Текст книги "Комната с привидениями"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 32 страниц)

– Ты устал, мой малыш!

Сын резко поднялся, сбросив материнскую руку, и буркнул:

– Да, чертовски устал! Пойду спать. Небрежно чмокнув в щеку всех по очереди, даже Бесси, потому что действительно «чертовски устал» разыгрывать из себя пылкого влюбленного, удалился наверх. Оставшиеся немного посидели, думая каждый о своем, и последовали его примеру.

На следующее утро он поднял всех ни свет ни заря, чтобы поскорее распрощаться, и сказал напоследок:

– Ну ладно, старичье, надеюсь, в нашу следующую встречу лица у вас будут повеселее, чем нынче. Да вы что, будто на похороны собрались? Одного этого достаточно, чтобы бежать отсюда со всех ног. А ты-то, Бесси, просто страхолюдина, не то что вчера.

Бенджамин поспешил покинуть дом, а его родственники молча принялись за тяжелую ежедневную работу, стараясь даже между собой не говорить о постигшей их утрате. Да и то сказать: им было некогда и словом перемолвиться, поскольку на время мимолетного визита сына многие дела по хозяйству были отложены на потом, а теперь приходилось работать вдвое больше, чтобы наверстать упущенное. Тяжелый труд служил осиротевшей семье единственным утешением в течение многих дней.

Сперва письма Бенджамина, пусть и нечастые, изобиловали подробными описаниями его успеха. Правда, детали этого процветания оставались какими-то смутными, но сам факт декламировался широко и недвусмысленно. Затем наступила долгая пауза. Письма сделались короче, тон их изменился. Примерно через год после отъезда сына Натан получил от него письмо, крайне озадачившее и даже рассердившее старика. Что-то было неладно – Бенджамин не писал, что именно, – но кончалось письмо просьбой, точнее даже не просьбой, а требованием, выслать ему все оставшиеся сбережения, будь то из банка или из чулка. Как назло, год выдался для Натана неудачным, среди скота разразилась эпидемия, и Хантройды вместе с соседями потерпели немалые убытки, а вдобавок цены на коров, которых пришлось покупать, чтобы возместить потерю, взлетели так, как Натану на его веку помнить не приходилось. От былых пятнадцати фунтов осталось не более трех – и надо же было требовать их столь бесстыдно! Не рассказав об этом письме ни единой живой душе (Бесси с тетей уехали на ярмарку на соседской телеге), Натан вооружился пером, чернилами и бумагой и отписал в ответ неграмотный, зато весьма суровый и категоричный отказ. Бенджамин уже получил свою долю, и коли не сумел толком распорядиться ею – тем хуже для него, а от отца он больше ничего не получит.

Итак, письмо было написано, подписано, запечатано и вручено деревенскому почтальону, возвращавшемуся в Хайминстер после дневной разноски и сбора писем, задолго до возвращения с ярмарки Хестер и Бесси, которые провели день на редкость приятно, в веселой и дружеской болтовне с соседями. Выручка оказалась очень недурной, и тетушка с племянницей вернулись в самом хорошем настроении и, хоть и подустали, привезли кучу новостей, поэтому не сразу заметили, как равнодушен к их рассказам хозяин. Когда наконец поняли, что уныние старика вызвано не какими-либо мелкими домашними неприятностями, а чем-то более серьезным, Хестер и Бесси вытащили из него, что стряслось. Гнев Натана к тому времени не угас, а напротив, лишь разгорелся сильнее, поэтому фермер не стал ничего таить и задолго до того, как рассказ его подошел к концу, обе женщины были не менее огорчены, если и не разгневаны, чем он сам. Долго еще обитатели маленькой фермы не могли оправиться от этого потрясения. Первой успокоилась Бесси, ибо нашла выход горю в действии, которое отчасти было возмещением за все те колкости, что наговорила кузену в прошлый его визит, когда была недовольна его поведением, а отчасти объяснялось твердой верой, что Бенджамин ни за что не написал бы отцу подобного письма, если бы деньги и вправду не требовались ему позарез, хотя на что ему могли опять потребоваться деньги, когда совсем недавно ему дали такую уйму, даже вообразить не могла. С самого детства Бесси откладывала всю перепадавшую ей мелочь, подаренные шестипенсовики и шиллинги, деньги, вырученные за продажу яиц от двух несушек, считавшимися ее собственными. Теперь капиталы ее составляли чуть больше двух фунтов, а если уж совсем точно, то два фунта пять шиллингов семь пенсов. И вот, отложив одно пенни как залог будущих накоплений, она упаковала оставшиеся деньги в маленькую посылочку и отправила по адресу Бенджамина в Лондон, сопроводив запиской:

«От доброжелателя.

