Текст книги "Комната с привидениями"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 32 страниц)

– Уверен, и тем тверже, что ты об этом спрашиваешь! – бодро ответил господин.

Но теперь он надеялся на ее полное выздоровление, и с каждым днем его надежды крепли. Она была прелестна. Он был счастлив и без конца спрашивал:

– Все идет хорошо, Баттиста?

– Да, слава богу, signore, очень хорошо.

Мы все на время карнавала поехали в Рим, и хозяин на весь день отпустил меня погулять с приятелем-сицилийцем, который приехал проводником с какой-то английской семьей. Поздно вечером, возвращаясь в нашу гостиницу, я увидел маленькую Каролину, в панике бежавшую по Корсо (а ведь она никогда не выходила из дому одна!).

– Каролина! Что случилось?

– Ох, Баттиста! Ох ты боже мой! Госпожа пропала!

– Пропала?

– Да, исчезла с утра. – Сказала мне, когда господин ускакал на прогулку, чтобы я к ней не заходила: она-де устала, так как не спала всю ночь (мучилась болью), поэтому останется в постели. Встанет, когда почувствует себя лучше. И вот исчезла!.. Господин вернулся, взломали дверь, а ее нет! Моя красивая, добрая, самая лучшая на свете госпожа!

Милая девочка так плакала, и металась, и все на себе рвала, что я не мог бы с ней совладать, если бы она не упала в обморок мне на руки точно подстреленная. Господин вернулся, но совсем не тот, каким я знал его раньше: и лицом, и осанкой, и голосом он был так же мало похож на себя, как я на него. Он усадил меня в карету (маленькую Каролину я уложил в гостинице в постель и оставил на женскую прислугу), и мы помчались во мраке по унылой Кампанье. Когда рассвело и мы остановились у какого-то жалкого почтового двора, оказалось, что лошади все в разгоне – наняты еще за двенадцать часов до того и разосланы в разных направлениях. И заметьте – не кем-нибудь, а синьором Делломброй, который проезжал тут в карете с забившейся в угол перепуганной англичанкой.

Насколько я знаю (добавил проводник-генуэзец, глубоко переведя дыхание), так никогда и не удалось напасть на ее след дальше того места. Мне больше ничего не известно, кроме того, что она исчезла, ушла в бесславное забвение, бок о бок с человеком, чье лицо, явившееся ей во сне, так ее страшило.

– Ну и что вы об этом думаете? – спросил с торжеством проводник-немец. – Дух? Тут дух ни при чем! А вот послушайте, что сейчас расскажу вам я: вряд ли тогда скажете, что духи тут ни при чем.

Случилось так, что получил я место при одном английском джентльмене, старом холостяке, собравшемся в путешествие по моей родной стране, по моему дорогому отечеству. Это был купец и вел дела с Германией, немного знал немецкий язык, а в детстве даже жил там, но с тех пор не ездил туда, как я понял, этак лет шестьдесят.

Звали его Джеймс, и был у него брат-близнец Джон, тоже холостяк. Братья были очень друг к другу привязаны, дело вели сообща, имели контору на Гудменс-Филдс, но жили врозь: мистер Джеймс в Лондоне, на Поленд-стрит, как свернешь за угол с Оксфорд-стрит, а мистер Джон – за городом, в Эппинг-Форесте.

Мы с мистером Джеймсом должны были выехать в Германию примерно через неделю: точный день он собирался назначить по ходу дела. Мистер Джон приехал к нам на Поленд-стрит (там же поселили и меня), с намерением прожить эту последнюю неделю с мистером Джеймсом, но на второй день почувствовал недомогание и решил вернуться домой, под опеку экономки. Старуха знала, как за ним ухаживать. Он не думал, что это что-то серьезное, и надеялся увидеться с братом до его отъезда. Если же будет чувствовать себя не настолько хорошо, то брат сам приедет попрощаться: не так уж и далеко.

Мистер Джеймс, понятно, сказал, что приедет, они обменялись рукопожатиями – обеими руками, как всегда, – мистер Джон сел в свой старомодный экипаж и покатил домой.

