Текст книги "Комната с привидениями"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 32 страниц)

Дом, впрочем, стоил денег, а деньгами не разбрасываются. Он решил сперва его продать, а потом уж уехать. Чтобы придать своим владениям благопристойный вид и выручить за него побольше денег, он нанял несколько работников: привести в порядок запущенный сад, срубить погибшие деревья, подстричь плющ, который оплел окна и фронтон, почистить дорожки, по колено заросшие сорной травой.

Он и сам трудился в саду, причем, в отличие от работников, не зная отдыха. Как-то раз, осенним вечером, когда невеста уже пять недель как отдала Богу душу, вооружившись ножом-секачом, он даже остался работать один, но быстро темнело и пришлось прерваться на ночь.

Он ненавидел свой дом и всякий раз входил туда с содроганием. Взглянув на мрачное крыльцо, похожее на вход в склеп, он вдруг почувствовал, что дом проклят. Рядом с крыльцом и с тем местом, где он стоял, росло дерево, ветви которого доходили до старого эркерного окна в спальне невесты, где все и происходило. Дерево внезапно закачалось, что порядком его напугало: ночь была тихая и безветренная, – а вглядевшись в переплетение ветвей, он приметил среди них чей-то силуэт.

То был молодой человек, который с дерева наблюдал за ним. Ветви затрещали; юноша – примерно возраста невесты, с длинными русыми волосами – начал торопливо спускаться и соскользнул прямо к ногам хозяина дома.

– Ах ты, воришка! – зашипел тот, схватив юношу за грудки.

Но тот не испугался, а высвободившись из крепкой хватки, ударил его с размаху по лицу и шее и тут же отпрянул, в гневе выкрикнув:

– Не прикасайтесь ко мне! Не смей меня трогать, Дьявол!

Сжимая в руке секач, хозяин дома стоял и потрясенно смотрел на юношу, ибо именно такой взгляд на него обратила перед смертью невеста, и он не жаждал вновь его увидеть.

– Я не вор. А если бы и был вором, то не взял бы у вас ни гроша! Даже если бы на ваши деньги можно было купить всю Индию, я не притронулся бы к ним! Вы убийца!

– Что такое ты говоришь?

– Впервые я на него влез, – указал он на высокое дерево, – когда был еще мальчишкой, года четыре назад. Я забирался в густые ветви, чтобы только на нее посмотреть, но иногда мы разговаривали. Я часто приникал к окну, наблюдал за ней, слушал ее. И вот однажды она выглянула из эркерного окошка и подарила мне это!

Он показал соломенную прядку, перевязанную черной траурной лентой.

– Вся ее жизнь была трауром, поэтому она сделала мне такой подарок – в знак того, что она для всех мертва, кроме вас. Если бы я был старше или мы познакомились раньше, то мог бы вырвать ее из ваших лап, но к тому времени, когда я впервые влез на это дерево, она уже накрепко запуталась в паутине. Разве я мог ее разо-рвать?

И юноша разрыдался: сначала тихо, потом исступленно.

– Убийца! Я влезал на дерево и в ту ночь, когда вы вновь привезли ее сюда! Я слышал ее слова о часах смерти! Я трижды влезал на дерево, когда вы закрывались в ее комнате и медленно ее губили! И я видел, как она лежала мертвая в постели! С того дерева я пытался увидеть доказательства и свидетельства вашей вины. Для меня остается загадкой, как именно вы все провернули, но не сомневайтесь – я доведу дело до конца, и вы вверите свою жизнь палачу! До тех пор вы от меня не избавитесь, так и знайте! Я любил ее! И потому вы не дождетесь от меня пощады. Убийца, я так ее любил!

