что сестра ее умерла, девушка сообразила, в чем дело, и, вознамерившись отомстить, пришла к Изуверу, постучала в дверь, позвонила в колокольчик, а когда ей открыли, сказала:

– Дорогой капитан Изувер, женитесь теперь на мне, я всегда вас любила и ревновала к сестре.

Капитан принял ее слова за комплимент, вежливо ей ответил, что не против, и вскоре был назначен день свадьбы. В ночь перед торжеством невеста прокралась к его окну и опять увидела, как ему точат зубы. От этого зрелища она так ужасно захохотала в щелочку между ставнями, что у душегуба кровь застыла в жилах, и он воскликнул:

– Надеюсь, меня не одолеет несварение!

Тогда смех ее стал еще ужаснее, и слуги открыли ставни, обыскали весь сад, но ее и след простыл. Наутро молодожены отправились в церковь на карете, запряженной двенадцатью лошадьми, и обвенчались. В тот же день раскатала она тесто для пирога, и капитан Изувер отсек ей голову, порубил на куски, поперчил, посолил, отдал кухарке запечь в пирог и съел все до последней крошки, а косточки обглодал.

А невеста, перед тем как взяться за тесто, приняла самый страшный из смертельных ядов, приготовленный из жабьих глаз и паучьих лапок. Едва успел капитан Изувер доглодать последнюю косточку, как пошел пятнами, тело его стало раздуваться и синеть, и душегуб заорал от боли и страха. И так он шел пятнами, раздувался, синел и орал, покуда не заполнил всю комнату от пола до потолка, а ровно в час ночи с громким взрывом лопнул, и от этого грохота все молочно-белые лошадки обезумели, сорвались с привязи, затоптали насмерть всех, кто был в доме (начиная с кузнеца, точившего Изуверу зубы), и ускакали прочь.

Сотни раз маленьким мальчиком я выслушивал эту легенду о капитане Изувере и всякий раз вынужден был заглядывать в окошко вместе с черноволосой сестрой, вновь посещать его ужасный дом и наблюдать, как он покрывается пятнами, синеет, орет и заполняет собой всю комнату от пола до потолка. Молодой женщине, познакомившей меня с капитаном Изувером, доставляло особое удовольствие ввергать меня в ужас, а начинала она, помнится, с премилой увертюры: принималась вдруг царапать руками воздух и протяжно, утробно стонать. Церемония эта вкупе с историей об инфернальном капитане была для меня невыносима, и я порой пытался донести до няни, что еще слишком мал и слаб духом, чтобы вновь подвергнуться такому испытанию. Однако она ни разу надо мной не смилостивилась: вновь и вновь заставляла меня испить сию чашу как единственное известное снадобье, отпугивающее «черного кота» – некую сверхъестественную зверюгу с горящими глазами, которая под покровом ночи рыщет по миру, высасывает дыхание у малых детей и особенно жаждет (как мне давали понять) отведать моего.

Еще я запомнил, что эта сказительница – да воздастся ей сторицей за мои ночные кошмары и холодный пот! – была дочерью корабельного плотника. Звали ее Мила, хотя меня она своей милостью не одаряла. От следующей ее истории явственно несет моряцкими байками. Поскольку сей сказ всегда припоминается мне в смутной связи с пилюлями каломели, подозреваю, что его приберегали для тех вечеров, когда нужно было пичкать меня лекарствами.

Жил-был корабельный плотник, работал на казенной верфи, и звали его Щепкой, как отца, и деда, и прадеда – словом, все они были Щепки. Щепка-отец продал душу дьяволу за чугунный котел, бушель десятипенсовых гвоздей, полтонны меди и говорящую крысу; Щепка-дед – за чугунный котел, бушель десятипенсовых гвоздей, полтонны меди и говорящую крысу; подобным же образом распорядился собой и прадед – словом, сделку эту проворачивали в роду Щепок с незапамятных времен. И вот однажды, когда молодой Щепка работал в темном трюме старого семидесятичетырехпушечного линейного корабля, который стоял в доке на ремонте, явился ему дьявол и говорит:

У дерева есть ветка,

У матроса есть кепка,

А у меня будет Щепка!

