Текст книги "Комната с привидениями"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 32 страниц)

Каждое вделанное в камень медное кольцо – это вход в пещеру, который только и ждет волшебника: немного огня, немного колдовства – и вот вам землетрясение. Все финики, сколько их ввозится к нам, сняты с того самого дерева, что и тот злосчастный, косточкой которого купец выбил глаз невидимому сыну джинна. Все маслины – из того их запаса, о котором узнал правитель правоверных, когда подслушал, как мальчик, играя, производит суд над нечестным продавцом маслин; все яблоки сродни купленному вместе с двумя другими за три цехина у султанова садовника и украденному у ребенка высоким чернокожим рабом. Все собаки напоминают ту собаку (а на самом деле – превращенного в собаку человека), которая вскочила на прилавок булочника и прикрыла лапой фальшивую монету. Рис всегда приводит на память тот, что страшная женщина-вампир могла только клевать по зернышку в наказание за свои ночные пиршества на кладбище. Даже моей лошадке-качалке (вот она тут, с вывернутыми до отказа ноздрями – признак породы!) вбит колышек в шею как напоминание о тех временах, когда я взвивался на ней, подобно персидскому принцу, унесенному ввысь деревянным конем на глазах у всех придворных.

Да, на каждом предмете, что я различаю среди верхних ветвей моей рождественской елки, виден отблеск сказочного света. Когда просыпаюсь в кроватке зимним утром, холодным и темным, и белый снег за окном лишь смутно видится сквозь заиндевевшее стекло, я слышу голос Динарзады: «Сестра, сестра, если ты еще не спишь, умоляю тебя, доскажи мне историю о молодом короле Черных островов». – «Если султан, мой государь, – отвечает Шахразада, – позволит мне прожить еще один день, сестрица, я не только доскажу эту историю, но прибавлю к ней и другую, еще более чудесную». Тут милостивый султан уходит, не отдав приказа о казни, и мы все трое снова можем дышать.

На этой высоте я вижу притаившийся в ветвях моего дерева чудовищный кошмар, быть может, порожденный индейкой, или пудингом, или мясным пирогом, или фантазией, взошедшей на дрожжах из Робинзона Крузо на необитаемом острове, Филипа Кворла^[19] среди обезьян, Сэндфорда и Мертона с мистером Барлоу^[20], матушки Банч и Маски, или, может быть, тут виновато расстройство желудка и к нему – разыгравшееся воображение и чрезмерное усердие врачей… Он лишь смутно различим, и я не знаю, почему он страшен: знаю только, что страшен… Я лишь могу разглядеть, что это какое-то нагромождение бесформенных предметов, как будто насаженных на безмерно увеличенные раздвижные подставки для оловянных солдатиков, и оно то медленно придвигается к самым моим глазам, то отступает в туманную даль. Хуже всего, когда оно подступает совсем близко. В моей памяти этот кошмар связан с бесконечно долгими зимними ночами, когда меня в наказание за какой-нибудь мелкий проступок рано отсылали спать, а я просыпался через два часа с таким чувством, точно проспал две ночи; меня угнетало ожидание рассвета (а вдруг он не настанет никогда?), давила тяжесть раскаяния.

