Текст книги "Комната с привидениями"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 32 страниц)

– Ну а если и так, – вмешалась Бесси, стянув передник с раскрасневшего лица и распухших глаз, – тут нет ничего дурного. Парни, они ведь не то, что девушки, их ведь к подолу не пришьешь и дома не удержишь. Молодому человеку в самый раз белый свет поглядеть и себя показать, прежде чем остепениться.

Рука Хестер нащупала руку Бесси и благодарно пожала. Обе они были готовы до последнего защищать их отсутствующего любимца от любой хулы. Натан только и сказал:

– Да ладно тебе, девочка, не кипятись так. Что сделано, то сделано, а хуже всего, что сам я это и затеял. Нечего мне было растить парнишку барином. А теперь самим и расплачиваться.

– Дядя, милый дядя, ручаюсь, он не будет тратить слишком много! А я уж как-нибудь сумею подсократить наши расходы по хозяйству.

– Девочка! – торжественно произнес Натан. – Я ведь не о деньгах говорю. Нам приходится расплачиваться не монетой, а тяжестью на сердце и тревогой в душе. Лондон – это такое место, где правит не только король Георг, но и сам дьявол. Мой бедный сынок и тут-то едва не попал к нему в лапы, а уж что будет, когда он сам полезет ему в пасть, и подумать-то страшно.

– Не отпускай его, отец! – взмолилась Хестер, которой впервые открылся такой взгляд на вещи. До сих пор она успела подумать единственно о своем горе от разлуки с ненаглядным сыночком. – Отец, коли ты так считаешь, придержи его дома, у нас на глазах, так оно вернее будет.

– Нет! – возразил Натан. – Он уже вырос. Подумай, ведь мы даже и сейчас не знаем, где он и чем занимается, а еще и часа не прошло, как он нас покинул. Нет, матушка, он уже слишком большой мальчик, чтобы его можно было усадить обратно в люльку или удержать дома, положив поперек крыльца стул вверх ножками.

– Как бы мне хотелось, чтобы он так и оставался младенцем у меня на руках! Горек, ох как горек был день, когда я отняла его от груди, и мне кажется, что с каждым его новым шагом к совершеннолетию дни мои становились все горше и горше.

– Ну-ну, родная моя, не дело так говорить. Благодари Провидение, подарившее тебе такого большого сына, ростом аж пять футов одиннадцать дюймов, и такого здорового, что даже ни разу не болел. Не пристало нам осуждать его за легкомыслие, правда, Бесси, крошка? Он вернется через год или чуть больше и мирно заживет в тихом городке с милой женушкой, которая сейчас сидит не так уж далеко от меня. А как мы состаримся, то продадим ферму и купим домик рядом с домом адвоката Бенджамина.

Так добрый Натан, хотя у него самого было тяжело на душе, старался успокоить своих женщин. Но из всех троих именно он дольше всех не засыпал в ту ночь, и дурные предчувствия терзали его куда сильнее, чем их, и разные мысли не давали ему уснуть до рассвета.

Наверное, не так он обращался с мальчиком, не так его воспитывал. С ним явно что-то не так, иначе соседи не смотрели бы на них с Хестер с такой жалостью, едва лишь о нем заходил разговор. Натан понимал, что это значит, но гордость не давала спросить. И адвокат Лоусон тоже все больше отмалчивался, когда он справлялся у него, как дела у его мальчика и какой выйдет из него законник. «Смилуйся Господь над нами с Хестер, не дай сыну сбиться с пути!» – не в силах заснуть, молился Натан. Может, это просто бессонница навевает на него всякие страхи. В возрасте сына он тоже мог просадить все деньги, что попадали ему в руки, но он сам их зарабатывал, а это совсем иное дело. Да, в их возрасте непросто воспитывать дитя: слишком они поздно им обзавелись!