(Не знаю почему, но тот факт, что дьявол изъяснялся стихами, наводил на меня особый ужас.)

Заслышав эти слова, Щепка поднял голову и увидел, что у дьявола огромные косые глаза-плошки и из них без конца сыплются синие искры. Когда б он ни мигал, из глаз вылетали целые снопы синих искр, а ресницы скрежетали, точно кресалом били по кремню. На одной руке у него висел чугунный котелок, под мышкой он держал бушель десятипенсовых гвоздей, в другой руке – полтонны меди, а на плече его сидела говорящая крыса. И вот дьявол опять говорит:

У дерева есть ветка,

У матроса есть кепка,

А у меня будет Щепка!

(От этих повторов злого духа я неизменно лишался на время всяких чувств.)

Щепка, не обмолвившись ни словом, продолжал трудиться.

– Что это ты делаешь, Щепка? – обратилась к нему крыса.

– Да вот забиваю новыми досками дыру, которую прогрызла твоя шатия-братия.

– А мы новую прогрызем! – заявила говорящая крыса. – Пустим воду в трюм, всех утопим, а потом съедим!

Щепка был простой корабельный плотник, а не вояка, и потому ответил:

– Да ради бога!

Но он не мог отвести глаз от бушеля гвоздей и полутонны меди, ибо медь и гвозди для всякого уважающего себя плотника что красна девица, за которой они готовы хоть на край света бежать. Тут дьявол и говорит:

– Вижу, вижу я, на что ты поглядываешь, Щепка! Советую не отпираться от сделки. Условия ты уже знаешь. До тебя их хорошенько изучил твой отец, а до него – дед и прадед.

– Медь мне по душе, гвозди тоже, да и котелок вроде ничего, а вот крысу лучше оставь себе, – ответил ему Щепка.

Разозлился дьявол:

– Без нее железки тебе не отдам! А крыса она, между прочим, непростая! Ну все, бывай.

Щепка испугался, что останется без половины тонны меди и бушеля гвоздей, и воскликнул:

– Ладно, по рукам!

Он получил медь, гвозди, котелок и крысу, и дьявол исчез.

Щепка продал медь, продал гвозди, продал бы и котелок, да всякий раз, когда выходил с ним на базар, внутри сидела крыса. Завидев ее, покупатели, ясное дело, роняли котелок и отказывались его брать, поэтому Щепка задумал убить крысу. Как-то раз на работе оказался у него под рукой большой котел с горячей смолой, а рядом как раз стоял чугунный котелок с крысой. Вылил Щепка раскаленную смолу в котелок, наполнив до краев, и приглядывал за ним, покуда смола не застыла, а потом для верности еще разок вскипятил ее и вылил обратно в котел, а сам котелок замочил в воде на двадцать дней, после чего отдал литейщикам и попросил посадить на двадцать дней в печь. Когда котелок достали из топки и вернули Щепке – до того раскаленный, что казалось, будто это не чугун, а расплавленное стекло, – внутри сидела та же крыса, целая и невредимая. Увидав Щепку, она ехидно проговорила:

У дерева есть ветка,

У матроса есть кепка,

А у меня будет Щепка!

(Ведь я с невыразимым ужасом и затаив дыхание ждал этого рефрена с того самого мгновения, когда он звучал в последний раз.)

Щепка сообразил, что теперь крыса от него не отстанет, а та, словно прочла его мысли, сказала:

– Вот-вот! Прилипну как смола!