Доктор Бенджамин! Дядя потерял двух коров и кучу денег. Он ужасть как поиздержался, но еще хуже тревожится. Так что покуда больше не выйдет. Надеюсь, вам будет так же в радость получить это, как и нам было послать. На дорогую память. Отдача необлизательна. Ваша привязчивая кузина Элизабет Роуз».

Едва посылка была благополучно отправлена, как Бесси снова повеселела и принялась распевать за работой. Она нимало не тревожилась и не ждала никакого уведомления о доставке, потому что питала такое безграничное доверие к честности почтальона, переправлявшего посылки в Йорк, откуда их пересылали в Лондон дилижансом, что не сомневалась: он отвозил бы адресатам доверенные ему ценности каждый раз самолично, когда бы не полагался на полнейшую надежность всех до единого людей, лошадей и экипажей, коим эти ценности передоверял. «Всякий знает, – сказала она себе, – что одно дело давать что-нибудь кому-нибудь из рук в руки, а другое – совать в щелку на каком-то ящике, куда и заглянуть-то не заглянешь. Но письма-то как-то ведь доходят». (Этой вере в непогрешимость почты было суждено в самом скором времени перенести ужасное потрясение.) Однако в глубине души девушка мечтала услышать от Бенджамина слова благодарности и, как прежде, любви, по которым уже так истосковалась. Нет, по мере того как проходили день за днем, неделя за неделей без единой весточки, она даже начинала подумывать, что он вообще мог бы бросить все свои дела в этом несносном, противном Лондоне и приехать поблагодарить ее лично.

И вот как-то – тетя была на чердаке, проверяла, как там сыры, заготовленные за лето, а дядя трудился в поле, – почтальон принес Бесси в кухню письмо. Даже и в наши дни деревенские почтальоны не страдают нехваткой свободного времени, а тогда писем было и вовсе мало, так что почту возили из Хайминстера всего раз в неделю, и при подобных обстоятельствах визит почтальона к получателям растягивался едва ли не на целое утро. И вот, присев на краешек буфета, он начал неторопливо рыться в сумке.

– Скверное письмецо принес я Натану на этот раз. Боюсь, там дурные вести: на конверте-то штамп «Не востребовано».

– Сохрани Господь! – ахнула Бесси, побледнев, как полотно, и опускаясь на первый попавшийся стул, но уже в следующее мгновение вскочила и, вырвав зловещее письмо из рук почтальона, поспешно вытолкала его из кухни, приговаривая: – Уходите, уходите, покуда тетя не спустилась.

Промчавшись мимо остолбеневшего от неожиданности почтальона, девушка бросилась к полю, нашла дядю и задыхаясь, выпалила:

– Что это? О, скажите же! Он умер?

Руки Натана тряслись, в глазах мутилось, и он велел племяннице:

– Прочти-ка ты.

– Это письмо… от вас Бенджамину… и тут напечатано, что адресат неизвестен: штамп стоит: «Не востребовано». Ох как я сперва испугалась: ведь адрес-то написан вашей рукой – стало быть это вам.

Натан взял у нее письмо и принялся вертеть в руках, силясь подслеповатыми глазами разобрать то, что востроглазая Бесси углядела в один миг, но пришел к другому выводу.

– Он умер… – пробормотал старик. – Ах мой мальчик! Так никогда и не узнает, как я раскаиваюсь, за это резкое письмо. Мальчик! Мой дорогой мальчик!