И вот на другой день после его отъезда, то есть на четвертый день последней нашей недели, ночью, когда я крепко спал, меня разбудил мистер Джеймс – сам пришел ко мне в спальню во фланелевом халате, с зажженной свечой в руке, присел с краю на мою кровать и, глядя мне в лицо, сказал:

– Вильгельм, я сильно подозреваю, что у меня начинается какая-то странная болезнь.

Тут я заметил, что у него и правда крайне необычное выражение лица, а он тем временем продолжил:

– Я не боюсь и не стыжусь рассказать вам то, что, может быть, постыдился бы и побоялся рассказать другому кому-то. Вы родом из здравомыслящей страны, где таинственное привлекает исследователей и где не считают, что оно либо измерено и взвешено, либо не может быть измерено и взвешено… или что и в том и в другом случае можно полагать вопрос о нем давным-давно разрешенным на все времена. Мне только что явился призрак брата.

Сознаюсь, когда я это услышал, у меня пробежали по телу мурашки, а мистер Джеймс, глядя мне прямо в глаза, чтобы видел, как твердо он владеет собой, повторил:

– Мне только что явился призрак моего брата Джона. Мне не спалось, и я сидел в постели, когда он вошел в мою комнату, одетый в белое, и, печально глядя на меня, прошел к письменному столу, просмотрел кое-какие бумаги, повернулся, так же печально, проходя мимо постели, взглянул на меня и вышел за дверь. Так вот: я ни в малой мере не сумасшедший и ни в малой мере не допускаю мысли, что этот призрак существует сам по себе, вне меня самого. Я думаю, это мне предупреждение, что я заболеваю, и, пожалуй, нужно бы отворить мне кровь.

После этих слов мистера Джеймса я немедленно встал с постели и начал одеваться, предложив сходить за доктором. Я был уже готов покинуть дом, когда мы услышали громкий стук в дверь и звон колокольчика. Так как моя комната была на чердаке и выходила окном во двор, а спальня мистера Джеймса – во втором этаже и окнами на улицу, мы вместе быстро прошли к нему, и я поднял створку окна, чтобы посмотреть, что там такое.

– Мистер Джеймс? – окликнул человек под окном, отступая на другую сторону дороги, чтобы лучше видеть нас.

– Он самый, – отозвался хозяин. – А вы – Роберт, слуга моего брата?

– Да, сэр. К большому сожалению, сэр, я должен вам сообщить, что мистер Джон заболел. Ему очень плохо, сэр, даже есть опасение, что он при смерти, поэтому хочет видеть вас. Тут у меня коляска. Прошу вас, давайте не будем терять время и поедем к нему.

Мы с мистером Джеймсом переглянулись, и он сказал мне:

– Вильгельм, все это очень странно. Пожалуйста, поедемте со мной.

Я помог ему одеться: частью на месте, а частью в коляске, – и лошади, высекая копытами искры, быстро примчали нас с Поленд-стрит в Эппинг-Форест.

Заметьте, в комнату к его брату я вошел вместе с мистером Джеймсом, и то, что было дальше, видел и слышал сам.

Брат его лежал на кровати в дальнем конце длинной спальни. Его старая экономка и другие слуги были тут же: сдается, они не отходили от хозяина чуть ли не с полудня. Был он в белом, как тот призрак, потому что лежал в ночной рубашке, и смотрел тоже совсем как призрак, но когда брат подошел к его кровати, он медленно приподнялся в подушках, посмотрел ему в глаза и сказал:

– Джеймс, ты ведь уже видел меня сегодня ночью!

И это были его последние слова.

Когда проводник-немец умолк, я подождал еще в надежде услышать чьи-либо мнения об этой странной истории, но никто не нарушил тишины. Я оглянулся – и в недоумении увидел, что проводников нет: все пятеро ушли так бесшумно, как будто призрачная гора поглотила их в свои вечные снега. Сейчас я был отнюдь не склонен сидеть один в этом страшном месте, на холодном ветру, да и где бы то ни было, сказать по правде, не хотелось сидеть в одиночестве. Так что я вернулся в монастырский зал и, убедившись, что американец еще не передумал рассказывать биографию достопочтенного Ананиаса Доджера, выслушал ее до конца.