Юнец, стоявший с непокрытой головой: шляпа слетела с него во время спешного спуска с дерева, – двинулся к калитке, но чтобы подойти к ней, должен был миновать хозяина дома. Ширины дорожки было достаточно, чтобы на ней разъехались два старомодных экипажа, но ужас и отвращение, так ясно читавшиеся в каждой черточке лица юноши и в каждом движении тела, больно задели хозяина дома, и он даже не пошевелился, только внимательно наблюдал за ним. Когда юноша уже прошел мимо, он слегка повернулся в его сторону, провожая взглядом. Глаза остановились на непокрытой русой макушке парня, и в тот же миг от его руки к этой макушке метнулась красная изогнутая полоса. Он понял – еще до того, как бросить секач, – куда угодило оружие (я говорю «угодило», а не «угодило бы», потому как ему было предельно ясно, что все свершилось еще до того, как он успел сделать бросок). Секач рассек юноше голову и остался в ране, а сам юноша упал лицом вниз на дорожку.

Он похоронил его во мраке ночи, у подножия того самого дерева, а как только рассвело, перекопал всю землю вокруг дерева, вырубил соседние кусты и скосил заросли сорняков. Пришедшие работники ничего не заметили и ничего не заподозрили.

Только вот выходило, что все его предосторожности оказались напрасны: он в один миг уничтожил весь свой хитроумный план, который вынашивал так долго и так успешно претворил в жизнь. Да, он избавился от невесты и заполучил ее состояние, не поставив под угрозу собственную судьбу, но теперь, из-за этого бессмысленного убийства вынужден был до конца дней своих жить с веревкой на шее.

Хуже того, он приковал себя цепями к этому дому мрака и ужаса, который так ему опротивел. Боясь продать его или забросить – ведь в таком случае кто-то мог ненароком обнаружить свидетельство его преступления, – он должен был в нем жить. Он взял на работу двух стариков – супружескую чету – и продолжил жить в доме, который ненавидел всей душой. Самую большую трудность представлял сад. Как быть – поддерживать его в порядке или же позволить ему прийти в прежнее запустение? Что позволит не привлекать к дому и саду внимание любопытных?

Он выбрал компромисс: стал заниматься садоводством сам, по вечерам вместо отдыха. Изредка он просил о помощи старого слугу, но никогда не позволял тому работать в саду в одиночку. Под тем деревом он соорудил себе увитую зеленью беседку, откуда можно было наблюдать за могилой.

Времена года сменяли друг друга, менялось и дерево, а его разум подмечал все новые и новые угрозы, которые тоже неустанно менялись. Когда на дереве еще была листва, он заметил, что верхние сучья принимали форму юноши, как тот самый неясный силуэт в ветвях. По осени листья опадали и складывали на дорожке красноречивые письма о том, что здесь произошло: он заметил, что они имеют свойство образовывать могильный холмик над местом, где был зарыт труп. Зимой, когда дерево стояло нагое, во взмахе его ветвей он явственно различал призрак удара, нанесенного ему юношей: они открыто ему угрожали. Весной, когда начиналось сокодвижение, он задавался вопросом, не поднимаются ли вместе с соком по стволу частицы засохшей крови, чтобы еще яснее, чем в прошлом году, нарисовать вверху прикрытый листьями силуэт парня, раскачивающегося вместе с ветвями на ветру?

Впрочем, он не переставал вновь и вновь пускать в оборот свои деньги занявшись незаконной торговлей: торговлей золотым песком и прочими товарами, приносившими высокую прибыль. За десять лет он столько раз пускал деньги в оборот, что торговцы и грузоперевозчики, имевшие с ним дело, совершенно точно не врали – ни капельки, – утверждая, будто его состояние выросло на тысячу двести процентов.

Свое богатство он сумел получить сто лет назад, когда пропавших без вести людей редко находили. Он слышал, что юношу ищут, но поиски вскоре прекратились и пропавший канул в забвение.

Ежегодные перемены в дереве повторились десять раз с той ночи, когда под его корнями был захоронен труп. А потом над городком разразилась страшная гроза. Она началась в полночь и бушевала до утра. Утром старый слуга первым же делом сообщил ему, что в дерево ударила молния.