Ноги его подкосились, и старик осел на землю, закрыв лицо морщинистыми руками. Вернувшееся к нему письмо было полно безграничной боли, сочинял он его долго и урывками, чтобы подробнее и мягче, чем в первом письме, объяснить чаду, отчего не может выслать ему требуемые деньги. А теперь Бенджамин мертв… Старик тут же решил, что дитя его умерло с голоду, без помощи и без денег в этом ужасном, диком и жестоком городе.

– Ох, сердце, Бесс… сердце мое разбито! – только и смог выговорить старик, прижимая руку к груди и закрывая второй рукой глаза, словно не желал больше никогда видеть света дня.

В тот же миг Бесси упала рядом с ним на колени, принялась обнимать старого дядюшку:

– Дядя, милый, все не так! Он не умер. В письме ничего такого нет, даже не думайте. Он просто взял и переехал, а эти ленивые разгильдяи не знали, где его искать, вот и послали письмо обратно, вместо того чтобы походить по домам и поспрашивать, как поступил бы на их месте Марк Бенсон. Да я сама слышала столько рассказов про то, как ленив народ на юге, все и не упомнишь. Он не умер, дядя. Он просто переехал и очень скоро сообщит нам куда. Может, на более дешевую квартиру, ведь тот-то судейский надул его, а вы денег не выслали, вот ему и пришлось-то затянуть пояс. Вот и все, дядя. Не убивайтесь вы так: тут ведь не сказано, что он умер.

Бесси уже сама от волнения не могла сдержать слез, хотя твердо верила в правильность своего толкования дела и надпись на письме ее скорее обрадовала, чем огорчила, поэтому на все лады принялась уговаривать дядю не сидеть на сырой траве и изо все сил тянула за руку, пытаясь поднять, поскольку он весь закоченел и, по его собственному выражению, «трясся как осиновый лист». Бесси с трудом удалось поднять его и увести, беспрестанно повторяя одни и те же слова, одно и то же объяснение: «Он не умер, а просто переехал», – и так далее, по кругу. Натан качал головой и старался убедить себя в ее правоте, но в глубине души был уверен в совсем ином. Когда они с Бесси вернулись домой (девушка не позволила ему остаться в поле), старик выглядел так плохо, что Хестер решила, будто он простудился, и уложила в кровать, да он и не возражал: утомленный и равнодушный к жизни, – потому что и в самом деле заболел, но не от простуды, а от нервного потрясения. С тех пор дядя с племянницей даже не заговаривали о злополучном письме, а Бесси нашла способ придержать болтливый язык Марка Бенсона и внушить ему свой, радужный, взгляд на это происшествие.

Пролежав в постели неделю, Натан, когда наконец поднялся на ноги, выглядел так, словно постарел на добрый десяток лет. Жена не переставала отчитывать его за то, что посидел на сырой земле, но вскоре и она начала тревожиться из-за затянувшегося молчания Бенджамина. Сама она не знала грамоты, но много раз просила мужа написать сыну, узнать, как там у него дела, и, наконец, он пообещал, что напишет в следующее же воскресенье. Он всегда писал письма по воскресеньям, а в ближайшее собирался в первый раз после болезни отправиться в церковь. В субботу же, вопреки запретам жены (равно как и Бесси), вознамерился сам съездить на рынок в Хайминстер. Это развлечение, пояснил он, пойдет ему на пользу. Вернулся он с рынка совершенно вымотавшийся и какой-то странный, а вечером попросил Бесси пойти с ним в коровник, чтобы подержать фонарь, пока он будет осматривать заболевшую корову. Когда же они отошли настолько, что из дома их уже не было слышно, Натан вытащил маленький сверточек и сказал:

– Ты ведь обвяжешь этим мою воскресную шляпу, девочка? Так мне будет чуток полегче. Я-то знаю, что мой сынок умер, хотя и молчу об этом, чтобы не расстраивать вас с моей старушкой.

– Конечно, обвяжу, дядя… но он не умер.

– Понимаю, малышка: я вовсе не хочу, чтобы все со мной соглашались, – но мне хотелось бы надеть немножко крепа, почтить память мальчика. Я бы заказал черный сюртук, но она, бедная моя старушечка, даром что помаленьку слепнет, а все ж заметит, если в воскресенье я не надену парадный свадебный пиджак. Но полоску крепа она не углядит. Ты просто прицепи ее куда нужно, потихонечку.