На следующее утро Натан оседлал кобылу Могги и отправился в Хайминстер повидаться с мистером Лоусоном. Любого, кто видел бы, как он выезжал со двора и как вернулся, поразила бы произошедшая с ним перемена – была она столь сильная, что ее не объяснишь просто усталостью, естественной для человека его возраста после трудового дня. Он едва держал поводья в руках, так что Могги могла бы одним рывком опрокинуть седока, и, склонив голову на грудь, устремил долгий немигающий взгляд на что-то видимое ему одному. Подъезжая к дому, Натан попытался собраться с силами и сказал себе: «Не стоит их пугать: мальчики есть мальчики, но все же, как он ни молод, вот уж не думал, что он так бестолков. Что ж, глядишь, Лондон прибавит ему ума. Да и в любом случае лучше поскорее отослать его подальше от таких дурных парней, как Уилл Хокер и его дружки. Это они сбивают сына с толку. Он был славным парнем, покуда не свел знакомства с ними, ей-ей, таким славным…»

Подъезжая к дому, где уже ждали его Бесси и Хестер, он постарался на время забыть о тревогах. Обе женщины бросились к нему навстречу, протянули руки, чтобы помочь снять куртку, но Натан отстранил их:

– Полегче, девочки, полегче! Неужели я уже так немощен, что и выпутаться из одежки не в силах без посторонней помощи?

Он все говорил что-то и говорил, стараясь хоть на время удержать их от расспросов о том, что занимало сердца всех троих. Но тяни не тяни – вечно оттягивать невозможно, и жене неустанными расспросами удалось вытянуть из него куда больше, чем он сперва собирался рассказать, и более чем достаточно, чтобы горько опечалить обеих слушательниц, но все же самое худшее славный старик схоронил в глубине души.

На следующий день Бенджамин приехал домой, чтобы провести там неделю-другую, прежде чем пуститься в свой великий поход в Лондон. Отец держался с ним отчужденно, важно и печально. Бесси же, которая сперва всячески выказывала свой гнев, наговорила Бенджамину немало резких слов, постепенно начала даже обижаться на дядю. Ну зачем он так долго упорствует и все еще суров с сыном? Бенджамин ведь вот-вот уедет. Что до тети, то она трепетно хлопотала вокруг комодов и ящиков для белья, словно боялась хотя бы на миг задуматься о прошлом или будущем. Лишь пару раз она подошла к сидевшему у камина сыну и, склонившись над ним, поцеловала в щеку, погладила по голове. Впоследствии – много лет спустя – Бесси вспоминала, как в один из этих разов он с нервным раздражением отдернул голову и пробормотал так, чтобы мать не слышала:

– Неужели нельзя просто оставить человека в покое?

По отношению же к самой Бесси он держался с отменной учтивостью. Никакое другое слово не может так точно описать его манеру: не тепло, не нежно, не по-братски, но с претензиями на безукоризненную вежливость по отношению к ней как к привлекательной молодой особе. Но учтивость эта совершенно терялась в небрежной и грубоватой манере держаться с матерью или угрюмом молчании перед отцом. Пару раз он даже рискнул отпустить кузине комплимент по поводу ее внешности. Бесси замерла, изумленно глядя на него.

– С чего бы это тебе вдруг вздумалось заводить речь о моих глазах? Неужто они так изменились с тех пор, как ты последний раз видел их? Уж лучше бы помог матери найти оброненные спицы – ты что, не замечаешь, что бедняжка плохо видит в потемках?

И все же Бесси вспоминала любезные слова кузена еще долго после того, как он о них и думать забыл, и все гадала, какие же на самом-то деле у нее глаза. Много дней после его отъезда она жадно вглядывалась в маленькое овальное зеркало, что обычно висело на стене ее крохотной комнатенки (но по такому поводу Бесси снимала его), придирчиво рассматривая глаза, которые он так нахваливал, и бормоча про себя: «Миленькие ласковые серые глазки! Хорошенькие серые глазки!» – пока, наконец, не вспыхивала точно маков цвет и со смехом не вешала зеркало обратно на стену.