Оно раскололось весьма примечательным образом: ствол был рассечен ровно на две половины, и одна опиралась на стену дома, а вторая – на кирпичный забор, в котором от удара образовалась дыра. Трещина прошла насквозь почти до самой земли. Зрелище было поистине удивительное, и, к вящему ужасу хозяина дома, сидевшему в беседке – к тому времени он был уже в летах, – в сад начали приходить люди.

Вскоре они повалили к дереву в таких опасных количествах, что пришлось запереть садовую калитку на замок и больше никого не пускать. Но вот в город прибыли ученые, причем издалека, чтобы осмотреть диковинное дерево, и в недобрый час он все-таки их впустил! Да, пропади они пропадом, впустил!

Они пожелали раскопать корни разбитого дерева и внимательно изучить и сами корни, и землю вокруг. Ну уж нет, только через его труп! Они посулили ему денег. Ха! Жалкие ученые! Да он мог одним росчерком пера купить весь их институт! Словом, он выпроводил их за калитку и заперся на замок.

Однако ученые не успокоились: твердо вознамерившись провести исследования, подкупили старого слугу – неблагодарного мерзавца, регулярно сетовавшего на низкое жалованье, – под покровом ночи прокрались в сад со своими лопатами, фонарями и кирками и припали к дереву. Хозяин дома спал в башенке на другой стороне дома (спальня невесты пустовала со дня ее кончины) и ничего не слышал, но вдруг ему привиделся сон о лопатах и кирках, и он встал.

Подойдя к окну со стороны дерева, в свете фонарей он увидел и ученых, и разрытую землю, которую сам потревожил и сложил обратно. Труп нашли! Столпившись над находкой, ученые принялись обсуждать увиденное. «Череп проломлен», – заметил один. «Осмотрим кости», – предложил другой. «Надо изучить одежду», – заключил третий. И тут первый воскликнул: «Ржавый секач!»

Наутро хозяин дома обнаружил, что за ним устроили слежку и он не может и шагу ступить без ведома полицейских. Не прошло и недели, как его арестовали. Следователи постепенно выясняли обстоятельства убийства: с отчаянной злонамеренностью и ужасающей находчивостью, – но, так уж ущербно наше правосудие, его обвинили не только в убийстве юноши, но и в отравлении невесты! Его, столь тщательно и дотошно избегавшего рисковать из-за нее даже волоском со своей головы! Его, собственными глазами видевшего, как она умерла от слабости духа!

Присяжные долго спорили, за какое из преступлений он должен понести наказание в первую очередь и сколь суровое. В конце концов выбрали настоящее, и судья вынес смертный приговор. Кровожадные сволочи! Да они признали бы его вину в чем угодно, лишь бы отнять у него жизнь!

Деньги его не спасли, и он был повешен.

Я и есть Он – это меня повесили на стене Ланкастерского замка лицом к стене ровно сто лет назад!

Услышав это ужасающее заявление, мистер Гудчайлд попытался встать и закричать, однако две огненные ленты, протянувшиеся из глаз старика к его собственным глазам, пригвоздили его к креслу и он не смог произнести ни звука. Впрочем, слух его оставался острым, он слышал, как часы пробили два часа ночи, и тут же перед ним предстали два старика!

Глаза каждого из них были соединены с его глазами огненными лентами. Старики были точной копией друг друга, обращались к Гудчайлду одновременно, одинаково скрежетали зубами, одинаково раздували ноздри и смотрели одинаково испытующе. Два старика, не отличимые друг от друга, одинаково странного вида, причем копия ничуть не бледнее оригинала: второй казался таким же настоящим, как первый.

– В котором часу вы прибыли вчера в этот дом? – спросили старики.

– В шесть.

– И на лестнице было шесть стариков!

Когда мистер Гудчайлд отер пот со лба – вернее, попытался, – старики продолжали вещать одним голосом, причем о себе говорили в единственном числе.

– Меня анатомировали, но, не успели врачи собрать и подвесить мой скелет на крюк, как по городу пронесся слух, что в спальне невесты живет привидение. Да, люди не врали – то был я.