Итак, Натан отправился в церковь с такой узенькой полоской крепа вокруг шляпы, какую только удалось выкроить Бесси. И каковы все же странности человеческой натуры: хоть старик фермер превыше всего и беспокоился, как бы жена не заподозрила, что он считает их сына умершим, в то же время его обидело, что никто из соседей даже не заметил его траура и не спросил, что случилось.

Но время шло, от Бенджамина не было ни словечка, и тревога его родных достигла такой степени, что Натан не смог больше таить свой секрет, но несчастная Хестер отвергла его домыслы – отвергла всей душой, всем сердцем, всей волей. Она не верила, никогда не поверит – ничто не заставит ее поверить, – будто ее единственный сыночек, ее Бенджамин, умер, не послав ей прощального знака любви. Никакие уговоры не могли ее убедить. Она была уверена, что даже если бы все естественные способы сообщения между ней и сыном были бы невозможны в этот последний, трагический момент – скажем, если бы смерть подкралась к нему внезапно, быстро и неожиданно, – то все равно ее глубочайшая любовь каким-то непостижимым образом помогла бы ей узнать о потере. Порой Натан пытался радоваться тому, что у жены еще остается надежда увидеть сына живым, но в иные минуты ему хотелось, чтобы она посочувствовала его горю, его терзаниям и угрызениям совести, его долгим и мучительным раздумьям, какую ошибку допустили они в воспитании сына, что он принес родителям столько огорчений и тревог. Бесси же принимала то сторону дяди, то сторону тети. Бедняжка каждый раз самым честным образом проникалась их доводами: – потому и могла посочувствовать обоим, – но в считаные месяцы утратила всю свою молодость и стала выглядеть женщиной средних лет задолго до того, как этих лет достигла. Улыбалась она редко и больше не пела.

Этот удар так подкосил всю семью, что на ферме произошли немалые перемены. Натан больше не мог, как бывало, и сам упорно трудиться, и руководить своими двумя помощниками. Хестер потеряла всякий интерес к сыродельне и маслобойне, тем более что видела с каждым днем все хуже и хуже и уже не справлялась со всем этим хозяйством. Бесси приходилось в одиночку управляться и на поле, и в коровнике, и в маслобойне с сыродельней. Она хоть и успевала повсюду, но без прежней веселости, которую сменила какая-то упорная одержимость. И, правду сказать, ничуть не опечалилась, когда как-то вечером дядя сообщил им с тетей, что соседский фермер Джоб Киркби предложил Хантройдам продать все земли Наб-Энда, оставив себе лишь небольшое пастбище, чтобы прокормить двух коров. При этом фермер Киркби отнюдь не собирался вмешиваться в их домашнее хозяйство, но был бы не прочь воспользоваться кое-какими хозяйственными постройками для того, чтобы держать там часть скота.

– Право, с нас вполне хватит Маргаритки и Пеструшки: они будут давать нам по восемь-десять фунтов масла, чтобы летом продавать на рынке. И забот у нас будет куда меньше, чем я боялся, когда представлял себе старость, – успокаивал себя старый Натан.

– И то правда, – согласилась с ним жена. – А ежели у нас останется только пастбище Астер-Тофт, то не надо будет ходить так далеко. А Бесс будет готовить свой знаменитый сыр на продажу, и еще надо попробовать делать сливочное масло: давно об этом мечтала. На моей родине на сывороточное масло, какое взбивают здесь, никто бы даже и не поглядел.

Оставшись же наедине с Бесси, Хестер высказалась по поводу всех перемен даже с облегчением:

– До чего же я благодарна Создателю, что все оно так обернулось. Я-то, грешным делом, всегда боялась, что Натан продаст землю вместе с домом, и тогда наш сыночек, воротившись из той Американии, не будет знать, где нас искать. Наверняка он и отправился-то туда, чтобы скопить деньжат. Крепись, девочка: в один прекрасный день он еще вернется и остепенится. Эх, до чего же славно сказано в Писании про блудного сына, который сперва ел со свиньями, а потом зажил припеваючи в отцовском доме. Кто-кто, а уж я-то знаю, что наш Натан охотно простит его, и снова полюбит, и будет души в нем не чаять: может, даже сильнее меня, – хотя я ни на минуту не верила, что Бенджамин умер. То-то Натан поймет, кто из нас был прав.