С этими словами она выскочила из котелка и убежала, и Щепка преисполнился было надежды, что она не сдержит своего обещания, но на следующий день случилось ужасное. Когда колокол в доках пробил время обеда, Щепка сунул линейку в длинный карман штанов и обнаружил там крысу – не ту самую, а другую. В шляпе сидела вторая, в носовом платке – третья, а в рукавах куртки – когда он ее достал, чтобы идти обедать, – еще по одной. С тех пор он до того подружился со всеми крысами на верфи, что они карабкались по его ногам, когда он работал, и сидели на его инструментах, когда он ими орудовал. При этом они переговаривались друг с дружкой, и он понимал их язык. Они приходили к нему домой и забирались в его постель, и в чайник, и в кружку с пивом, и в сапоги. Когда он собрался жениться на дочери хлеботорговца и подарил ей собственноручно сделанную шкатулку для рукоделия, оттуда выскочила крыса, а когда он хотел обнять невесту за талию, к ней прицепилась крыса, и свадьбу отменили, хотя в церкви уже дважды оглашали имена будущих молодоженов: секретарь прихода отлично это запомнил, ведь на втором оглашении, когда он протянул священнику журнал с именами, по странице пробежала большая жирная крыса. (К тому времени по моей спине бегали уже целые полчища крыс, облепив все мое маленькое существо. По сей день я временами испытываю необъяснимый страх перед собственными карманами – не дай бог, сунуть туда руку и ненароком выудить особь-другую вышеупомянутых грызунов.)

Вы, конечно, понимаете, в каком ужасе пребывал Щепка, но самое ужасное было еще впереди. Он ведь отлично знал, что делают крысы, где бы ни находились, поэтому иногда, сидя вечером в своем клубе, ни с того ни с сего принимался орать: «Крысы! Гоните крыс из могилы висельника! Не дайте им обглодать труп!» Или: «Одна сейчас сидит на сырной голове в чулане!» Или: «Сразу две обнюхивают младенца на чердаке!» И прочее в таком духе. В конце концов его признали умалишенным и уволили с верфи, и другой работы он найти не мог. Однако королю Георгу понадобились люди, и вскоре Щепку завербовали в матросы и на лодке переправили на корабль, стоявший, готовый к отплытию, в Спитхеде. Щепка сейчас же признал в нем тот самый семидесятичетырехпушечник, в трюме которого ему явился дьявол. Называлось судно «Аргонавт», и их лодка проплыла прямо под бушпритом, откуда на них смотрела фигура аргонавта в голубом хитоне и с руном в руке, а на лбу его сидела та самая говорящая крыса и кричала:

– Эй, на шлюпке! Здорово, старина! Новую дыру мы в трюме прогрызем, экипаж утопим и трупы все сожрем!

(На этом месте я едва не падал в обморок и просил бы воды, да не мог вымолвить ни слова.)

Корабль шел в Ост-Индию, и если ты до сих пор не знаешь, где это, значит, туда тебе и дорога, и ангелы навек от тебя отрекутся. (Тут я ставил крест на своем будущем.) Вечером корабль вышел из гавани и плыл, и плыл, и плыл. Щепку одолевали ужасные предчувствия – хуже страданий и представить нельзя. Оно и понятно. В конце концов он не выдержал и попросил позволения поговорить с адмиралом. Адмирал согласился. Щепка явился в адмиральскую каюту и пал к его ногам:

– Ваша честь, коли не прикажете немедленно направиться к ближайшему берегу, считайте, что наш корабль обречен и его впору называть гробом!

– Что за бред вы несете, молодой человек?

– Нет, ваша честь, это не бред, а чистая правда! Они уже грызут днище!

– Они?

– Да, ваша честь, эти ужасные крысы! Там, где прежде был прочный дуб, теперь лишь пыль да труха! Крысы уже выгрызли могилы для всех, кто есть на борту! Ах! Любит ли ваша честь свою жену и малых деток?

– Конечно, дорогой мой, конечно.

– Тогда, ради бога, сию секунду прикажите плыть к ближайшему берегу, ибо в этот самый миг крысы отвлеклись от трудов своих и смотрят на вас, оскалив зубы, и приговаривают, что вам никогда, никогда, никогда больше не видать вашей жены и малых деток!