В те дни, когда он собирался в какие-то неясные дали и неясное место – город Лондон, – Бесси старалась забыть все дурное в нем, все, что шло вразрез с тем, как, по ее мнению, примерному сыну подобало чтить и уважать своих родителей. И многое, очень многое, приходилось ей забывать: например, сколь презрительно он отверг домотканые и самошитые рубашки, над которыми с такой радостью трудились его матушка и сама Бесси. Правда, он мог не знать – нашептывала ей любовь, – с каким тщанием прялись тонкие и ровные нити, как, отбелив на солнечном лугу и соткав пряжу, любящие женщины снова раскладывали полотно на душистой летней траве, и оно ночь за ночью омывалось чистой росой. Он не знал – никто, кроме Бесси, не знал, – сколько неуклюжих или неверных стежков, которые не могли распознать ослабевшие глаза его матери (невзирая на немощь, она упорно желала делать все самое главное сама) потом, по ночам, перешивала проворными пальцами Бесси в своей комнате. Всего этого он не знал – иначе ни за что не стал бы пенять на грубую ткань и старомодный покрой этих сорочек, не стал бы вымогать у старой матушки деньги, отложенные с продажи яиц и масла на покупку модного льна в Хайминстере.

Хорошо, однако, было для душевного спокойствия Бесси, когда эти жалкие сбережения Хестер вышли из своего хранилища – старого чайника – на белый свет, что девушка не знала, как часто и с каким трудом ее тетя, бывало, пересчитывала эти монеты, то и дело ошибаясь, путая гинеи с шиллингами, сбиваясь и начиная сызнова, так что редко насчитывала один и тот же итог. Но Бенджамин – этот единственный сын старой четы, эта надежда, эта любовь – имел еще некую странную, завораживающую власть над всеми домочадцами. Вечером накануне отъезда он сидел между родителями, держал их за руки, а Бесси притулилась на своей старенькой табуреточке, положив голову на тетины колени и время от времени поглядывая снизу на лицо кузена, точно всем сердцем вбирая в себя милые черты, пока взгляды их случайно не встречались, и тогда она лишь отводила глаза и вздыхала украдкой.

Тем вечером он допоздна засиделся с отцом, после того как женщины разошлись по спальням. Да, по спальням, но не ко сну – ручаюсь вам, что седая мать ни на мгновение не сомкнула глаз, пока на улице не забрезжили первые лучи хмурого осеннего дня, а Бесси, лежа без сна, слышала тяжелые неторопливые шаги: вот дядя поднимается наверх, достает старый чулок, служивший ему банком, оттуда достает золотые гинеи… На миг он остановился, но тут же продолжил счет, словно решив одарить сына по-царски. Еще одна длинная пауза, во время которой девушка смутно различала какие-то слова: совет ли, молитву ли, – ибо голос принадлежал ее дяде. Вскоре все стихло – мужчины отправились спать. Комнатка Бесси отделялась от спальни кузена лишь тоненькой деревянной перегородкой, и последним звуком, что различила она, прежде чем ее уставшие от слез глаза наконец сомкнулись, – это мерное позвякивание гиней, точно Бенджамин играл отцовским подарком в расшибалочку.

Утром он уехал. Бесси до смерти хотелось, чтобы он попросил ее хоть немного проводить его по дороге до Хайминстера. Девушка проснулась ни свет ни заря, заранее сложила одежду на постели, но приглашения так и не последовало, а без него пойти она не могла.

Осиротевшие домочадцы старались держаться мужественно и с небывалым рвением погрузились в дневные труды, но почему-то, когда настал вечер, оказалось, что сделано ими совсем немного. Нелегко работать с тяжестью на душе, и кто скажет, сколько тревог, забот и печали унес каждый из них в поле, за прялку, в коровник. Прежде Бенджамина ждали домой каждую субботу, ждали, хотя он мог вовсе и не прийти, или же, если и приходил, разговоры велись такие, что визит этот не был в радость. Но все равно он мог прийти и все могло быть хорошо, и тогда, на закате дня, как счастливы были эти простые люди. Но теперь он уехал, наступила унылая зима, зрение стариков все слабело, и, как бы ни старалась Бесси весело щебетать, словно ни в чем не бывало, вечера на ферме стали долгими и безотрадными. Да и писать Бенджамин мог бы почаще – так думал каждый в доме, хотя, выскажи кто эту крамольную мысль вслух, двое остальных яростно ополчились бы на него.

– Ручаюсь, – с чувством сказала девушка, набрав по дороге из церкви букет первых подснежников, что проклюнулись на солнечных и защищенных от ветра склонах холмов, – что никогда не будет больше такой отвратительной, унылой зимы, как нынешняя.