И вот фермер Киркби забрал большую часть земли Наб-Энда, и три пары умелых рук без особого труда справлялись с работой на оставшемся пастбище и уходом за двумя коровами. Изредка кто-нибудь из соседей подсоблял им. Все члены семьи Киркби были весьма доброжелательны, и с ними не возникало никаких проблем. Был у них сын, Джон Киркби, сухой степенный холостяк, работящий и немногословный, но Натан почему-то вбил себе в голову, что он заглядывается на Бесси. Эта мысль крайне встревожила старика. В первый раз за все время его вера в смерть сына подверглась испытанию, и не прошла его. К его собственному несказанному удивлению, оказалось, что вера эта не настолько крепка, чтобы он со спокойной душой увидел Бесси женой кого-либо, кроме того единственного, кому была предназначена с детства. Но поскольку Джон Киркби отнюдь не спешил открывать свои намерения (если у него вообще таковые имелись) Бесси, то эта ревность за покойного сына охватывала Натана лишь изредка, время от времени, однако порой на склоне лет люди (особенно когда их снедает глубочайшее и безнадежное горе) становятся вздорными и раздражительными, пусть даже сами сознают это и пытаются с этим бороться.

Случалось, Бесси куда как крепко влетало от дяди, но она так горячо его любила и столь сильно уважала, что ни разу не позволила себе резкого или необдуманного слова в ответ, хотя и могла иногда сорваться на ком-то постороннем. И наградой ей была святая вера в его искреннюю и сильную привязанность к ней и безграничную и нежнейшую любовь тетушки.

Тем не менее настал день – близился конец ноября, – когда Бесси вынесла от дяди гораздо больше обычного, причем без всякой видимой причины. Причина же настоящая заключалась в том, что одна из коров Киркби заболела и Джон Киркби весь день провозился на дворе фермы, а Бесси чем могла помогала ему: сварив на кухне специальное питье, то и дело подогревала его, чтобы давать животному в теплом виде. Когда бы в дело не был замешан Джон, никто не выразил бы большей заботы о больной скотинке, чем Натан: и потому, что у него от природы было доброе сердце, и потому, что он донельзя гордился репутацией знатока коровьих хворей, но поскольку Киркби весь день торчал на виду, а Бесси крутилась вокруг, он и пальцем о палец не ударил, утверждая, что хворь-то пустячная, говорить не о чем, просто парни и девчата всегда легко теряют голову по пустякам. Надо сказать, что Джону было уж под сорок, а Бесси – почти двадцать восемь, так что выражение «парни и девчата» не очень-то к ним подходило.

Когда Бесси около половины шестого принесла вечерний надой, Натан строго-настрого велел ей сидеть дома и не соваться в темь и на мороз ради каких-то чужих глупостей. Хотя слова эти слегка удивили и крайне раздосадовали девушку, она тем не менее безропотно села ужинать. Натан издавна завел привычку выходить перед сном глянуть, какая погода будет назавтра, и когда в полдевятого взял палку, вышел во двор и отошел на два-три шага от кухонной двери, Хестер, приобняв племянницу за плечи, шепнула украдкой:

– Его нынче опять ревматизм одолел, вот он и бурчит на всех почем зря. Не хотелось спрашивать при нем, но как там бедная животинка?

– Ох, совсем худо. Джон Киркби как раз отправился за коровьим доктором. Боюсь, придется им сидеть с ней всю ночь.