Вернее, мы. Мы с моей невестой. Я сидел в кресле у камина, а она, белая как снег, ползла ко мне, стелясь по полу. Только говорить я больше не мог, а она без устали, от полуночи и до рассвета твердила мне одно слово: «Живи!»

Юноша тоже там был: на дереве за окном, – то появлялся, то исчезал в лунном свете, когда ветви прогибались под его тяжестью. С тех пор он так и сидит там, подсматривает за моими страданиями – является мне урывками, мимолетно, в игре бледного света и серых теней, с непокрытой головой и торчащим из нее секачом.

За эркерным окном спальни невесты каждую ночь от полуночи до рассвета – за исключением одного месяца в году, о чем я поведаю дальше, – он прячется в ветвях дерева, а она ползет ко мне, стелясь по полу; приближается, но никогда не подходит вплотную, причем ее всегда освещает лунный свет, даже если на небе нет луны. И всегда она твердит одно лишь слово, от полуночи до рассвета: «Живи!»

Однако в тот месяц, когда у меня силой отняли жизнь – вот этой самый месяц о тридцати днях, – спальня невесты пуста и тиха, чего не скажешь о моем узилище и о комнатах, где я провел в страхе и тревоге десять долгих лет. И там и там люди в эти дни видят призраков. В час утра он один. Вы увидели меня одного, когда пробил час. В два меня двое. В три – трое. К полудню меня двенадцать, по одному на каждую сотню процентов моей тогдашней прибыли. С того часа и до двенадцати ночи я, двенадцать стариков, снедаемых недобрым предчувствием и страхом смерти, жду, когда придет палач. В двенадцать ночи я, двенадцать стариков, встаю двенадцатью лицами к стене и падаю с крепостной стены Ланкастерского замка!

Когда впервые заговорили о том, что в спальне невесты живет призрак, я сразу понял, что эта мука не закончится, покуда я не расскажу свою историю двум живым людям сразу. Год за годом я ждал, когда же в спальне невесты поселятся одновременно два человека. Я узнал (пути, какими было получено сие знание, мне неведомы), что если два живых бодрствующих человека окажутся в комнате невесты в час утра, то увидят в этом кресле меня.

Наконец слухи о том, что в этой комнате творится нечто сверхъестественное, дошли до двух друзей, и они в поисках приключений явились сюда. Едва я успел ровно в полночь материализоваться на каминной полке (я появляюсь там, будто рождаясь от удара молнии), как услышал на лестнице их шаги. И вот они уже входят в комнату. Один лысый, бойкий, в расцвете сил – лет сорока пяти, – другой на дюжину лет моложе. С собой у них была корзинка с провизией и бутылки. Их сопровождала молодая женщина, которая несла растопку и уголь для камина. Когда пламя весело заплясало, лысый бойкий господин проводил служанку до балкончика на лестнице – убедиться, что она благополучно спустилась, – и возвратился в комнату, радостно потирая ладони.

Он запер дверь, осмотрел покои, выложил содержимое корзины на стол у камина – ничуть не замечая меня, сидевшего на каминной полке прямо у него перед носом, – налил себе вина, стал есть и пить. Тем же занялся и его спутник, который держался не менее весело и уверенно, чем лысый, хотя именно лысый был у них за главного. Отужинав, они положили на стол пистолеты, повернулись к огню и закурили трубки иностранного производства.

Друзья вместе путешествовали, много времени проводили вместе, и общих тем для разговора у них было предостаточно. Посреди оживленной беседы, сопровождаемой взрывами веселого смеха, молодой человек отметил, что старший всегда охотно отправляется на поиски приключений – включая это.

– Это не вполне так, Дик, – ответил тот. – Кое-чего боюсь и я: самого себя.

Собеседник его несколько приуныл, но все же осведомился:

– В каком смысле? Почему?

– Взять хоть сегодняшнюю вылазку, – отозвался старший. – Нам предстоит развенчать миф о привидении. Ха! Да будь я здесь один, страшно подумать, какие злые шутки принялось бы играть со мной мое собственное воображение и чем бы все это закончилось. Однако в компании доброго друга – особенно Дика – я готов бросить вызов хоть всем привидениям Вселенной!