Комната с привидениями^[40]

Мистер Гудчайлд, по два часа кряду и с немалым упорством глядя в окошко «Ланкастер инн», начал не без тревоги замечать, что в нем просыпается желание заняться каким-нибудь делом. В конце концов он решил изучить здешние края с вершин всех холмов в округе.

Вернулся он к ужину, румяный и сияющий, и поспешил поведать Томасу Айдлу о своей прогулке. Томас, в то время лежавший на диване и читавший книгу, выслушал его с большим терпением и спросил, неужели его друг в самом деле отмахал пешком столько миль, чтобы забраться на холмы и обозревать оттуда окрестности.

– Видишь ли, мне любопытно, – добавил Томас, – как бы ты ко всему этому отнесся, если бы то была необходимость.

– Тогда другое дело, – сказал Фрэнсис, – тогда бы это была работа, а так вроде как развлечение.

– Развлечение! – воскликнул Томас Айдл, давая понять, что ни во что не ставит ответ друга. – Развлечение! Перед вами человек, который регулярно лезет из кожи вон и подвергает свое тело колоссальным нагрузкам, словно вздумал в ближайшее время выйти на ринг и сразиться за звание чемпиона, а сам при этом кричит: «Развлечение! Развлечение!» – Томас Айдл пробуравил свой ботинок презрительным взглядом. – Ты не умеешь развлекаться, не понимаешь даже смысла этого слова. Ты решительно любое занятие способен превратить в работу.

Сияющий Гудчайлд благодушно улыбнулся, а Томас все не унимался:

– Ей-богу, я не шучу! Для меня ты просто чудовище, так и знай. Ты ничего не делаешь по-людски. Если простого человека захлестывают чувства, то ты проваливаешься в их пучину. Если кого-то можно изобразить бабочкой, то тебя – только огнедышащим драконом. Если кто-то готов поспорить о каком-нибудь пустяке на шесть пенсов, ты поставишь на кон свое существование. Если тебе доведется полетать на воздушном шаре, ты улетишь на нем прямо в рай, а если отправишься под землю, то не успокоишься, покуда не пророешь ее насквозь и не выйдешь с обратной стороны. Что ты за человек, Фрэнсис!

Гудчайлд жизнерадостно засмеялся.

– Смейся-смейся! Чувствую, ты и за веселье берешься всерьез. Люди, которые ничего не умеют делать вполсилы, повергают меня в ужас.

– Том, Том, – парировал Гудчайлд, – раз я ничего не могу делать вполсилы и быть вполовину меньше, чем есть, то тебе, увы, придется принять меня целиком.

После этого философского умозаключения беззаботный Гудчайлд похлопал Томаса Айдла по плечу – как бы в завершение темы, – и они сели ужинать.

– Между прочим, – сказал Гудчайлд, – я ведь по пути заглянул в лечебницу для душевнобольных.

Томас Айдл закатил глаза:

– Нет, вы подумайте: он наведался в сумасшедший дом! Не удовольствовавшись лаврами великого пешехода под стать капитану Роберту Барклаю^[41], он решил вдобавок сделаться специальным уполномоченным по делам душевнобольных – просто так, забавы ради!

– Великолепное заведение! – заметил Гудчайлд. – Превосходные комнаты, все устроено по высшему классу, сотрудники знают свое дело – словом, удивительное место!

– И что ты там видел? – спросил Айдл, подгоняя завет Гамлета под сложившееся положение и, как маску, надевая на себя интерес^[42].

– Да ничего особенного, – со вздохом ответил Гудчайлд. – Длинные рощи жухлых мужчин и женщин, беспредельные аллеи обреченных лиц; числа – случайные комбинации цифр, не несущие никакого практического смысла; общество людей, у которых при этом нет ничего общего и которые начисто утратили способность к общению.

– Выпьем по бокальчику вина? – предложил Томас Айдл. – Давай общаться.

– В одном коридоре, – продолжил Фрэнсис Гудчайлд, – длиной примерно с аллею Виндзорского парка, может, немножко короче…

– Скорее множко, – вставил Томас Айдл.