Со времени постигшей маленькую семью утраты дядя Натан завел привычку читать вслух на сон грядущий какую-нибудь главу из Библии. Чтение давалось ему нелегко, и частенько, мучительно застряв на каком-нибудь особенно заковыристом словце, он под конец произносил его совсем не так. Но сам процесс открывания священной книги, казалось, лил бальзам на души старых измученных родителей, ибо тогда они ощущали тишину и благодать близости Господа и хоть на время уносились из этого полного тревог и забот мира в мир грядущего, хоть и неясного, но сулившего им блаженный покой. Эти спокойные полчаса: Натан, нацепивший громоздкие очки в роговой оправе; свеча, горевшая между ним и Библией и освещавшая его серьезное и исполненное почтения лицо; Хестер, что примостилась по другую сторону очага, склонив голову в благоговейном внимании и время от времени покачивая ею и горестно вздыхая, но с трепетом произнося «аминь!» каждый раз, когда звучали слова надежды или известие о радостном событии; рядом с тетушкой – Бесси, чьи мысли, по всей вероятности, рассеянно блуждали вокруг каких-нибудь мелких домашних хлопот или уносились к тому, кто сейчас далеко, – эти спокойные полчаса, говорю я, действовали на маленькую семью умиротворяюще и успокаивающе, точно колыбельная на усталого ребенка. Но в этот вечер Бесси, сидевшая напротив длинного низкого окна, лишь слегка затененного несколькими геранями на подоконнике, и двери возле этого самого окна – той, через которую ее дядюшка выходил погулять не более четверти часа тому назад, – заметила, как деревянная задвижка на двери тихонько и почти беззвучно приподнялась, точно кто-то пробовал открыть ее снаружи.

Девушка удивилась и внимательнее пригляделась к двери, но теперь задвижка лежала неподвижно. Сперва Бесси подумала, что, быть может, возвратившись с прогулки, дядя небрежно закрыл замок. Ей стало чуточку неуютно, не более того, и она сумела убедить себя, что все это ей лишь померещилось. Все же, прежде чем перед сном подняться наверх, она подошла к окну и выглянула во тьму, но все было тихо – ничего не видно, ничего не слышно, – и вот все трое разошлись на покой.

Дом Хантройдов был немногим лучше коттеджа. Парадная дверь открывалась прямо в столовую, над которой располагалась спальня стариков. Когда же вы входили в эту уютную столовую, то слева от вас, почти под прямым углом ко входу, находилась дверь в крохотную гостиную, составлявшую особую гордость Хестер и Бесси, хотя она не была и вполовину столь уютной, как столовая, и ни разу не использовалась по назначению. Там на каминной полке красовались пучки засушенных цветов, напротив стоял наилучший буфет с фарфоровым сервизом кричащей расцветки, а на полу лежал яркий безвкусный ковер, но все было бессильно придать комнате атмосферу домашнего уюта и филигранной чистоты, что царила в столовой. Над этой гостиной находилась комната, где жил Бенджамин в детстве и когда приезжал домой. И до сих пор в этой спаленке все было так, как будто он и не уезжал. В кровати никто не спал вот уже почти десять лет, но все равно время от времени старушка мать украдкой приносила туда грелку и хорошенько просушивала и проветривала постель. Делала она это лишь в отсутствие мужа и тайком ото всех, а Бесси даже и не предлагала ей помочь, хотя глаза девушки наполнялись слезами каждый раз, когда она видела, как тетя занимается этой никому не нужной работой. Шло время, и помаленьку комната стала вместилищем всякого ненужного домашнего хлама, а один угол неизменно отводился под хранение зимних яблок. Если встать лицом к камину, то слева от столовой, напротив окна и выхода во двор, имелось еще две двери: правая открывалась на кухню, где потолок был наклонный и откуда шел выход во двор и к сараям, а левая вела на лестницу, под которой располагался чулан, где хранились всевозможные домашние сокровища, за ним – сыродельня, комнатка над которой служила спальней Бесси. Окно этой маленькой спаленки выходило как раз на наклонную крышу кухни. Ни на одном окне, будь то первый или второй этаж, не было ни ставен, ни решеток. Дом был сложен из камня, каменными были и оконные рамы, а длинное низкое окно столовой в иных, более помпезных домах называлось бы готическим.