А вот, я вижу, где-то внизу перед широким зеленым занавесом мягко замерцал чудесный ряд огоньков. Раздался звонок – волшебный звонок, который по сей день звучит в моих ушах, непохожий на все другие звонки, – и заиграла музыка среди жужжания голосов и душистого запаха апельсиновой корки и гарного масла. А потом волшебный звонок приказывает музыке смолкнуть, и большой зеленый занавес торжественно взвивается, и начинается спектакль! Преданная собака из Монтаржи^[21] мстит за смерть своего хозяина, предательски убитого в лесу Бонди, и пересмешник-крестьянин с красным носом и в очень маленькой шляпе, которого с этого часа я полюбил как задушевного друга (он, кажется, изображал полового или конюха в деревенской гостинице, но мы уже много лет не встречались), отпускает замечание, что у собачки-то и впрямь ума палата, и это шутливое замечание будет снова и снова оживать в моей памяти, в неувядаемой свежести, как венец всех возможных шуток, до конца моих дней! Или вдруг я с горькими слезами узнаю, как бедная Джейн Шор^[22], вся в белом, с распущенной каштановой косой, бродит голодная по улицам; или как Джордж Барнуэл^[23] убил достойнейшего в мире дядю и так потом сокрушался, что его следовало бы отпустить на свободу. Но вот на смену спешит утешить меня пантомима – изумительное явление! – когда стреляют клоуном из заряженной мортиры в люстру, это яркое созвездие; когда арлекин, сплошь покрытый чешуей из чистого золота, извивается и сверкает невиданной рыбой; когда Панталоне (полагаю, тут нет ничего непочтительного, если я мысленно приравниваю его к своему дедушке) сует в карман раскаленную кочергу и кричит: «Кто-то идет!» – или уличает в мелкой краже клоуна, приговаривая: «Да я же видел, это сделал ты!» – потому что здесь все способно превратиться во что угодно и «нет ничего, чего бы не преображала мысль»^[24]. И тут я, видимо, впервые знакомлюсь с томящим ощущением – не раз потом возникавшим у меня в моей дальнейшей жизни, – что завтра я не смогу вернуться в скучный мир установленных правил; что я хочу остаться навсегда в яркой атмосфере, которую покидаю; что я всей душой привержен маленькой фее с волшебной палочкой, похожей на жезл небесного цирюльника^[25], и мечтаю сделаться бессмертным, как фея, чтобы вечно быть возле нее. Ах, она возвращалась во многих обличьях, когда мой глаз скользил вниз по ветвям моей рождественской елки, и так же часто уходила, ни разу не осталась со мной!

Из этого очарования возникает игрушечный театр – вот и он: как мне знаком его просцениум, и теснящиеся в ложах дамы в перьях, и вся сопутствующая возня с пластилином, клейстером и акварелью при постановке «Мельника и его работников» и «Елизаветы, или Изгнания в Сибирь»! Несмотря на кое-какие неполадки и погрешности (как, например, неразумная наклонность почтенного Кельмара и некоторых других ощущать слабость в коленях и сгибаться пополам в волнующих местах драматического действия), богатый мир фантазии оказался таким захватывающим и таким неисчерпаемым, что много ниже на моей рождественской елке я вижу грязные и темные при свете дня настоящие театры, украшенные этими ассоциациями, как самыми свежими гирляндами из самых редких цветов, и все еще пленительные для меня.

Но чу! Зазвучали под окном рождественские песни и разгоняют мой детский сон. Какие образы встают передо мной при этих звуках, представляясь мне рассаженными по ветвям рождественской елки? Издавна знакомые – раньше всех других – и не заслоненные всеми другими, они теснятся вокруг моей кроватки. Ангел заговаривает в поле с толпой пастухов; путники возводят ввысь глаза, наблюдая за звездой; младенец в яслях; дитя в огромном храме держит речь перед маститыми людьми; спокойный человек с прекрасным и кротким лицом берет за руку мертвую девушку и воскрешает ее; он же у городских ворот вновь призывает к жизни с одра смерти сына вдовы; люди, столпившиеся вокруг, заглядывают в распахнутую крышу комнаты, где он сидит, и на веревках спускают больного вместе с ложем; он же в бурю идет по воде к кораблю; вот он на берегу поучает большую толпу; вот сидит с ребенком на коленях, а вокруг него другие дети; вот он дарует зрение слепому, речь – немому, слух – глухому, здоровье – больному, силу – увечному, знание – невежде; вот умирает на кресте под охраной вооруженных воинов, и спускается мрак, трясется земля, и слышится лишь одинокий голос: «Прости им, ибо не ведают что творят!»

Ниже, на более взрослых ветвях рождественской елки, воспоминания теснятся так же густо. Захлопнуты учебники. Смолкли Овидий и Вергилий; давно пройдено тройное правило с его наглыми и въедливыми вопросами. Теренций и Плавт больше не разыгрываются на арене из сдвинутых парт, сплошь в кляксах, зарубках, зазубринах, а повыше – тоже заброшенные – крикетные биты, воротца, мячи, и запах вытоптанной травы, и заглушенный шум голосов в вечернем воздухе: елка еще зеленая, еще веселая. Если я перестал приезжать домой на Рождество, так хватит (слава богу!) других мальчиков и девочек на все время, покуда мир стоит, и они приезжают! Вот они весело играют и танцуют по ветвям моей елки, благослови их Бог, и сердце мое играет и танцует вместе с ними!