– В одном коридоре, совершенно безлюдном (всех больных тогда вывели на прогулку), сидел небритый, сухонький такой, щупленький человек с задумчивым хмурым лицом. Он припал почти к самому полу и большим и указательным пальцами безостановочно водил вдоль волокон циновки. Сквозь большое окно в конце коридора падали косые лучи полуденного солнца, и вся галерея, образованная незримыми окнами и открытыми дверями крошечных палат по обе стороны, была исчерчена полосами света и тени. Примерно в центре этой картины, под сводами арки, не обращая внимания на хорошую погоду, на собственное одиночество и на приближающиеся шаги, сидел этот самый небритый угрюмый человечек и разглядывал циновку на полу. «Что вы делаете?» – спросил его мой провожатый, когда мы приблизились. Человек поднял голову и безмолвно указал на циновку. «Я бы на вашем месте бросил это занятие, – ласково произнес мой провожатый. – Пошел бы и почитал или прилег, если бы меня одолела усталость, но этого я делать не стал бы». Больной обдумал его слова, рассеянно буркнул: «Да, сэр, вы правы. Пойду почитаю», – и побрел, еле волоча ноги, в одну из крошечных палат. Мы двинулись дальше, но не успели далеко уйти, когда я обернулся. Человечек уже сидел на прежнем месте и водил пальцем вдоль волокон циновки. Я остановился за ним понаблюдать, и мне пришло в голову, что переплетения этих волокон – единственная вещь в целом свете, которую он все еще способен понять, что весь его мир сузился до клинышка яркого света, явившего его помутненному рассудку простую истину: «Вот эту тростинку под моим пальцем сперва продели под другую, затем вывели наверх, снова протолкнули вниз, загнули и повели в обратную сторону, и в результате такого хода событий получилась эта вещь, и ее привезли сюда». Потом мне подумалось: быть может, он так пытливо разглядывает циновку, потому что надеется увидеть в переплетении нитей ответ на другой вопрос: как он сам здесь очутился? Эта мысль привела меня к следующей: все мы – да поможет нам Бог! – в некотором смысле заняты разглядыванием циновки, ее волокон, то сплетающихся в таинственной неразберихе, то образующих понятный узор. Я испытал странную приязнь к этому небритому угрюмому человечку и с тем ушел.

Мистер Айдл предпочел обсудить куропатку, крем-англез и свадебный пирог, и мистер Гудчайлд послушно сменил тему. Свадебный пирог оказался таким неудобоваримым и тяжелым для желудка, словно его резала настоящая невеста, а ужин, под занавес которого его подали, представлял собой поистине бесподобное действо.

Дом был старинный. Замысловатая его архитектура изобиловала всевозможными резными орнаментами, балками и деревянными панелями. Кроме того, в доме была великолепная старинная лестница с балкончиком наверху, отгороженным затейливой резной ширмой не то из старого дуба, не то из гондурасского махагона. Иными словами, то был (и есть, и будет еще долгие годы) в высшей степени живописный дом. Непостижимая загадка крылась в стеновых панелях красного дерева: каждая из них напоминала глубокий темный омут – что вполне объяснимо, ведь в окружении подобных омутов и произрастали когда-то сами деревья, – и все это с наступлением ночи сообщало отелю весьма таинственный вид.

Когда мистер Гудчайлд и мистер Айдл впервые очутились у его дверей и ступили в просторный величественный холл, их встречали полдюжины безмолвных старичков в одинаковом черном платье. Вместе с услужливым хозяином дома, его лакеем и гостями они заскользили вверх по лестнице – не путаясь под ногами, но и как будто не обращая на гостей внимания, – а после того, как те ступили в гостиную, бесшумно разошлись в стороны и скрылись в коридорах. Все происходило средь бела дня, однако, затворив за собой дверь, мистер Гудчайлд невольно спросил: «Что это за старички такие?» Впоследствии, возвращаясь в свои комнаты или покидая их, он никаких старичков больше не видел.