В тот вечер, о котором я веду речь, уже к девяти часам все разошлись по спальням, хотя обычно расходились еще раньше, поскольку жечь свечи понапрасну считалось такой расточительностью, что семья Натана вставала и ложилась рано даже по деревенским меркам. Но почему-то в этот вечер Бесси долго не удавалось уснуть, хотя обычно она засыпала мертвым сном не позднее чем через пять минут после того, как голова касалась подушки. Сегодня же в голову ей лезли всякие мысли о больной корове Джона Киркби, и она слегка беспокоилась, как бы болезнь не оказалась заразной и не перекинулась на их коров, но, заглушая раздумья о домашних хлопотах, пробивались яркие и весьма неприятные воспоминания о том, как дверная задвижка двигалась без всяких видимых причин. Если внизу девушка еще думала, что все ей только померещилось, то теперь почти не сомневалась, что глаза не обманули ее и все это было на самом деле. Она жалела, что все это произошло как раз во время дядиного чтения, так что нельзя было подбежать к двери и проверить, в чем там дело. На ум ей пришли неуютные мысли о всяких сверхъестественных ужасах, а потом она вдруг вспомнила о Бенджамине, милом кузене, спутнике детских игр и первой любви. Бесси уже давно привыкла думать, что если он и не умер, то все равно потерян для нее навсегда, но именно благодаря этому добровольно и полностью простила ему все былые обиды. Теперь она думала о нем с нежностью, как о том, кто во взрослые годы сбился с пути, но остался в ее воспоминаниях невинным ребенком, одаренным юношей, лихим юным щеголем. Когда бы тихая привязанность Джона Киркби случайно выдала его намерения по отношению к Бесси – если, конечно, у него имелись на ее счет какие-либо намерения, – то первым ее побуждением было бы сравнить это обветренное, утратившее свежесть молодости лицо, эту неуклюжую фигуру с лицом и фигурой, которые Бесси хорошо помнила, но не надеялась больше увидеть в этой жизни. От всех этих мыслей ей сделалось беспокойно, не лежалось, и она долго металась по постели, ворочалась с боку на бок и думала, что никогда уже не уснет, как вдруг заснула.

Проснулась Бесси так же внезапно, как и заснула, и привскочила на постели, прислушиваясь к шуму, который разбудил ее, но теперь на время затих. Звук этот явно доносился из комнаты ее дяди – тот встал, – но потом снова наступила тишина. Затем Бесси услыхала, как он открывает дверь и тяжело, спотыкаясь, спускается по лестнице. Решив, что что-то случилось с тетей: может, заболела, – девушка соскочила с кровати, трясущимися руками поспешно натянула юбку, подбежала к двери и уже хотела было выйти, как вдруг раздался скрип отворяемой наружной двери, какой-то шорох, словно в дом входили несколько человек, и поток грубых, резких слов и ругательств. В мгновение ока Бесси все поняла: дом стоял на отшибе… дядя пользовался репутацией человека зажиточного… Должно быть, это разбойники прикинулись заблудившимися путниками и попросили указать им дорогу или что-нибудь в этом роде. Какое счастье, что корова Джона Киркби заболела! Там возле нее сидели несколько крепких мужчин. Метнувшись назад, девушка отворила окно, выскользнула наружу, спустилась по наклонной крыше и, босиком, задыхаясь, помчалась к коровнику.

– Джон, Джон, ради бога, помогите! В доме грабители. Скорее, а то они убьют дядю и тетю! – лихорадочно зашептала она перед запертой дверью.

Ей открыли, на пороге появились Джон и лекарь, готовые действовать, если понадобится. Бесси еще раз повторила свои слова, сопровождая их сбивчивыми и невнятными объяснениями, поскольку сама еще мало что понимала.

– Так ты говоришь, парадная дверь открыта? – переспросил Джон, вооружаясь вилами, тогда как ветеринар ухватил лопату. – Тогда, пожалуй, нам тоже надо там войти, чтобы поймать их в западню.

– Скорее, скорее! – только и могла лепетать Бесси, ухватив Джона за руку и пытаясь тащить за собой.

Все трое быстро добрались до дома и, завернув за угол, скользнули в открытую переднюю дверь. Мужчины принесли с собой из коровника фонарь, и в его резком, тревожном свете Бесси узрела того, о ком тревожилась больше всего: дядю, недвижимого и окоченевшего, распростертого на полу кухни. Первая ее мысль была лишь о нем, поскольку девушка пока не осознавала, что и тетушке ее грозит опасность, хотя и слышала сверху топот и приглушенные свирепые голоса.