– О, я и помыслить не мог, что играю столь важную роль в происходящем, – сказал младший.

Он начинал потихоньку клевать носом – до часу оставалось несколько минут, – и тут совсем задремал.

– Не спи, Дик! – радостно воскликнул старший. – Самое страшное всегда происходит в первые часы после полуночи!

Младший держался изо всех сил, но сон оказался сильнее.

– Дик! – подбадривал его старший. – Мы должны бодрствовать!

– Не могу, – заплетающимся языком пробормотал тот. – Не знаю, что за странная напасть на меня нашла, но я… не могу.

Спутник поглядел на него с неописуемым ужасом, да и меня охватил ужас: вот-вот пробил бы час, и я понял, что второй гость уже поддается моим чарам, ибо в этом заключалось мое проклятие: я должен был его усыпить.

– Вставай и ходи по комнате, Дик! – закричал старший.

Напрасно он обошел стол и стул младшего, напрасно тряс его за плечи. Пробил час, и я явился старшему. Он завороженно взирал на меня.

Я вынужден был рассказать свою историю ему одному, заведомо зная, что это бесполезно. В глазах одного человека я был ужасным фантомом, ни с того ни с сего решившим исповедаться. Подозреваю, так будет всегда. Один из друзей всегда будет засыпать и ни увидит меня, ни услышит, и душа моя не упокоится. Я буду до скончания века беседовать с одним-единственным слушателем, что лишено всякого смысла. Горе! Горе мне! Горе!

Когда старики принялись заламывать руки, мистеру Гудчайлду внезапно пришло в голову, что он находится в поистине страшном положении: по сути, наедине с призраком, – а странная неподвижность Томаса Айдла объясняется тем, что ровно в час пополуночи его усыпили. Придя в неописуемый ужас от собственного открытия, он принял отчаянную попытку вырваться из огненных силков: схватил их руками, растянул и порвал. Освободившись таким образом из сверхъестественного плена, он подхватил мистера Айдла на руки и потащил вниз.

– Что это ты задумал, Фрэнсис? – вопросил очнувшийся Айдл. – Моя спальня не там! И зачем, черт побери, ты меня несешь? Я уже могу ходить сам, с тростью! Не надо меня таскать. Отпусти, тебе говорят!

Мистер Гудчайлд опустил его на пол в старинном коридоре и в ужасе осмотрелся.

– Что ты творишь? Вздумал героически спасти представителя собственного пола от неведомой опасности? Или погибнуть спасая? – вопросил мистер Айдл, до крайности раздраженный происходящим.

– Один старик! – смятенно прокричал мистер Гудчайлд. – Нет, два старика!

Мистер Айдл не соблаговолил ответить, лишь пробурчал себе под нос, ковыляя обратно по лестнице и цепляясь за широкие перила:

– Скорее уж старуха, если ты обо мне.

– Смею тебя заверить, Том, – затараторил мистер Гудчайлд, ухватив друга под руку и помогая подняться, – пока ты спал…

– Ну нет, дудки! – воскликнул Айдл. – Я и глаз не сомкнул!

Тема позорного отхода ко сну за пределами кровати – что в принципе иногда случается со всеми представителями рода людского – оказалась для мистера Айдла настолько болезненной, что он отпирался до последнего. Мистер Гудчайлд с неменьшим негодованием пресекал любые попытки вменить ему в вину аналогичное преступление, что серьезно осложнило – и, в конце концов, сделало невозможным – решение вопроса об одном и двух стариках. Мистер Айдл считал, что такую шутку сыграл с его другом свадебный пирог и, конечно, фрагменты увиденного и испытанного за день. Мистер Гудчайлд возразил, что это невозможно, поскольку он не спал, и какое право мистер Айдл имеет так говорить, если сам дрых как сурок? Мистер Айдл ответил, что и не думал засыпать – и не заснул, – а вот мистер Гудчайлд частенько, если не сказать почти всегда, клюет носом. В конце концов друзья, оба в несколько растрепанных чувствах, разошлись по комнатам. Перед расставанием мистер Гудчайлд заявил, что в этой вполне настоящей, доступной осязанию гостиной этого вполне настоящего, доступного осязанию старого отеля (или мистер Айдл уже отрицает и его существование?) он пережил и испытал все, о чем говорил, и намеревается изложить это на бумаге (до конца коего изложения осталась буквально пара строк), а впоследствии напечатать каждое слово. Мистер Айдл ответил: «Изволь!» – и мистер Гудчайлд изволил, и теперь дело наконец сделано.