А впрочем, и я пока еще приезжаю домой на Рождество. Мы все приезжаем домой, или должны приезжать, на короткие каникулы – чем длиннее, тем лучше – из той большой школы, где мы, не ладя с арифметикой, вечно бьемся над аспидной доской; приезжаем, чтобы отдохнуть самим и дать отдых другим. А куда поехать погостить? Да куда захотели, туда и поехали! Где только мы не побываем, когда нам того захочется: от рождественской елки фантазия помчит нас куда угодно.

Вдаль, в зимнюю дорогу! На елке их немало! То по низменной мглистой земле, сквозь туманы и топи, то в гору вьется она, темная как пещера, между густыми зарослями, почти закрывшими сверкание звезд. Так выбиваемся мы к простору нагорья, покуда вдруг не умолкает стук копыт: мы остановились у въезда в парк. Колокольчик над воротами полным, почти что жутким звуком прогудел в морозном воздухе; ворота, распахнувшись, покачиваются на петлях, и когда мы едем по аллее к большому дому, мерцающий в окнах свет разгорается ярче и два ряда деревьев словно торжественно расступаются, чтобы нас пропустить. Весь день было так, что по белому полю нет-нет да пронесется испуганный заяц или отдаленный топот оленьего стада по твердой мерзлой земле вдруг на минуту нарушит тишину. Зоркие глаза оленей, наверно, и сейчас, если приглядеться, засверкают под папоротником ледяными росинками на листве, но сами олени притихли, как притихло все вокруг. Итак, в то время как свет в окнах разгорается ярче и деревья перед нами расступаются, а за нами смыкаются вновь, как будто запрещая отступление, мы подъезжаем к дому.

Наверно, там все время ощущается запах печеных каштанов и прочих вкусностей, потому что мы рассказываем зимние истории или истории о привидениях (как же без них!) у рождественского камелька, и мы не трогались вовсе с места – разве что придвигались поближе к огню, – но это неважно. Мы вступили в дом, и это старый дом, где в больших каминах по старинке жгут огромные поленья и где с дубовой обшивки стен подозрительно косятся мрачные портреты (с иными из них связаны мрачные предания). Мы сидим за богатым ужином с хозяином дома, его женой и гостями: святки, значит, в доме большой съезд, – а потом отправляемся почивать. Комната наша (мы – это высокородный дворянин средних лет) очень старая, увешанная гобеленами. Нам не нравится портрет кавалера в зеленом над полкой камина. Большие черные балки проходят по потолку, полог большой черной кровати поддерживают в изножье две большие черные фигуры: так и кажется, что они нарочно, ради нашего удобства, сошли с двух надгробий в старой баронской церкви в парке. Но мы не суеверны, и нас это не смущает. Так! Мы отпустили своего слугу, заперли дверь и сидим в халате у огня, раздумывая о разных вещах. Наконец мы ложимся спать. Так! Мы не можем уснуть. Ворочаемся, мечемся и не можем уснуть. В камине судорожно полыхают угольки и придают комнате призрачный вид. Мы невольно поглядываем из-под одеяла на две черные фигуры и на кавалера… на кавалера с неприятным взглядом… кавалера в зеленом. Во вспышках света они то как будто придвигаются, то отступают, что, хоть мы ничуть не суеверны, нам неприятно. Так! У нас расходятся нервы – все хуже и хуже расходятся нервы. Мы говорим: «Очень глупо, но мы не можем этого перенести. Прикинемся больными и постучим – пусть кто-нибудь придет». Так! Только мы собрались постучать, запертая дверь раскрывается, и входит молодая женщина – мертвенно-бледная, с длинными светлыми волосами, – плавно придвигается к огню, садится в оставленное нами кресло и ломает руки. Потом мы видим, что платье на ней мокрое. У нас язык прилип к гортани, и мы не можем заговорить, но в точности все примечаем. На ней мокрое платье; в длинных ее волосах запуталась тина; одета она – как было в моде двести лет назад, и на поясе у нее связка ржавых ключей. Так! Она тут сидит, а мы оцепенели и не можем даже лишиться чувств. Вот она встает и пробует все замки в комнате своими ржавыми ключами, но ни один не подходит; потом останавливает глаза на портрете кавалера в зеленом и говорит тихим, зловещим голосом: «Об этом знают олени!» Потом опять ломает руки, скользит мимо кровати и выходит через дверь. Мы поспешно надеваем халат, хватаем пистолеты (мы ездим всегда с пистолетами) и бросаемся вслед, но дверь оказывается заперта. Мы повернули ключ, выглянули в темную галерею – там никого. Мы бредем обратно, пытаемся найти своего слугу, но не находим и до рассвета шагаем по галерее; потом возвращаемся в оставленную нами комнату, засыпаем, и нас будит наш слуга (его-то не смущали никакие призраки) и яркое солнце. Так! За завтраком мы едим через силу, и все за столом говорят, что у нас какой-то странный вид. После завтрака хозяин обходит с нами дом, мы подводим его к портрету кавалера в зеленом, и тут все разъясняется. Кавалер обольстил молодую домоправительницу, которая преданно служила этой семье и славилась своей красотой. Она утопилась в пруду, и много позже ее тело было обнаружено, потому что олени не желали больше пить воду из этого пруда. После этого случая стали поговаривать тишком, что в полночь она расхаживает по дому (заходит чаще всего в ту комнату, где обычно спал кавалер в зеленом), пробуя старые замки ржавыми ключами. Так! Мы рассказываем хозяину дома, что видели; по его лицу проходит тень, и он просит нас сохранить это в тайне. Мы так и сделали, но это истинная правда и мы ее поведали перед смертью (нас уже нет в живых) некоторым вполне почтенным людям.