– Запри-ка пойди дверь, девочка. Не дадим им удрать, – велел храбрый Джон без тени страха, хотя и не знал, сколько грабителей там, наверху.

– Отличная мысль! – воскликнул ветеринар, когда Бесси бросилась к двери.

Предстояла схватка не на жизнь, а на смерть, или по меньшей мере отчаянная борьба. Передав ключ ветеринару, Бесси опустилась возле дяди на колени. Тот не двигался и не проявлял никаких признаков жизни. Девушка подсунула ему под голову подушку, которую стащила со стула, и хотела было сбегать за водой, но сверху раздались вдруг такие ужасные звуки: тяжелые удары, тихие сдавленные проклятия и возгласы, хоть и яростные, но неясные и неразборчивые, словно их цедили сквозь стиснутые зубы, – что замерла рядом с неподвижным телом в кромешной тьме, такой густой, что казалась почти осязаемой. В какой-то миг – совсем краткий, между двумя биениями сердца – она поняла вдруг неким непостижимым образом, каким всегда присутствие живого существа дает знать о себе даже в самой темной комнате, что рядом затаился кто-то чужой. Бесси охватил невыразимый ужас. Нет, не еле слышное дыхание старика различила она и не близость ощутила: в кухне прятался кто-то еще – скорее всего кто-то из грабителей, которого оставили сторожить старого фермера, на случай если очнется. Бесси отчетливо поняла, что инстинкт самосохранения не позволял ему, невидимому свидетелю, обнаружить свое присутствие иначе, чем ради попытки к бегству, а покамест любая такая попытка была бы невозможна из-за запертой двери. Однако само сознание, что он притаился где-то рядом – невидимый, немой как могила, вынашивая в сердце ужасные, а быть может, и смертоносные замыслы, и что, весьма вероятно, зрение у него лучше, чем у нее, и глаза его больше привыкли к темноте, так что ему не составит труда различить во тьме фигуру склонившейся над стариком девушки, и что, быть может, он и сейчас глядит на нее, точно дикий зверь, заставило Бесси вздрогнуть – с такой живостью девушка нарисовала себе эту зловещую картину. Наверху тем временем все продолжалась борьба: стучали башмаки, раздавались удары, вскрики, когда удар попадал в цель, – и в краткие мгновения затишья слышно было, как противники жадно хватают ртом воздух. В одно из таких затиший Бесси почувствовала совсем рядом с собой какое-то тихое движение, замиравшее, когда шум схватки наверху затихал, и мгновенно возобновлявшееся, когда драка начиналась снова. Чужак двигался совершенно беззвучно и обошел девушку, не задев, но еле заметное дуновение воздуха выдало его. Бесси поняла, что вор, всего минуту назад находившийся рядом с ней, медленно пробирается к внутренней двери, что вела на лестницу. Решив, что он спешит на подмогу своим товарищам, она с громким криком кинулась вслед за ним. Но как раз в тот миг, как девушка подбежала к двери, из-за которой чуть пробивался слабый свет с верхнего этажа, по ступенькам вниз кто-то слетел и приземлился почти ей под ноги, а темная фигура, метнувшись влево, проскользнула в чулан под лестницей. У Бесси не было времени гадать, зачем грабитель залез туда и собирался ли вообще присоединяться к своим подельникам, что дрались наверху: достаточно знать, что он грабитель, враг. Рванувшись к двери чулана, девушка в мгновение ока заперла ее снаружи и замерла в темном углу, задыхаясь и обмирая со страха. Кто свалился с лестницы? А вдруг это Джон Киркби или ветеринар? Что тогда станет с ними – с дядей, тетей, с ней самой? Но спустя буквально несколько минут страхам этим пришел конец – оба ее защитника спустились вниз, медленно и тяжело ступая по лестнице и волоча за собой последнего грабителя, на вид совершенно ужасного, мрачного – из тех, кому сам черт не брат. Лицо его, изуродованное ударами, превратилось в одно кровавое месиво. Уж если на то пошло, то и Джон с коровьим лекарем тоже были не в лучшем виде. Один из них нес в зубах фонарь, потому что руки были заняты – они тащили пленника.