Приключение торгового агента^[43]

Одним зимним вечером, часов в пять, когда только-только начало смеркаться, на дороге, что тянется по песчаным холмам Мальборо в направлении к Бристолю, можно было увидеть человека в двуколке, понукавшего усталую лошадь. Я говорю «можно было увидеть», и не сомневаюсь, что его и увидали бы, случись здесь проходить кому-нибудь, кто не слеп, но погода была такая скверная, сырая и холодная, что на дороге не было ничего, кроме воды, видно, и путник, одинокий и порядком приунывший, медленно двигался вперед по самой середине, чтобы не заблудиться. Если бы какой-нибудь торговый агент тех времен заметил маленькую ненадежную двуколку с кузовом цвета глины и красными колесами, а также норовистую гнедую рысистую кобылу, которая, казалось, происходила от лошади мясника и пони двухпенсового почтальона, то сразу узнал бы в этом путнике не кого-нибудь, а Тома Смарта из крупной фирмы «Билсон и Сдам», Кейтетон-стрит, Сити. Но так как ни один торговый агент его не видел, никто ничего об этом и не знал; и вот Том Смарт, его цвета глины двуколка с красными колесами и норовистая кобыла еле двигались вместе вперед, храня про себя свою тайну, и никому никакой прибыли от этого не было.

Даже на нашей скучной планете немало мест куда лучше, чем холмы Мальборо в ветреную погоду. А если вы сюда еще прибавите пасмурный зимний вечер, грязную мокрую дорогу и проливной дождь да еще испытаете их действие на собственной персоне, то оцените глубокий смысл этого замечания. Ветер дул не в лицо и не в спину – хотя и это не особенно приятно, а как раз поперек дороги, так что дождь лил струями, косыми, как линейки, которые проводят в школьных тетрадках, чтобы мальчики хорошо писали косым почерком. На секунду ветер стихал, и путник начинал обольщаться надеждой, что ураган, истощив запас ярости, прилег на отдых, как вдруг «у-у-у!» – вдали раздавался вой и свист, и ветер мчался над вершинами холмов, рыскал по равнине и, напрягая все силы по мере своего приближения, в бурном порыве обрушивался на лошадь и человека, забивал им в уши острые струи дождя и пронизывал до костей своим холодным сырым дыханием. Покинув их, он уносился дальше с оглушительным ревом, словно высмеивая их слабость и упиваясь сознанием своей силы и могущества.

Гнедая кобыла с поникшими ушами едва передвигала копыта по воде и грязи, изредка потряхивая головой, точно возмущалась этим неджентльменским поведением стихий, однако не замедляла шага, пока порыв ветра, своим бешенством превосходивший все прежние атаки, не заставил ее вдруг остановиться и твердо упереться всеми четырьмя ногами в землю, чтобы ее не сдуло ветром. Великое счастье для Тома Смарта, что именно это ей пришло в голову, ибо кобыла была такой тощей, двуколка такой легкой, а сам он таким худым, что, если бы ветер ее сдул, им всем вместе неизбежно пришлось бы катиться и катиться, пока не достигнут края земли или ветер не стихнет; и в том и в другом случае весьма вероятно, что и кобыла, и двуколка цвета глины с красными колесами, и сам Том Смарт оказались бы в дальнейшем непригодными к работе.