Счета нет старым домам с гулкими галереями, унылыми парадными спальнями и закрытыми много лет флигелями, в которых «нечисто» и по которым мы можем слоняться с приятной щекоткой в спине и встречать призраков в любом количестве, но все же (это стоит, пожалуй, отметить) сводимых к очень немногим общим типам и разрядам, потому что призраки не отличаются большой своеобычностью и бродят по проторенным тропам. Бывает, например, что в некоей комнате некоего старого помещичьего дома, где застрелился некий злой лорд, барон, баронет или просто дворянин, имеются некие половицы, с которых не сходит кровь. Вы можете их скоблить и скоблить, как делает теперешний владелец дома, или стругать и стругать, как делал его отец, или скрести и скрести, как делал его дед, или травить и травить кислотами, как делал его прадед, – кровяное пятно все равно остается, не ярче и не бледнее, не увеличиваясь и не уменьшаясь, всегда такое же точно. Бывает, в другом подобном доме имеется загадочная дверь, которую никак не отворить; или другая дверь, которую никак не затворить; или слышится загадочное жужжание веретена, или стук молотка, или шаги, или крик, или вздох, или топот коня, или лязг цепей. А то еще имеются часы на башне, выбивающие в полночь тринадцать ударов, когда должен умереть глава семьи; или призрачная, недвижимая черная карета, которая в такое время непременно привидится кому-нибудь, ожидающая у ворот, что ведут к конюшням. Или бывает так, как случилось с леди Мэри, когда она приехала погостить в большом запущенном замке в горной Шотландии и, утомленная долгой дорогой, рано легла спать, а на другое утро, за завтраком, простодушно сказала: «Как странно: в таком отдаленном месте поздно вечером – гости, а меня никто о том не предупредил, когда я пошла спать!» Тут все стали спрашивать леди Мэри, что она имеет в виду. Леди Мэри ответила: «Да как же: всю ночь по гребню вала под моим окном кружили и кружили кареты!» Тут хозяин побледнел, и побледнела его жена, а Чарлз Макдудл из Макдудла сделал знак леди Мэри больше ничего не добавлять, и все примолкли. После завтрака Чарлз Макдудл объяснил смущенной леди Мэри, что в семье есть поверье, будто эти проезжающие с грохотом по гребню вала кареты предвещают смерть. Так и оказалось: два месяца спустя владетельница замка умерла. И леди Мэри – а она была фрейлиной при дворе – частенько рассказывала эту историю старой королеве Шарлотте наперекор старому королю, который постоянно говорил: «Что-что? Привидения? Нет их, это все выдумки, выдумки!» И, бывало, не переставал повторять это, пока не пойдет спать.