За последний год Натан и Хестер неузнаваемо переменились. Прошлой весной, когда Бенджамин еще подавал больше надежд, чем страхов, его отец и мать выглядели как крепкая пожилая пара, вполне работоспособная. Теперь же (и виной тому было не только отсутствие сына) оба они казались дряхлыми и слабыми, точно каждодневные заботы стали для их плеч слишком тяжкой ношей. До ушей Натана действительно долетели поистине горестные вести о единственном сыне, и старик с сумрачной торжественностью пересказал их жене, особенно напирая на то, что все это слишком ужасно, чтобы быть правдой; не мог он поверить, что их мальчик и вправду такой дурной! От бесконечных слез глаза несчастных родителей иссохли и ввалились, и старики долго сидели бок о бок, вздыхая и не смея даже взглянуть друг на друга, а потом Хестер сказала:

– Не надо ничего рассказывать девочке. Юные сердца так легко разбиваются, и она еще, чего доброго, вообразит, будто все это правда. – Сдавленные рыдания оборвали голос несчастной матери, но она взяла себя в руки и продолжила: – Да, не надо ничего ей говорить. Он раньше ведь был так к ней привязан, и, если она не перестанет хорошо думать о нем и любить его, возможно, ее молитвы еще выведут его на верный путь.

– Да услышит Господь твои слова! – откликнулся Натан.

– Господь да услышит их! – в страстной мольбе простонала Хестер, повторила эти заветные слова еще раз, но увы: напрасные упования.

Чуть позже, словно не в силах молчать, она добавила:

– Какое гадкое место этот Хайминстер! Где еще услышишь столько всяких глупостей. Хоть одно хорошо – Бесси ничего этого не слыхала, а мы не верим.

Но если они не верили слухам, то отчего же были такими печальными и изнуренными, выглядели гораздо старше своих лет?

Прошел еще год, настала новая зима, еще тоскливее предыдущей, а весной вместе с подснежниками появился и Бенджамин – испорченный легкомысленный юнец, сохранивший еще, однако, довольно былой привлекательности и развязно-непринужденных манер, чтобы пустить пыль в глаза тем, кому в новинку печать, которую Лондон накладывает на беспутных молодых людей из провинции.

В первый миг, когда он только появился на пороге чванливо-напыщенной походкой и с выражением небрежного безразличия, отчасти напускного, отчасти настоящего, его престарелые родители преисполнились благоговейного восторга, словно перед ними предстал не родной их сын, а самый настоящий джентльмен, но безошибочный природный инстинкт очень скоро помог им распознать, что все это фальшиво.

– И что он только имел в виду, – сказала Хестер племяннице, едва они остались одни, – этими своими замашками? И слова он выговаривает так жеманно, словно ему подрезали язык, а не то и того хуже – трещит как сорока. Охо-хо! Лондон портит человека не хуже августовской жары. Каким красавчиком он был, когда уезжал, а теперь-ка погляди только на него – вся кожа в складках и морщинках, точно первая страница прописей.

– А мне кажется, милая тетя, он выглядит куда краше с этими новомодными усиками! – заявила Бесси, заливаясь краской при воспоминании о поцелуе, что кузен подарил ей при встрече.

Бедняжка верила, что этот поцелуй свидетельствовал о том, что Бенджамин, несмотря на долгое молчание, все еще видел в ней свою нареченную невесту. Многое в нем очень не понравилось родителям и кузине, хотя они никогда не обсуждали этого между собой, но все же кое-что пришлось по вкусу, а более всего то, как мирно и тихо проводил он дни в Наб-Энде, не гоняясь за обществом, куда так стремился раньше, когда под любым предлогом втихомолку удирал в соседний городок. А поскольку сразу же после отъезда Бенджамина в Лондон отец оплатил все его долги, о которых только сумел узнать, значит, блудного сына держал дома отнюдь не страх перед кредиторами. А как-то поутру он даже отправился с отцом в поле, и это веселило сердце старика, ибо он верил, что в сыне его наконец пробудился интерес к ферме. Бенджамин же терпеливо слушал рассуждения отца про низкорослых галловеев и огромных шотгорнов, маячивших за соседской изгородью, не проявляя к ним ни малейшего интереса.