– Черт бы побрал мои штрипки и баки! – пробормотал Том Смарт, у которого была прескверная привычка ругаться. – Черт бы их побрал, если кому-нибудь эта погода приятна, черт бы ее поддувал!

Вероятно, вы спросите, почему Том Смарт, которого и так уже чуть было не сдуло, изъявил желание еще раз подвергнуться той же процедуре. На это я ответить не могу: знаю только, что так выразился Том Смарт – по крайней мере, дяде моему он всегда рассказывал, что выразился точь-в-точь так, – стало быть, так оно есть.

– Черт бы ее поддувал! – сказал Том Смарт, и кобыла заржала, как будто была того же мнения, а Том, поглаживая кнутом ее шею, поторопил:

– Бодрей, старушка! А то мы далеко не уедем в такую погодку. Только бы нам до какого-нибудь жилья добраться, там мы и остановимся. И чем быстрее ты пойдешь, тем скорее это кончится. Ну-ну, старушка, двай-ка… поживей!

Умела ли норовистая кобыла, хорошо знавшая голос Тома, угадывать мысли по интонации, или убедилась, что стоять на месте холоднее, чем двигаться, на это я, конечно, не могу ответить, но вот что мне известно доподлинно: не успел Том выговорить последнее слово, как она навострила уши и понеслась с такой скоростью помчав двуколку цвета глины с таким грохотом, что казалось, красные спицы колес все до единой того и гляди разлетятся по траве, покрывавшей холмы Мальборо. Даже Том – уж на что был кучер! – не мог ее остановить или придержать, пока она по собственному желанию не остановилась перед постоялым двором справа от дороги на расстоянии около четверти мили от того места, где кончаются холмы.

Том бросил вожжи конюху, сунул кнут в козлы и быстро окинул взглядом светившиеся верхние окна. Это был странного вида старый дом, сложенный из какого-то камня, с перекрещивавшимися балками, с выступавшими фронтонами над окнами, с низкой дверью под темным навесом и с двумя крутыми ступенями, что вели вниз, вместо той полудюжины низких ступенек, которые в более современных домах ведут вверх. Впрочем, дом выглядел вполне уютным: в окно буфетной был виден яркий приветливый свет, блестящая полоса которого пересекала дорогу и освещала даже живую изгородь по другую сторону ее; в окне напротив виднелся красный мерцающий свет, который то угасал, то вспыхивал ярко, пробираясь сквозь спущенные занавески и свидетельствуя о том, что в камине пылает огонь. От глаз опытного путешественника не ускользнули эти мелочи, и Том выскочил из двуколки с быстротой, на какую только были способны его окоченевшие ноги, вошел в дом, и пяти минут не прошло, как уже расположился в комнате напротив буфетной – в той самой, где воображение чуть раньше нарисовало ему пылающий камин, – перед подлинным, осязаемым буйным огнем, в который был брошен чуть ли не бушель угля и такое количество хвороста, что его хватило бы на несколько приличных кустов крыжовника, – хвороста, нагроможденного чуть ли не до каминной трубы, где огонь гудел и трещал так, что от одних звуков должно было согреться сердце у всякого разумного человека.

Было очень уютно, но это еще не все: кокетливо одетая девушка с блестящими глазками и изящными ножками покрывала стол очень чистой белой скатертью. А так как Том сидел, положив ноги на каминную решетку, спиной к открытой двери, в зеркале над камином видел чарующую перспективу буфетной, где в самом соблазнительном и аппетитном порядке стояли на полках ряды зеленых бутылок с золотыми ярлыками, банок с пикулями и вареньем, сыров, вареных окороков и ростбифов. Но и это еще не все: в буфетной за самым изящным столиком, придвинутым к самому яркому камельку, пила чай полная красивая вдовушка лет сорока восьми, с лицом таким же уютным, как буфетная, – несомненно, хозяйка заведения и верховная правительница всех этих приятных владений. И только темное пятно портило очаровательную картину: этим пятном был мужчина, очень рослый, в коричневом сюртуке с блестящими узорчатыми металлическими пуговицами, с черными баками и черными волнистыми волосами. Мужчина распивал чай вместе с вдовой и, как всякий мало-мальски проницательный наблюдатель мог догадаться, довольно успешно склонял вдову перестать быть вдовою и даровать ему право усесться в буфетной на весь остаток его земного бытия.