– Несчастный, вам нужно лечиться. Караульный, уведите его!

Шесть дней и шесть ночей Щепке пускали кровь, ставили нарывные пластыри и чем только не пользовали, а потом он вновь попросил об аудиенции с адмиралом. Тот согласился. И вновь Щепка рухнул к его ногам и запричитал:

– А теперь, адмирал, вы должны умереть! Вы не послушали моего предупреждения, и должны умереть! Крысы – и говорят, что закончат работу к двенадцати ночи: а они никогда не ошибаются в своих расчетах. Тогда придет конец и вам, и мне, и всем остальным!

Ровно в полночь доложили, что в трюме огромная течь: вода хлещет внутрь, и поделать уже ничего нельзя. Все они пошли ко дну, все до единого. А когда то, что крысы (они были водяные) оставили от Щепки, прибило к берегу, сидевшая на останках преогромная жирная крыса, засмеялась и, едва только тело коснулось суши, нырнула и была такова. Останки были покрыты водорослями. Коли взять их тринадцать пучков, высушить и сжечь, то в треске пламени можно расслышать очень ясно тринадцать слов:

У дерева есть ветка,

У матроса есть кепка,

А у меня будет Щепка!

Та же сказительница (вероятно, потомок ужасных древних скальдов, что, сдается, посвятили все свое существование единственной цели – морочить голову людям, вставшим на путь изучения иностранных языков) неизменно настаивала на одном ложном утверждении, по вине которого я во многом и завел обыкновение вновь и вновь посещать всякие гнусные места, коих вообще-то следует избегать. Утверждение заключалось в том, что все эти жуткие истории происходили с ее собственными родственниками. Из уважения к сему достохвальному семейству я запретил себе сомневаться в правдивости нянюшкиных сказок, в результате чего они, принимаемые мной за чистую монету, оказали необратимое действие на мой пищеварительный тракт. Няня, например, рассказывала о некоем сверхъестественном звере, предвещавшем человеку скорую гибель, который явился на улице одной горничной, когда та вышла за пивом к ужину: сперва (как я помню) он принял облик черного пса, после чего стал подниматься на задние лапы, раздуваться и в конечном итоге превратился в гигантскую четвероногую тварь, размерами значительно превосходящую гиппопотама. Я предпринял слабую попытку найти научное объяснение существованию сей твари – не то чтобы слова няни показались мне неправдоподобными, просто тварь была слишком громадна и не укладывалась в моей маленькой голове, – однако Мила в ответ оскорбленно заметила, что та горничная приходилась ей невесткой. Тогда я окончательно сдался и записал сей зоологический феномен в число бессчетных кошмарных существ, что являются мне по ночам. Была у няни еще одна байка про призрак молодой женщины, которая вышла из стеклянного шкафа и преследовала другую молодую женщину, покуда та не навела справки и не выяснила, что останки первой (вот же иные носятся со своими останками!) спрятаны в этом стеклянном шкафу, а должны быть захоронены в совершенно другом месте со всеми почестями, положенными за плату в размере до двадцати четырех фунтов десяти шиллингов. У меня имелись свои, притом корыстные, причины подвергнуть сомнениям этот рассказ, ибо в нашем доме тоже водились стеклянные шкафы, и как же иначе я мог уберечь себя от вторжения юных покойниц, на похороны коих требовалось потратить такую уймищу денег, когда я сам получал лишь два пенса в неделю? Однако моя беспощадная няня вновь выбила почву из-под моих нетвердых детских ног, заявив, что второй молодой женщиной была она сама, и я не мог сказать «не верю» – это было попросту невозможно.

Вот лишь несколько из неделовых путешествий, которые я совершал против собственной воли, будучи юным и легковерным чадом. Что касается последней их части, то не так давно я вынужден был – по хладнокровной и решительной просьбе одного человека – вновь отправиться в подобное странствие.