С тех пор ни те ни другие старички им на глаза не показывались. Друзья провели там ночь, но так нигде их и не заметили, хотя мистер Гудчайлд, слоняясь по отелю, внимательно всматривался в глубину коридоров и заглядывал в комнаты. Старички бесследно исчезли; мало того, никто из слуг и господ о них не вспоминал, не хватался их и не ждал.

Еще одно странное обстоятельство привлекло внимание гостей. Не реже чем раз в четверть часа дверь в их гостиную отворялась и вновь закрывалась. Ее отворяли на разный манер: нерешительно, энергично, чуть приоткрывали или распахивали настежь, а потом захлопывали обратно без каких бы то ни было объяснений. Друзья читали, писали, ели, пили, беседовали или дремали, а дверь в самый неожиданный момент открывалась, обращая на себя их взгляды, и тут же закрывалась, причем за ней никого не было видно. Когда это случилось примерно в пятидесятый раз, мистер Гудчайлд шутливо обратился к своему спутнику:

– Я начинаю думать, Том, что с теми шестью стариками что-то не так.

Вновь наступил вечер, и оба друга посвятили два-три часа писательству – набрасывали те самые сибаритские заметки, что вошли в данный сборник. Затем они прекратили писать и выставили на стол бокалы. В закрытом на ночь доме было тихо. Голову возлежавшего на диване Томаса Айдла украшал легкий венец из душистого табачного дыма. На висках Фрэнсиса Гудчайлда, сидевшего в кресле, скрестив ноги и закинув за голову руки, виднелось точно такое же украшение.

Они обсудили несколько праздных тем, еще раз помянув диковинных стариков, и были по-прежнему заняты этим делом, когда настрой мистера Гудчайлда внезапно переменился на деловой и он решил завести часы. К тому времени обоих друзей уже настолько клонило в сон, что даже столь незначительная перемена прервала беседу. Томас Айдл замер на полуслове и произнес:

– Который час?

– Час ночи!

Как будто по его приказу (а все приказы в этой превосходной гостинице исполнялись мгновенно) дверь отворилась, и на пороге возник старик, но не вошел в комнату, а остался стоять в проеме, придерживая дверь.

– Один из шести, Том, ну наконец! – прошептал другу мистер Гудчайлд. – Сэр, что вам угодно?

– Нет, что угодно вам?

– Я не звонил.

– Зато звонил колокольчик.

Последнее слово он произнес торжественным низким голосом, словно имел в виду церковный колокол.

– Полагаю, вчера я уже имел удовольствие вас видеть? – осведомился мистер Гудчайлд.

– Не берусь утверждать, – угрюмо ответил старик.

– Но вы-то меня видели, не так ли?

– Я? – переспросил старик. – О да, я-то вас видел. Однако не все, кого я вижу, видят меня.

О, зловещий, неторопливый, грубый, коварный старикашка, мертвенно-бледный, с размеренной речью; старикашка, который даже не моргал – будто веки его были гвоздями приколочены ко лбу, – старикашка, чьи горящие огнем глаза смотрели неподвижно, словно сидели на болтах, которые ввинтили ему в череп и затянули сзади гайками, а гайки спрятали среди седых волос.

Вдруг мистера Гудчайлда продрал такой мороз, что он вздрогнул и как бы невзначай, несколько виноватым тоном проговорил:

– Кажется, кто-то прошел по моей могиле!

– Нет, – отозвался старик. – Там никого нет.

Мистер Гудчайлд покосился на Айдла, но тот по-прежнему возлежал на диване в облаке дыма.

– Никого, говорите?

– На вашей могиле никого нет, уверяю вас, – сказал старик и, наконец вошел, закрыл за собой дверь, после чего сел, но не согнул ноги в коленях, как обычно делают люди, а опустился в кресло совершенно прямо, будто под воду ушел.

– Это мой друг, мистер Айдл, – сказал мистер Гудчайлд (очень уж ему не терпелось привлечь к беседе свидетеля).

Старик, не глядя на второго джентльмена, ответил:

– Я к его услугам, сэр.

– Насколько я понял, вы давно проживаете в этих местах? – продолжил разговор мистер Гудчайлд.

– Да.