Или друг нашего общего знакомого в юности, когда учился в колледже, имел в свой черед закадычного друга, с которым уговорился, что, если возможно для духа после разлуки с телом вернуться на эту землю, тот из них двоих, кто первый умрет, явится второму. С течением времени наш герой позабыл об уговоре: жизнь у обоих молодых людей сложилась по-разному, и их пути далеко разошлись, – но однажды ночью, много лет спустя, когда наш герой, попав в северную Англию, заночевал в гостинице где-то на йоркширских болотах, ему случилось выглянуть из кровати, и тут в лунном свете он увидел… своего старого друга, товарища по колледжу: он стоял, опершись на письменный стол у окна, и пристально глядел на него! Призрак, когда к нему обратились, ответил вроде бы шепотом, но очень внятно: «Не подходи ко мне: я мертв, – а явился сюда, исполняя свое обещание, из другого мира, но не могу разглашать его тайны!» Потом призрак стал бледнеть и, постепенно расплываясь, истаял в лунном свете.

Или так: у первого владельца живописного елизаветинского дома, что славится на всю нашу округу, была дочь. Вы слышали о ней? Нет?! Так вот: однажды летним вечером, в сумерки, эта красивая юная – семнадцати лет – девушка вышла в сад, чтобы нарвать цветов, и вдруг, перепуганная, вбежала в дом к отцу и воскликнула: «Ох, дорогой батюшка, я встретила самое себя!» Он обнял ее и сказал, что это ей почудилось, но она возразила: «Ах нет! Я встретила самое себя на широкой аллее – была бледна и собирала увядшие цветы, – повернула голову и подняла цветы над головой!» И в ту же ночь она умерла, и начата была картина, изображающая ее историю, но осталась недописанной, и говорят, она и сейчас стоит где-то в доме, лицом к стене.

Или так: дядя жены моего брата теплым вечером, на закате, ехал верхом домой, когда на зеленом проселке, совсем уже близко от своего дома, увидел человека, стоявшего перед ним в точности на середине узкой дороги. «Зачем стоит здесь этот человек в плаще? – подумал он. – Хочет, что ли, чтобы я его переехал?» Поскольку фигура не двигалась, ему стало жутко от этой неподвижности, но он сбавил ход и поехал дальше. Когда он наехал так близко, что едва не задел ее стременем, его конь шарахнулся, а фигура заскользила вверх по косогору каким-то необычным, неземным способом: пятясь и как будто не переступая ногами, – и скрылась из глаз. Дядя жены моего брата, воскликнув: «Боже мой! Это Гарри, мой кузен из Бомбея!», дал шпоры внезапно взмылившемуся коню и, удивляясь странному поведению гостя, понесся к своему дому – в объезд, к главному фасаду. Здесь он увидел ту же фигуру, входившую через высокую стеклянную дверь прямо в гостиную, бросил поводья слуге и поспешил вслед. Сестра его сидела в гостиной одна. «Элис, а где наш кузен Гарри?» – «Кузен Гарри, Джон?» – «Да. Из Бомбея. Я только что встретился с ним на проселке и видел, как он сию секунду вошел сюда». Никто в доме не видел ни души, но в тот самый час и минуту, как выяснилось впоследствии, этот кузен умер в Индии.