Гость господина Завещателя

Жил-поживал на свете один человек. Хотя ему не было еще и тридцати лет, он повидал мир, подвизаясь на самых разных – подчас никак не связанных между собой – поприщах (среди прочих чудных его затей была, к примеру, военная служба в Южной Америке), однако ни в чем толком не преуспел, влез в долги и скрывался от кредиторов. Он занимал унылейшие комнаты в гостинице «Лайонс инн», однако на двери – или на дверном косяке – значилось вовсе не его имя, а имя его покойного приятеля, умершего в этих комнатах и завещавшего ему всю мебель. О мебели и пойдет дальнейший рассказ. Давайте для удобства назовем предыдущего жильца, чье имя сохранилось на двери и на дверном косяке, господином Завещателем.

Господин Завещатель снял эти комнаты в «Лайонс инн» почти пустыми: в спальне было очень мало мебели, гостиная же вовсе стояла необставленной. Прожив в таких условиях несколько зимних месяцев, он нашел свое жилье весьма неуютным и холодным. Однажды за полночь, когда сидел за столом и написать предстояло еще очень много, прежде чем отправиться спать, он вдруг обнаружил, что закончился уголь. Внизу уголь был, но до этого момента господин Завещатель никогда не спускался в подвал. Впрочем, ключ от подвала лежал на каминной полке, и, если бы он все же спустился, то наверняка мог смело набрать угля. Что касается его горничной, то она жила в какой-то богом забытой дыре у реки, по другую сторону Стрэнда, среди фургонов для угля и лодочников (ибо в те времена на Темзе еще были лодочники). Больше же никто не мог ему помешать: ведь остальные обитатели «Лайонс инн» видели сны, пили, спьяну рыдали, предаваясь унынию, делали ставки, размышляли об учете и продлении векселей – словом, наяву и во сне были заняты исключительно своими делами. Господин Завещатель взял свое ведерко для угля в одну руку, свечу и ключ – в другую и спустился в безотраднейшее из подземелий, где отдавалось эхом громыхание запоздалых экипажей по мостовой, а водопроводные трубы, по-видимому, поперхнувшись Макбетовым «аминь», тщетно пытались его выплюнуть. Блуждая там от двери к двери без всякого результата, господин Завещатель наконец подошел к невысокой дверце со ржавым навесным замком, который отпирался его ключиком. С превеликим трудом отворив дверь и заглянув внутрь, он увидел не уголь, а груду мебели. Испугавшись, что по ошибке проник в чужие владения, он вновь запер дверь, нашел свой собственный подвал, наполнил углем ведерко и вернулся к себе.

Когда в холодный предрассветный час господин Завещатель наконец улегся в постель, увиденная в подвале мебель не давала заснуть: так и каталась на колесиках у него в голове. Особенно ему был нужен письменный стол, и именно такой стол пылился в подвале поверх прочих предметов обстановки. Когда горничная наутро выбралась из своего логова, чтобы вскипятить для господина Завещателя чайник, он искусно завел разговор о подвалах и мебели, однако понятия эти, судя по всему, никак не соединялись у нее в мозгу. Когда она отбыла, он сел завтракать и опять-таки подумал о мебели внизу. Замок на двери совсем заржавел – следовательно, вещи пролежали в том подвале долго, все о них забыли, а может, их владелец и вовсе умер. Несколько дней он терзался такими размышлениями, пытался навести справки в «Лайонс инн», но не преуспел, и, наконец, решил позаимствовать письменный стол. Той же ночью господин Завещатель осуществил задуманное, а очень скоро в придачу к столу позаимствовал и кресло, а вслед за ним – книжный шкаф, затем диван, ковер и маленький половичок. К тому времени он понял, что «в мебель далеко уже зашел»^[29] и теперь может позаимствовать остальное. В конечном счете он перетащил к себе все, что было в погребе, и запер его навсегда (прежде он тоже запирал его после каждого визита). Мебель он переносил в комнаты в самый темный час ночи и чувствовал себя при этом в лучшем случае похитителем трупов. Все предметы были покрыты голубым пушком плесени, и ему приходилось, мучаясь угрызениями совести, подолгу оттирать их у себя в комнате, пока Лондон спал.