– В таком случае, быть может, вы сумеете ответить на вопрос, что возник у нас с другом сегодня утром? Приговоренных к смерти преступников вешали в замке, я полагаю?

– Я полагаю, да, – отозвался старик.

– И в момент повешения их лица были обращены в сторону открывавшегося с крепостных стен величественного вида?

– Приговоренных вешают лицом к крепостной стене. Когда вам связывают руки, камни неистово разбухают и сокращаются, поскольку сходное разбухание и сокращение происходит в их груди и голове. Затем – ослепительная вспышка, землетрясение, и замок взлетает на воздух, а преступник летит в пропасть.

– Сильное описание, – заметил Гудчайлд.

– Так и чувства сильные, сэр, – отозвался старик.

И вновь мистер Гудчайлд взглянул на мистера Томаса Айдла, однако тот лежал, повернув голову к старику, и не подавал признаков жизни. В этот миг мистеру Гудчайлду почудилось, что длинные огненные нити или ленты протянулись из глаз старика к его глазам и там закрепились. (Мистер Гудчайлд записывает настоящий рассказ по памяти и со всей решительностью возражает, что с того момента его охватило сильнейшее ощущение прикованности собственного взгляда к старику и этим огненным лентам.)

– Я должен все рассказать, – проговорил старик, не сводя с него ледяного немигающего взора.

– Что? – уточнил Фрэнсис Гудчайлд.

– Вы слышали, где это случилось. Там!

Для мистера Гудчайлда оставалось – и остается, и останется навсегда – загадкой, куда он указывал: на комнату этажом выше ли, этажом ниже, или на любую другую комнату старого дома, или на комнату в другом старом доме этого старого города. Его смутило обстоятельство, что старик поднес правый указательный палец к огненной ленте, зажег его и махнул им в воздухе, обозначив направление. После этого палец потух.

– Вы слышали, что она была невестой? – буркнул старик.

– Мне известно лишь, что гостям до сих пор подают свадебный пирог, – не очень уверенно ответил Гудчайлд. – Какая здесь гнетущая обстановка!

– Она была невестой – белокожей, с большими глазами и соломенными волосами, но лишенной характера и цели в жизни. Слабое, легковерное, беспомощное, никчемное создание. Совсем не то, что ее мать, о нет! Характером она пошла в отца.

Ее мать сделала все, чтобы обеспечить себе безбедную жизнь, отец умер от собственной беспомощности – других недугов у него не было, – а затем вернулся на землю и возобновил знакомство с матерью ребенка, выдавая себя за соломенноволосого большеокого господина с деньгами. Ради денег он был готов закрыть на это глаза. За страдания ему была положена денежная компенсация.

Итак, он вернулся к этой женщине, матери своего ребенка, вновь стал ухаживать за ней, ходить вокруг нее на задних лапках и исполнять любые ее прихоти. Каких только прихотей она не изобретала, но он все терпел. И чем больше он терпел, тем больше мечтал о компенсации и тем сильнее утверждался в намерении ее получить.

Но вот ведь проклятие – она и тут обвела его вокруг пальца! В очередном приступе спесивости она вдруг застыла и больше не оттаяла. Однажды ночью она всплеснула руками, вскрикнула, окоченела, пролежала в таком состоянии несколько часов и умерла. Он так и не получил компенсации. Пропади она пропадом, ни единого пенни не получил!

В этом втором браке он ненавидел ее всей душой и мечтал об отмщении. Итак, сразу после ее смерти он подделал подпись под завещанием и передал все ее имущество в наследство дочери – тогда десятилетней девочке, – а себя сделал ее опекуном. Подкладывая завещание под подушку, на которой она лежала, он наклонился к неслышащему уху покойницы и прошептал:

– Госпожа Гордыня, я уже давно решил, что вы, живая или мертвая, выплатите мне все до последнего цента!

Итак, они остались вдвоем с соломенноволосой, большеокой, глупой дочерью, ставшей впоследствии невестой.

Он решил сперва ее выучить. Поселил в одном темном, мрачном, древнем доме с бесчестной и бдительной женщиной. «Достойнейшая леди, – обратился он к ней, – мне нужно воспитать одну девицу, поможете ли вы мне в этом?» Та согласилась, но за свои труды потребовала денежную компенсацию – и получила.