– Молочники все ужасные неряхи и воры: молоко, что и без того жиже воды, разбавляют. Зато погляди-ка, масло какое делает наша Бесси – вот мастерица! Да и скотина у нас лучше, чем у многих. А уж молоко! Просто удовольствие даже глядеть. Ну что за радость пить водянистую дрянь, какую дают шотгоны? Сдается мне, это помесь коровы с водопроводным насосом. Нет, наша Бесси славная девочка, экономная и проворная, не чета иным! Я иногда подумываю: может, когда вы поженитесь, тебе стоит забросить все эти законы и заняться торговлей?

Простодушный старик надеялся этим хитроумным способом выяснить, есть ли у него хоть малейшая надежда на осуществление давнишней и самой заветной своей мечты – что Бенджамин оставит судебное поприще, вернется к простой жизни и пойдет по стопам родителей. Казалось, что теперь-то уже все сбудется, поскольку сын не добился успехов в профессии – сам Бенджамин объяснял свой провал отсутствием полезных знакомств, – тогда как дома его ждали чудесные коровы, ферма и умница невеста, а Натан мог твердо пообещать, что никогда, даже в самые трудные минуты не попрекнет сына той сотней, что досталась таким тяжелым трудом и была потрачена на его образование. Старик в тревоге ожидал ответа Бенджамина. Тот явно хотел что-то сказать, но пребывал в замешательстве и, прежде чем заговорить, долго откашливался и шмыгал носом.

– Ну, видишь ли, отец, закон – это ненадежный источник дохода. У молодого дарования вроде меня просто нет никакого шанса на успех, покуда оно не станет известным: я имею в виду судейским, а через них – и клиентам. А у вас с матушкой, ведь отродясь не водилось никаких полезных знакомств. Однако мне посчастливилось встретить одного нужного человека, можно даже сказать, подружиться с ним, который знает всех, кто может способствовать карьере, от лорда-канцлера до последнего клерка. Вот он и предложил мне долю в его деле – одним словом, партнерство…

Бенджамин замялся, зато откликнулся простодушный Натан:

– Вот уж, видать, добрый и сердечный джентльмен. Хотелось бы мне самому пожать ему руку. Мало кто подберет зеленого юнца прям-таки из грязи и скажет: «Вот вам половина моего состояния, сэр, пользуйтесь на здоровьичко». Большинство, наоборот, как сами-то отхватят кусок пожирнее, так вовсе ни с кем не делятся. Кто же этот добрый человек?

– Боюсь, отец, вы не совсем меня поняли. Конечно, по большей части ваши слова – чистая правда: люди и впрямь редко готовы делиться…

– Тем больше чести тому, кто готов, – вставил Натан.

– Да, но, видите ли, даже такой отличный парень, как мой друг Кавендиш, не отдаст половину своей практики ни за что ни про что: он надеется получить… возмещение.

– Возмещение, – повторил Натан внезапно севшим голосом. – И какое же? Я хоть и не учился по книжкам, а знал, что за всеми этими благородными словесами что-то да кроется.

– Ну, за все разом, то есть за то, чтобы принять меня партнером и потом оставить мне все дело, он запросил триста фунтов.

Бенджамин украдкой покосился на отца, чтобы выяснить, как тот воспримет это сообщение. С размаху воткнув трость в землю, Натан оперся на нее и смерил сына взглядом.

– Знаешь что, можешь передать своему достойному другу: пусть пойдет и повесится! Три сотни фунтов! Разрази меня гром, ежели я знаю, откуда их взять, даже если бы поверил в эти сказки и согласился!

Он задохнулся от негодования. Сын же выслушал его в угрюмом молчании, поскольку ожидал чего-то подобного, и начал:.

– Думаю, сэр…

– «Сэр?» – аж взвился старик. – Какого черта ты называешь меня «сэр»? Это все твои светские замашки? Я просто Натан Хантройд и никогда не был джентльменом, зато честь по чести заплатил за все, что имею в этой жизни. Да-да, и продолжаю платить, хотя каково это мне, когда родное детище требует у меня триста фунтов, словно я корова какая-то, которую могут доить все, кому не лень.