Господин Завещатель благополучно прожил в меблированных комнатах два-три года, а то и больше, и со временем сумел убедить себя, что мебель принадлежит ему. Он пребывал в этой приятной уверенности, когда однажды ночью заслышал на лестнице шаги, а потом чья-то рука нащупала на двери молоток, и комнату огласил столь громкий и зловещий стук, что господину Завещателю показалось, будто в его кресле лопнула пружина, – с такой поспешностью он из него выскочил.

Со свечой в руке господин Завещатель подошел к двери и обнаружил за ней очень бледного, очень высокого, очень сутулого человека с очень щуплыми плечами, очень узкой грудью и очень красным носом – иными словами, обедневшего аристократа. Он был в потрепанном черном сюртуке, застегнутом спереди скорее на булавки, нежели на пуговицы, а под мышкой то и дело сжимал, словно играя на волынке, зонтик без ручки.

– Покорнейше прошу прощения, – произнес незнакомец, – но не подскажете ли…

Тут его взгляд остановился на одном из предметов в комнате.

– Что вам подсказать? – уточнил господин Завещатель, с мгновенной тревогой подмечая эту заминку.

– Простите, – сказал незнакомец, – я не о том хотел спросить, но… не может ли быть, что одна из вещиц в вашей гостиной принадлежит мне?

Господин Завещатель начал было, запинаясь, отвечать, что не имеет ни малейшего понятия, о чем речь, но тут гость проскочил мимо него в комнаты и самым чудовищным образом принялся осматривать мебель. Господина Завещателя прошиб озноб. Осмотрев сперва письменный стол, гость объявил: «Мой!» – потом изучил кресло и заключил: «Мое!» Так же он поступил с книжным шкафом («Мой!»), затем приподнял уголок ковра («Мой!») и сходным образом исследовал все предметы мебели из подвала («Мой!», «Мое!», «Моя!»). Ближе к концу обыска господин Завещатель подметил, что его гость изрядно накачан спиртным – если точнее, джином. Не то чтобы он едва держался на ногах или у него заплетался язык, нет, скорее наоборот: от джина и то и другое перестало у него гнуться.

Господин Завещатель пребывал в ужасном состоянии, ибо (если верить его рассказу) впервые за все время со всей ясностью осознал возможные последствия своего безрассудного и опрометчивого поступка. Когда они немного постояли в тишине, оглядывая друг друга, он с дрожью в голосе начал:

– Сэр, я в полной мере осознаю, что обязан предоставить вам объяснения, возместить ущерб и вернуть вашу собственность. Все это я непременно сделаю. Позвольте обратиться к вам с нижайшей просьбой не впадать в гнев и даже в естественное для таких обстоятельств раздражение, а тихонечко…

– Выпить, – вставил незнакомец. – Охотно соглашусь.

Господин Завещатель хотел сказать «поговорить», но с превеликим облегчением принял поправку, извлек из буфета графин с джином и принялся было хлопотать – греть воду и искать сахар, – как вдруг обнаружил, что гость уже ополовинил графин. С горячей водой и сахаром он употребил остальное – меньше чем за час, проведенный в комнатах господина Завещателя, если верить звону часов на церкви Святой Марии на Стрэнде. В ходе сего процесса он то и дело шептал себе под нос: «Мое!»

Когда джин кончился и господин Завещатель стал гадать, что за этим последует, гость поднялся из-за стола (ноги и язык у него стали совсем уж деревянными) и с трудом выдавил:

– В какой час утра вам будет удобно, сэр?

Господин Завещатель ответил наугад:

– В десять?

– Сэр, – заявил гость, – ровно в десять я буду у вас.