Девушку воспитывали в страхе перед опекуном и в убеждении, что ей от него не уйти. С самых младых ногтей ей внушали, что это ее будущий муж – человек, который возьмет ее в жены, – ее неумолимая судьба, – предрешенная участь, от которой ей нет спасения. Глупышка была подобна мягкому белому тесту в их руках и принимала любую форму, какую ей придавали. В конце концов она застыла, приняв нужные очертания, и они стали ее неотъемлемой частью. Отнять их означало отнять ее жизнь.

Одиннадцать лет провела она в том мрачном доме и унылом саду. Он жалел для нее даже света и воздуха и ни на миг не ослаблял хватку: он заколотил широкие дымоходы, закрыл ставнями маленькие окошки, дал стенам зарасти жесткими лозами плюща, фруктовые деревья в обнесенном кирпичной стеной саду – мхом, а зеленые и желтые дорожки – сорной травой. Он окружил ее образами скорби и отчаяния. Он наполнил ее разум страхами перед этим домом и жуткими легендами, которые о нем слагали, а потом бросал одну – под предлогом, что легенды необходимо развенчивать, – корчиться от ужаса в полной темноте. Когда душа девушки окончательно поддавалась страху и безысходности, он появлялся из своего укрытия, откуда за ней подсматривал, и выставлял себя ее единственным спасителем.

Так с малых лет внушая ей, что в ее жизни нет и не может быть иного воплощения безраздельной силы, способной понукать и избавлять, связывать и даровать свободу, он окончательно утвердил господство своей власти над ее слабостью. Ей был двадцать один год и двадцать один день, когда он вновь привел ее – полоумную, запуганную и забитую новоиспеченную жену – в свой мрачный дом.

К тому времени он отпустил гувернантку – то, что ему оставалось совершить, лучше было делать в одиночку, – и дождливой ночью они вернулись под тот же кров, где ее так долго приготовляли к страшной участи. Заслышав на пороге, как барабанят по крыльцу капли дождя, она обернулась к мужу и сказала:

– О, сэр, не тикают ли то часы моей смерти?

– А если и так, что с того?

– Ах, сэр! Смилуйтесь, одарите меня ласковым взглядом! Прошу у вас прощения! Я сделаю все, что прикажете, только простите меня!

Эти слова: «прошу прощения» и «смилуйтесь!» – бедная дурочка теперь твердила как попугай.

Даже ненавидеть ее он не мог она была достойна лишь презрения, – однако они много времени провели в пути, он утомился, работа его близилась к завершению, и следовало поскорей переходить к делу.

– Дура! – рявкнул он на жену. – Ступай наверх!

Она тут же подчинилась, пробормотав себе под нос: «Как вам будет угодно, сэр!» Когда он вошел в ее спальню – немного задержавшись, поскольку пришлось изрядно повозиться с тяжелыми засовами на парадной двери (ибо он так устроил, что ночью они оставались дома одни, все слуги приходили утром и уходили вечером), жена стояла в дальнем углу, так крепко прижимаясь спиной к деревянным панелям, словно надеялась сквозь них просочиться. Соломенные ее волосы разметались по лицу, а большие глаза таращились в немом ужасе.

– Чего ты боишься? Подойди и сядь рядом.

– Как пожелаете. Прошу прощения, сэр. Не гневайтесь, ради бога! – опять завела она свою шарманку.

– Эллен, вот этот документ ты должна завтра же переписать. Желательно, чтобы слуги видели тебя за этим делом. Когда все напишешь, исправишь ошибки и перепишешь начисто, позови двух понятых из прислуги и в их присутствии поставь внизу свою подпись. Затем спрячь листок на груди, чтобы не потерять, а когда я приду к тебе завтра вечером, отдай его мне.

– Я все сделаю с превеликим старанием и усердием, клянусь! Что прикажете, то и сделаю!

– Тогда хватит трястись как осиновый лист.

– Я стараюсь изо всех сил – только не гневайтесь, умоляю!