– Что ж, отец, – произнес Бенджамин в притворном порыве чувств, – тогда единственное, что мне остается и о чем я давненько подумываю, – это эмигрировать.

– Что? – резко обернулся к сыну Натан.

– Эмигрировать. Уеду себе в Америку, или в Индию, или еще в какую-нибудь колонию, куда молодым энергичным парням всегда дорога открыта.

Бенджамин приберегал эту фразу в качестве козырного туза, не сомневаясь, что уж она-то поможет ему добиться цели, но, к его изумлению, отец рывком выдернул трость из глубокой выбоины, куда сам же и загнал ее в припадке гнева, и, сделав несколько шагов вперед, опять остановился в задумчивости. Воцарилась гнетущая тишина, наконец старик медленно проговорил:

– Пожалуй, ты прав: это действительно лучшее, что ты можешь сделать.

Бенджамин стиснул зубы, чтобы сдержать проклятие. Хорошо, что старый Натан не оглянулся в тот миг и не увидел взгляда, которым наградил его сын.

– Да вот только нам с Хестер будет тяжеловато это вынести. Каков бы ни был, ты все же наша плоть и кровь, наше единственное дитя, а если не таков, каким тебе следовало бы быть, то, возможно, повинна в том наша гордыня. Если он уедет в Америку, это убьет мою старушку, да и Бесс тоже, ведь девочка только о нем и думает.

Речь, первоначально предназначенная сыну, постепенно перетекла в беседу с самим собой, но тем не менее Бенджамин так навострил уши, словно все это ему и говорилось. Натан умолк и, чуть поразмыслив, опять обратился к сыну.

– Этот твой парень – язык не поворачивается назвать его твоим другом: тоже мне выдумал, столько с тебя запросить, – что он один готов помочь тебе начать свое дело? Возможно, кто-нибудь возьмет поменьше?

– Да нет, куда там! – покачал головой Бенджамин, решив, что отец, похоже, немного смягчился.

– Что ж, тогда передай ему, что ни он, ни ты не получите от меня ничего. Не отрицаю, я и впрямь отложил кое-что на черный день, но куда как меньше трехсот фунтов, тем более что часть этих денег пойдет для Бесси, ведь она нам заместо дочери.

– Но она и в самом деле станет вам дочерью в тот день, когда я вернусь домой и женюсь на ней, – возразил Бенджамин, привыкший даже сам с собой легко играть мыслями о женитьбе на Бесси.

Рядом с ней, да еще когда она бывала особенно хорошенькой, он вел себя так, точно они и впрямь влюбленные, но вдали почитал ее скорее удобным средством снискать родительскую благосклонность. Словом, он не то, чтобы лгал, когда утверждал, что намерен жениться на ней, но при этом надеялся еще и повлиять на отца.

– Для нас это будет тяжелый удар, – продолжил старик. – Но Господь хранит своих детей и, быть может, позаботится о нас лучше, чем сумеет Бесси, бедняжка. Да и ее сердце отдано тебе. Но, мальчик, у меня нет трех сотен. Сам знаешь, я храню сбережения в старом чулке, покуда не дойдет до пятидесяти фунтов, а там уж отдаю их в Рипонский банк. По последней бумажке, что они мне выдали, выходит ровно две сотни, а в чулке наскребется еще пятнадцать от силы. И ведь я предназначал сотню и теленка от рыжей коровы в придачу для Бесс: ей так нравится возиться с живностью.

Бенджамин кинул злобный взгляд на отца, чтобы удостовериться в правдивости его слов. Уже одно то, что сыну вздумалось подозревать в обмане почтенного старика, родного отца, достаточно говорит о собственном его характере.