А то еще была одна рассудительная леди, умершая старой девой на девяносто девятом году жизни и до конца сохранившая ясность ума, которая видела воочию мальчика-сироту, чью историю часто рассказывают неправильно, но о ком мы вам поведаем истинную правду, потому что история эта имеет прямое касательство к нашей семье, а старая леди состоит в родстве с нашей семьей. Когда ей было лет сорок, тогда еще на редкость красивой женщине (ее жених умер молодым, почему она так и не вышла замуж, хотя многие искали ее руки), она приехала погостить в одно имение в Кенте, недавно купленное ее братом-купцом, который вел торговлю с Индией. Шла молва, что когда-то управление этим имением было доверено опекуну одного маленького мальчика, и опекун, будучи сам ближайшим его наследником, уморил этого мальчика своим суровым и жестоким обращением. Она об этом ничего не знала. Говорили, будто в ее спальне оказалась клетка, в которую опекун будто бы сажал мальчика. Ничего такого там не было. Там был только чулан. Она легла спать, не поднимала ночью никакой тревоги, а утром спокойно спросила у горничной, когда та вошла: «Кто этот хорошенький ребенок с печальными глазами, что всю ночь выглядывал из чулана?» Горничная вместо ответа громко вскрикнула и тотчас убежала. Леди удивилась, но поскольку была женщина замечательной силы духа, оделась, сошла вниз и заперлась наедине со своим братом. «Вот что, Уолтер, – сказала она, – мне всю ночь не давал покоя хорошенький мальчик с печальными глазами, который то и дело выглядывал из того чулана в моей комнате, что я не могу открыть. Это чьи-то проказы». – «Боюсь, что нет, Шарлотта, – ответил брат. – С домом связано предание, и этот случай его подтверждает. Ты видела мальчика-сироту. Что он делал?» – «Он тихонько отворял дверь, – сказала она, – и заглядывал ко мне. Иногда входил и делал шаг-другой по комнате. Тогда я его подзывала, чтобы приободрить, но он пугался, вздрагивал и прятался опять в чулан и закрывал дверь». – «Из чулана, Шарлотта, – сказал брат, – нет хода в другие помещения дома, и он заколочен». Это была бесспорная правда, и два плотника протрудились с утра до обеда, пока смогли открыть чулан для осмотра. Тогда она убедилась, что видела мальчика-сироту. Но самое страшное и мрачное в этой истории то, что сироту видели также один за другим три сына ее брата, и все трое умерли малолетними. Каждый из них заболевал при таких обстоятельствах: за двенадцать часов перед тем прибегал весь в жару и говорил матери: ах, мол, мама, играл под большим дубом на известном лугу с каким-то странным мальчиком – хорошеньким, с печальными глазами, который был очень пуглив и подавал ему знаки! По горестному опыту родители знали, что это был мальчик-сирота и что их ребенку, с которым он вступил в игру, недолго осталось жить.

Имя легион тем немецким замкам, где мы сидим в одиночестве, ожидая появления призрака; где нас проводят в комнату, которой придан ради нашего приезда относительно уютный вид; где мы следим взором за тенями, пляшущими на голых стенах под потрескивание огня в камине; где нас охватывает чувство одиночества, когда содержатель деревенской гостиницы и его миловидная дочка уйдут к себе, подложив побольше дров в огонь и поставив на столик незатейливый ужин: холодного жареного каплуна, хлеб, виноград и бутылку старого рейнвейна; где захлопнутся за ними одна за другой несколько дверей и эхо гулко прозвучит, как столько же грозных раскатов грома; где нам после полуночи откроются различные сверхъестественные тайны. Имя легион тем преследуемым призраками немецким студентам, в чьем обществе мы, когда вдруг распахнется дверь, только ближе придвинемся к огню, между тем как маленький школьник в своем углу широко раскроет глаза и убежит, вскочив со скамеечки, на которой было прикорнул. Обилен урожай такого рода плодов, сверкающих на нашей рождественской елке: их цвет украшает ее чуть не у самой вершины; внизу же наливаются на ветвях плоды – чем ниже, тем более зрелые!

Пусть среди более поздних утех и забав, нередко столь же праздных, но менее чистых, перед нами, вовек неизменные, маячат видения, что нам являлись, бывало, под милые старые рождественские песни, под мягкую вечернюю музыку. Среди светской суеты рождественских праздников пусть по-прежнему, в неизменном обличье, стоят перед нами те образы, что в детстве воплощали для меня добро. В каждом светлом представлении и помысле, порожденном этой порой, та яркая звезда, что встала над бедной крышей, да будет звездой всего христианского мира! Постой минуту, о, исчезающая елка: так темны для меня твои нижние ветви, – дай мне вглядеться еще раз. Я знаю: там у тебя между сучьями есть пустые места, где улыбались и сияли любимые мною глаза, ныне угасшие, – но в вышине вижу воскресителя мертвой девушки, воскресителя сына вдовы. Бог добр! Если где-то внизу в твоей непроглядной чаще для меня упрятана старость, о, пусть будет дано мне, уже седому, возносить к этому образу детское сердце, детское доверие и упование.

Вокруг елки теперь расцветает яркое веселье – пение, танцы, всякие затеи. Привет им! Привет невинному веселью под ветвями рождественской елки, которые никогда не бросят мрачной тени! Но когда она исчезает из глаз, я слышу доносящийся сквозь хвою шепот: «Это для того, чтобы люди не забывали закон любви и добра, милосердия и сострадания. Чтобы помнили обо мне!»