Том Смарт отнюдь не отличался раздражительным или завистливым нравом, но, бог весть почему, этот рослый мужчина в коричневом сюртуке с блестящими узорчатыми металлическими пуговицами взбудоражил тот небольшой запас желчи, какой входил в его состав, и привел Тома Смарта в крайнее негодование, в особенности когда он со своего места перед зеркалом время от времени замечал, что между рослым мужчиной и вдовой совершается обмен фамильярными любезностями, позволявшими предполагать, что расположение вдовы к нему отличается такими же размерами, как и его рост. Том любил горячий пунш – я даже могу сказать, что он очень любил горячий пунш, – и вот, позаботившись о том, чтобы норовистая кобыла получила хороший корм и стойло, и оказав честь превосходному маленькому обеду, который вдова подала ему собственноручно, Том потребовал стакан пунша для пробы. Ну а если и существовало что-нибудь во всей области кулинарного искусства, что вдова умела приготовлять лучше всего прочего, то это был именно названный напиток. Первый стакан так пришелся по вкусу Тому Смарту, что, не теряя времени, он потребовал второй. Горячий пунш – приятный напиток, джентльмены, весьма приятный напиток при любых обстоятельствах, а в этой уютной старой гостиной, перед огнем, гудевшим в камине, когда ветер снаружи дул с такой силой, что трещали балки старого дома, Том Смарт нашел его поистине восхитительным. Он потребовал еще стакан, а затем еще… – Кто его знает: не потребовал ли он после этого еще один, – но чем больше пил горячего пунша, тем больше думал о рослом мужчине.

«Черт бы его побрал, этого нахала! – сказал самому себе Том. – Что ему тут делать, в этой уютной буфетной? Ну и подлая же у него рожа! Будь у вдовы больше вкуса, она могла бы подцепить кого-нибудь получше.»

Тут Том перевел глаза от зеркального стекла над камином к стеклянному стакану на столе. А так как он тем временем расчувствовался, то осушил и четвертый стакан пунша и потребовал пятый.

Том Смарт тяготел к тому, чтобы быть на виду. Давненько уже мечтал он расположиться за своей собственной стойкой, в зеленом сюртуке, коротких полосатых штанах и сапогах с отворотами. У него была большая склонность председательствовать за веселым обедом, и он часто думал о том, как отличился бы он за разговором в своем собственном трактире и какой блестящий пример мог бы подать своим клиентам по части выпивки. Все эти мысли проносились в голове Тома, когда он сидел у гудящего камина, попивая горячий пунш, и он почувствовал весьма справедливое и уместное негодование по поводу того, что у рослого мужчины все шансы завладеть таким прекрасным заведением, тогда как он, Том Смарт, был так далек от этого. Наконец, рассмотрев за двумя последними стаканами вопрос, нет ли у него полного основания затеять ссору с рослым мужчиной, ухитрившимся снискать расположение полной красивой вдовы, Том Смарт пришел к приятному заключению, что он несчастный, всеми обиженный человек и лучше всего ему лечь спать.

Кокетливая девушка повела Тома наверх по широкой старинной лестнице, по пути заслоняя рукой свечу от сквозного ветра, который мог бы, и не задувая свечи, найти себе место для прогулок в этом старом доме, где можно было заблудиться. Но он все-таки не задул, и этим воспользовались враги Тома, утверждая, будто свечу задул не ветер, а Том, и будто, когда он делал вид, что хочет ее зажечь, он на самом деле целовал девушку. Как бы то ни было, новый свет был возжен, Тома препроводили по лабиринту комнат и коридоров в помещение, приготовленное для его особы, и девушка, пожелав ему спокойной ночи, удалилась.