Окинув хозяина комнат весьма томным взглядом, он вдруг спросил:

– Благослови вас Господь! Как поживает ваша многоуважаемая супруга?

Господин Завещатель (у которого никакой супруги не было) с большим жаром ответил:

– Вся изнервничалась, бедняжка, а в остальном все хорошо.

Услышав это, гость развернулся и ушел, дважды упав на лестнице. С той минуты никто его больше не видел. Был ли то призрак или видение, порожденное муками совести, просто пьяница, случайно забредший в «Лайонс инн», или законный хозяин мебели, вспомнивший на миг о своих владениях и вновь о них забывший; добрался ли он благополучно до дома или нет; умер по дороге от выпивки или злоупотреблял ею еще долгие годы, никому не известно. История эта досталась второму жильцу комнат мрачной «Лайонс инн» вместе с предметами домашнего убранства, и он сомневался в ее правдивости не больше, чем в существовании самой мебели.

Знаки с того света

Автор настоящей правдивой статьи, взявшись описать три случая общения с духами, свидетелем и участником которых ему довелось стать, считает необходимым отметить, что вплоть до вышеозначенных случаев не верил в так называемые явления, или знаки. Мир духов, согласно его плебейским воззрениям, населяли создания, значительно превосходящие по уровню развития даже интеллектуалов Пекхэма или Нью-Йорка; он полагал, что, учитывая уровень невежества, самонадеянности и безрассудства, коими и так сполна наделена земля, будет совершенно лишним вызывать еще и сверхъестественных существ – тешить человечество безграмотными посланиями и прочей чепухой, – и вряд ли эти многоуважаемые создания пожелают спускаться сюда с той лишь целью, чтобы выставлять себя полными идиотами.

Таковых прискорбных и приземленных воззрений придерживался автор вплоть до 26 декабря сего года. В то незабвенное утро, примерно через два часа после рассвета, то есть без двадцати десять, как показывали часы автора, которые тогда лежали на прикроватном столике, а ныне находятся в помещении редакции – а именно демихронометр женевской фирмы «БОТТ», изделие № 67709, – в то достопамятное утро автор настоящей статьи резко вскочил в постели, прижал ладонь ко лбу и отчетливо ощутил семнадцать ударов, или биений, в означенной области. Удары сопровождались выраженным местным болевым синдромом и общим недомоганием, отчасти напоминавшим состояние организма при желтухе. Повинуясь внезапному порыву, автор произнес:

– Что это такое?

Немедленно воспоследовал ответ (в виде биений, или пульсации, в области лба):

– Вчера.

Тогда автор, не успевший еще как следует проснуться, задал второй вопрос:

– А что было вчера?

– Рождество.

Придя наконец в себя, автор осведомился:

– Кто в данном случае медиум?

– Кларкинс.

– Мистер Кларкинс или миссис Кларкинс? – последовал вопрос.

– Оба, – услышал в ответ.

– Под мистером подразумевается старый господин Кларкинс или его сын?

– Оба.

Дело в том, что накануне автор ужинал со своим другом Кларкинсом (его при необходимости можно найти в Государственном архивном бюро), притом во время ужина действительно обсуждались – подробно и с различных сторон – ду́хи. Если автору не изменяет память, оба Кларкинса, старший и младший, приняли весьма живое участие в обсуждении данной темы и, можно сказать, даже навязали ее присутствующим. Госпожа Кларкинс присоединилась к разговору и весьма жизнерадостно, даже буйно, отметила, что такое счастье выпадает всего лишь раз в году.

Догадавшись, что все это напрямую указывает на спиритическую природу лобного стука, автор продолжил допрос:

– Кто ты?

Воспоследовавшие удары имели в высшей степени бессвязный характер. Некоторое время не представлялось возможным что-либо разобрать. После короткой паузы автор (схватившись за голову) самым угрюмым тоном повторил вопрос и присовокупил к нему стон:

– Кто ты?