Капитан Изувер и сделка с дьяволом^[26]

^{Нянюшкины сказки}

Когда одолевает леность, мало что может быть приятнее, нежели заново посещать места, где я никогда не бывал, ибо знакомство мое с ними столь давнишнее и переросло уже в такую родственную близость, что мне доставляет особое удовольствие вновь и вновь убеждаться в их неизменности.

Я не бывал на острове Робинзона Крузо, однако часто туда возвращаюсь. Колония, которую он там основал, вскоре сгинула, остров более не населяют потомки галантных и мрачных испанцев или же Вилля Аткинса и других бунтовщиков, и он вновь принял первозданный облик. Ни единого прутика не осталось от хижин с плетеными стенами, козы давно одичали, а ружейный выстрел вспугнул бы огромную стаю громкоголосых попугаев, и они пестрым облаком затмили бы солнце; ничье лицо не отражается в водах бухты, которую переплыл Пятница, спасаясь от двух оголодавших людоедов. Сравнивая свои заметки с заметками других путешественников, подобным же образом посещавших остров и дотошно его изучавших, я убедился, что там не осталось ни следа от хозяйственных построек и теологических воззрений Аткинса, хотя по-прежнему не составляет труда отследить его путь в тот памятный вечер, когда он пристал к берегу, чтобы высадить капитана, и его до наступления ночи водили по всему острову, завели в непроглядную глушь, в его шлюпке пробили дыру, и он пришел в отчаяние. Можно разглядеть и холм, где Робинзон едва не лишился чувств от радости, когда восстановленный в правах капитан указал ему на стоявший в полумиле от берега корабль: на двадцать девятом году заточения на необитаемом острове ему предстояло вернуться на этом корабле домой. Уцелел и песчаный брег с памятным отпечатком ноги, куда дикари приставали на своих каноэ, чтобы устраивать варварские банкеты с плясками, что будут, пожалуй, пострашнее торжественных речей. Сохранилась и пещера, где горящие в темноте глаза околевающего козла показались Робинзону глазами дьявола, и место, где стояла хижина, в которой он жил с собакой, попугаем и кошкой и где познал первые муки одиночества. Удивительное дело: привидения ему там не мерещились. Обстоятельство это кажется мне столь примечательным, что я порой гадаю: уж не посчитал ли автор нужным скрыть от нас некоторые подробности? Вокруг сотен этих и подобных им предметов, запрятанных в густых тропических зарослях, по сей день бушует тропическое море, а над ним всегда – за исключением короткого сезона дождей – сияет ясное и безоблачное тропическое небо.

Никогда я не бился с волками на границе Франции и Испании; также не доводилось мне с наступлением ночи, когда земля укрыта снегом, прятать свой маленький отряд за поваленными деревьями как за бруствером, чтобы с необычайной быстротой и ловкостью поджечь широкую дорожку из пороха и превратить три или четыре стаи волков в огромные факелы, разгоняющие ночной мрак. Тем не менее я время от времени возвращаюсь в тот безотрадный край, повторяю сей трюк и вновь чую запах паленой шерсти, горелого волчьего мяса и вижу, как звери бросаются врассыпную, летят кубарем, и поджигают друг друга, и катаются в снегу, тщетно пытаясь потушить пламя, и слышу их вой, подхватываемый эхом и другими волками в лесу, и чувствую, как меня пробивает дрожь.

Никогда я не бывал в разбойничьей пещере, где обитал Жиль Блас^[27], однако частенько возвращаюсь туда и вижу, что крышка люка по-прежнему неподъемна, а гнусный негр так и лежит больной в постели, поминутно бранясь. Я никогда не сидел в кабинете Дон Кихота, где тот читал свои рыцарские романы, и не шел потом биться с вымышленными великанами, и не пил после боя огромными глотками воду из ручья, однако веду тщательный учет книгам на его полках: ни одну из них нельзя сдвинуть без моего ведома и согласия. Мне не доводилось (хвала небесам!) оказываться в обществе маленькой старушки, что вылезла из сундука и велела купцу Абуде искать талисман Ороманеса^[28], однако я считаю своим долгом иногда навещать ее и удостоверяться, что она жива-здорова и все так же невыносима. Я не учился в школе, в которой юный Горацио Нельсон тайком выбрался ночью из постели, чтобы наворовать груш (не потому, что ему хотелось груш, а потому, что все остальные мальчишки боялись их красть), но не раз возвращался в означенную академию и наблюдал, как его спускают из окна на канате из связанных простыней. То же самое и с Дамаском, и с Багдадом, и с Бробингнегом (у последнего названия удивительная судьба: его всегда пишут неправильно), и с Лилипутией, Лапутой, Нилом и Абиссинией, Гангом, Северным полюсом и сотнями других подобных мест: я никогда там не бывал, но регулярно их посещаю и считаю своим долгом следить, чтобы места эти сохраняли свой первозданный облик.