Наутро она первым же делом села за письменный стол и сделала все, что от нее требовалось. Он частенько наведывался в комнату и всякий раз видел, что она сидит за столом и усердно пишет, по буквам повторяя про себя написанное, однако делает это машинально и безразлично, не желая и не силясь что-либо понять, а просто досконально выполняя указания мужа. Ночью, когда они вновь оказались наедине в спальне и он поставил свой стул к камину, она встала со своего места в дальнем углу, робко приблизилась к супругу, извлекла на свет спрятанный на груди листок и протянула ему.

То было, разумеется, завещание. В случае смерти все ее имущество достанется ему – этими простыми словами он объяснил жене суть написанного, поставил ее перед собой, заглянул ей в глаза и спросил, понимает ли она это.

Кляксы чернели на белом лифе ее платья, и оттого, когда она кивала, лицо ее казалось еще белее, а глаза – больше. Черные пятнышки были и на ее руке, которой она нервно сминала и вновь расправляла свою белую юбку.

Он взял жену за руку и еще пристальнее посмотрел ей в глаза.

– Я получил от тебя все, что хотел. Теперь умри!

Она вся сжалась и исторгла низкий сдавленный крик.

– Я не буду тебя убивать: не хочу рисковать собственной жизнью, – умри сама!

Он сидел подле нее в ее спальне – день за днем, ночь за ночью – и твердил лишь эти слова, повторяя то губами, то взглядом. Стоило ей поднять лицо, которое она прятала в ладонях, и взглянуть на строгую фигуру мужа, сидевшего напротив со скрещенными на груди руками и нахмуренным лбом, она читала в его позе и выражении лица: «Умри!» Когда же она падала без сил и засыпала, он вызывал ее из царства снов зловещим шепотом: «Умри!» Когда она вновь принималась молить мужа о прощении, ответом ей было: «Умри!» Когда, выстрадав и пережив очередную ночь, она слышала, как супруг приветствует лучи солнца, врывавшиеся огнем в сумрачную спальню: «Новый день пришел, а ты до сих пор жива? Умри!»

Запертая в уединенном имении вдали от всего человечества и вынужденная вновь и вновь в одиночку, не зная отдыха, выходить на бой, она поняла, что все сводится к одному: в этой битве погибнет либо он, либо она. Он тоже отдавал себе в этом отчет, поэтому направил все силы на то, чтобы окончательно сломить ее и без того слабый дух. Час за часом он сжимал руку жены, так что рука в этом месте чернела, и заклинал: «Умри!»

Все было кончено одним ветреным утром, перед рассветом: вроде бы полпятого, – но забытые на столике часы остановились, поэтому он не мог сказать наверняка. Ночью жена внезапно вырвалась из его хватки и закричала так громко, истошно – впервые себе такое позволила, – что ему пришлось зажать ей рот. После этого она забилась в свой угол и там затихла; он оставил ее и вновь устроился в кресле, скрестив руки на груди и сдвинув брови.

Став еще бледнее в бледном свете, еще бесцветнее в свинцовых предрассветных сумерках, она вдруг поползла к нему, стелясь по полу, помогая себе слабой нетвердой рукой: белые волосы и платье всклокочены, во взгляде – безумие.

– О, простите меня, заклинаю! Я сделаю все, что прикажете. О, сэр, умоляю, скажите, что я могу жить!

– Умри!

– Вы твердо это решили? Нет и не будет мне пощады?

– Умри!

Ее большие глаза распахнулись еще шире от потрясения и страха, потрясение и страх сменились укором, укор – пустотой. Дело было сделано. Он не сразу это понял: ему сперва показалось, что утреннее солнце решило украсить ее волосы драгоценными каменьями (стоя над ней, он разглядел среди светлых прядей крошечные бриллианты, изумруды и рубины), – а потом поднял ее тело и уложил в постель.

Вскоре ее предали земле. С обеими женщинами было покончено, и он наконец получил свою компенсацию. А потом задумал отправиться в путешествие, но не затем, чтобы попусту сорить деньгами: человек он был расчетливый и деньги любил, как ничто другое на свете, просто угрюмый дом ему осточертел и он захотел избавиться от него раз и навсегда.