В ответ раздался звук, неотличимый от громкого икания. Позже стало известно, что голос духа услышал и проживавший за стенкой Александр Пампион, посыльный автора (седьмой сын вдовы Пампион, гладильщицы).

– Ведь не может быть, что тебя зовут Ик? Такого имени не существует!

Ответа не последовало, и тогда автор возгласил:

– Мы – совместно с медиумами Кларкинсами, а именно Кларкинсом-старшим, Кларкинсом-младшим и госпожой Кларкинс – повелеваем тебе немедленно открыть свое имя!

– Терновый Сок, Сандал и Ежевика, – прозвучало в моей голове.

Автор тут же сообразил, что это аллюзия на Паутинку, Мотылька и Горчичное Зерно – эльфов из пьесы Шекспира «Сон в летнюю ночь», – и потому ответил с ехидцей:

– Ну уж так тебя звать точно не могут!

Стучавший дух признал:

– Пожалуй.

– Но тогда каково твое имя?

Дух – явно не выдержав моего давления – мрачно буркнул:

– Портвейн.

Сие чудовищное сообщение повергло автора в такой ужас, что он около четверти часа простирался на постели на грани обморока: все это время его неистово колотили по лбу изнутри, а перед глазами проходили сонмы духов, имевших черный окрас и отдаленное сходство с головастиками, наделенных даром превращаться в музыкальные ноты и, вращаясь, парить в пространстве. Узрев целый легион таковых существ, автор вновь задал вопрос тому, что стучал его по лбу:

– Как мне следует тебя представлять? На что, в общем и целом, ты похож?

Ответ вновь потряс воображение:

– На ваксу.

Как только удалось совладать со своими разбушевавшимися эмоциями, автор спросил:

– Быть может, мне следует что-нибудь принять?

– Да.

– Например, послать аптекарю записку?

– Да.

Карандаш и листок бумаги, лежавшие на прикроватном столике, мгновенно очутились в руках автора, и он принялся писать (все строки почему-то так и норовили уползти вниз, а буквы плясали, в то время как автор обладает почерком ровным и ничем не примечательным): «Мистер О. Д. С. Пуни кланяется господину Беллу и другим фармацевтам из аптеки на Оксфорд-стрит, что напротив Портленд-стрит, и просит их великодушно отправить ему с посыльным пятисоставной синей массы и черного питья^[30] со сходным действием».

Однако, прежде чем доверить вышеназванную записку Александру Пампиону (который по возвращении, увы, потерял ее, хотя и не счел необходимым чистосердечно признаться, что сунул бумажку в одно из отверстий печи для жарки каштанов, дабы посмотреть, как та полыхнет), автор решил испытать духа еще одним вопросом медленно и грозно осведомившись:

– От этих средств у меня разболится живот?

Невозможно передать словами, сколько пророческой уверенности заключалось в воспоследовавшем ответе:

– Да.

Уверенность духа, как показал опыт, была оправданной, и автор надолго запомнил результаты того лечения; не стоит и говорить, что после столь эффективного опыта сомневаться в существовании духов ему более не приходилось.

Следующий сеанс общения с духами, коим был осчастливлен автор, произошел на одной из крупнейших веток железной дороги. Обстоятельства сего явления, случившегося 2 января сего года, были таковы: автор благополучно справился с последствиями предыдущего потустороннего визита и решил вновь принять участие в праздничных мероприятиях зимнего сезона. День накануне прошел в буйном веселье. Теперь автор направлялся в один славный город – известный коммерческий эмпорий, где ему предстояло уладить несколько дел, – и вынужден был отобедать в спешке прямо на вокзале, поскольку его поезд задерживался. Обед ему подала весьма неприветливая молодая девица. В тот момент она была очень занята приведением в порядок своих волос и платья, в связи с чем во время общения с автором на ее лице отражалась крайняя степень недовольства. Вскоре читатель убедится, что девица оказалась могущественным медиумом.