Впрочем, когда я недавно решил вышеозначенным образом вернуться в Тоскливилль, оказалось, что весь мой опыт такого рода путешествий ничтожен и не может идти в счет: столько здесь оказалось мест и людей (совершенно неправдоподобных и при этом пугающе реальных мест и людей), с которыми меня знакомила по вечерам моя няня, когда мне не было еще и шести лет от роду, и с которыми мне приходилось против собственной воли встречаться вновь и вновь. Если бы мы лучше умели постичь самих себя (в более широком смысле, чем принято толковать это выражение), подозреваю, мы обнаружили бы, что многие из темных закутков нашего разума, куда мы время от времени возвращаемся против воли, возникли там именно по вине наших добрых нянь.

Итак, когда я в тот день отправился в Тоскливилль, то повстречал некоего капитана Изувера – первого из череды инфернальных персонажей, омрачивших мои воспоминания о безмятежном детстве. Этот лиходей, вероятно, происходил из семьи Синей Бороды, но в том возрасте я еще не мог догадываться об их кровном родстве. Говорящее его имя, судя по всему, никого не насторожило, ибо он входил в высшее общество и обладал несметными богатствами. Главным делом капитана Изувера было подыскивать себе супружниц и утолять людоедский аппетит нежной плотью юных невест. В утро свадьбы он всегда приказывал слугам посадить по обе стороны дороги в церковь какие-нибудь необычные цветы, и когда невеста восклицала: «О, дорогой мой капитан Изувер, что это за диковинные цветочки? Я прежде таких не видала!» – отвечал: «Они называются „гарнир“ к агнцу на заклание»! – и гадко смеялся над собственной злой шуткой, впервые демонстрируя острейшие зубы и тем самым наводя ужас на благородных гостей. На свидания он ездил в карете, запряженной шестью лошадками, а на свадьбу запрягал в нее все двенадцать, причем молочно-белых с одним-единственным алым пятнышком на спине, которое он прятал под упряжью. Оно появлялось там само по себе, хотя капитан Изувер покупал исключительно белоснежных лошадей, ибо это пятнышко было кровью юной невесты (этой душераздирающей подробности я обязан первым в жизни ознобом и холодной испариной на лбу). Уставая пировать и веселиться, капитан Изувер отпускал благородных гостей и оставался наедине с молодой женой. Была у него такая причуда: достать золотую скалку и серебряную доску. Кстати, во время ухаживаний он всегда спрашивал, умеет ли юная леди печь пироги, и если та не умела – по собственному нежеланию или недосмотру воспитателей, – ее этому учили. Итак, когда видела, что капитан Изувер достает золотую скалку и серебряную доску, невеста вспоминала про пироги и закатывала шелковые рукава с кружевными манжетами, чтобы испечь для мужа угощение. Капитан приносил громадный серебряный противень, и муку, и яйца, и масло, и вообще все необходимое, кроме одного – начинки для пирога. Тогда прекрасная невеста спрашивала: «Дорогой капитан Изувер, какой у нас будет пирог?» – «С мясом», – отвечал тот. Тогда прекрасная невеста дивилась: «Дорогой капитан Изувер, но я не вижу здесь мяса». Капитан шутливо отвечал: «А ты глянь в зеркало». Она смотрела в зеркало, не видела там мяса, и тогда капитан Изувер разражался страшным хохотом, потом вдруг мрачнел лицом, доставал шпагу и заставлял жену раскатывать тесто. Та раскатывала, без конца проливая на тесто горькие слезы, потому что супруг был с ней так груб, а когда выстилала противень тестом и приготавливала второй лист, чтобы накрыть пирог сверху, капитан заявлял: «А я вижу в зеркале мясо!» Невеста успевала еще разок взглянуть в зеркало и увидеть, как капитан отрезает ей голову. Потом он рубил ее на куски, солил, перчил, складывал в пирог, посылал пекарю, а потом съедал до последней крошки и обгладывал косточки.