– Нет, ничего не выйдет… столько денег мне не набрать… Хотя, не скрою, очень хотелось бы ускорить вашу свадьбу… Можно, конечно, еще продать черную телочку, она потянет фунтов на десять, но эти деньги понадобятся на покупку зерновой пшеницы: озимые-то у нас нынче не взошли. Ну да ладно. Вот что я тебе скажу, мой мальчик. Давай сделаем, как будто бы ты одолжил у Бесс ее сотню, только непременно напиши ей расписку. Возьмем все разом из Рипонского банка, а там авось тот законник уступит тебе эту долю в деле не за триста фунтов, а за двести. Не хочу его хулить, но пусть уж он сполна тебе отдаст за эти денежки, поди, немалые. Никак я в толк не возьму, что с тобой: то мне кажется, ты и у младенца леденец обманом вытрясешь, то боюсь, как бы самого тебя не надули.

Чтобы объяснить это замечание, надобно сказать, что часть счетов, оставленных Бенджамином отцу, были хитроумно изменены таким образом, чтобы покрывать и некие иные издержки, малодостойные, которые, пожалуй, отец отказался бы оплачивать. Простодушный старик, сохранивший еще толику веры в единственное чадо, решил, что тот по неопытности изрядно переплатил за покупки.

Поломавшись для виду, Бенджамин наконец согласился принять хотя бы двести фунтов и пообещал извлечь из этой суммы все, что только можно, дабы преуспеть на избранном поприще, но, как ни странно, его неустанно глодало сожаление о тех пятнадцати фунтах, что остались в чулке «на развод». Они, считал он, по праву принадлежат ему, ведь он, в конце-то концов, единственный наследник отца. В тот вечер он даже порастерял обычную свою предупредительность по отношению к Бесси – вообразил по глупости, будто эти деньги отложены специально для нее и злился из-за одной только этой мысли. Об этих пятнадцати фунтах, что ему так и не достались, он думал куда как больше, нежели о тех двустах, что отец его заработал таким тяжким трудом, так тщательно сберегал, а потом так безоглядно отдал ему. Натан же тем вечером пребывал в необычайно приподнятом настроении. Его щедрое и любящее сердце находило какое-то неосознанное удовлетворение в мысли, что, пожертвовав почти все свои сбережения, он помог двум дорогим ему людям обрести счастье. Сам факт, что он оказал сыну столь великое доверие, словно делал Бенджамина в глазах отца более достойным этого самого доверия. Единственное, о чем Натан пытался не думать, так это о том, что ежели все пройдет согласно его чаяниям, то Бесси и Бенджамин поселятся вдали от Наб-Энда, но он чисто по-детски утешал себя, что авось Господь Бог позаботится о нем и его хозяйке. Нечего загадывать так далеко вперед.

В тот вечер Бесси пришлось выслушать от дядюшки множество невразумительных шуточек – тот не сомневался, что Бенджамин пересказал ей их разговор, тогда как, правду сказать, его сын не обмолвился об этом кузине ни единым словом.

Когда пожилая чета удалилась на покой, Натан поведал жене о данном сыну обещании и о той жизни, которую должны были обеспечить ему эти двести фунтов. Такая внезапная перемена и утрата сбережений, которые Хестер про себя с тайной гордостью называла банковскими капиталами, сперва несколько напугала добрую старушку. Она, разумеется, была готова расстаться с ними ради Бенджамина, но ее приводило в недоумение на что же может потребоваться такая огромная сумма. Впрочем, даже эта загадка померкла перед ошеломляющей новостью, что теперь не только «наш Бен» поселится в Лондоне, но и Бесси, как только станет ему женой. Забыв о потере денег, Хестер провздыхала всю ночь напролет, а утром, пока Бесси замешивала тесто, вопреки своему обыкновению, праздно присела у очага и сказала:

– Видать, придется нам теперь покупать хлеб в лавке. Вот уж не думала, что доживу до такого.

Бесси в удивлении подняла голову:

– Уж я-то ихней пресной гадости в рот не возьму. С какой это стати нам покупать хлеб у булочника, тетя? Вот увидите: мое тесто поднимется, как воздушный змей при южном ветре.

– Но я-то уже не смогу месить тесто, как месила в былые года: слишком спина болит, – а когда ты уедешь в Лондон, нам впервые в жизни и придется покупать хлеб.

– Вовсе я не уезжаю ни в какой Лондон, – заявила Бесси, с новой решимостью принимаясь за тесто и почему-то залившись краской.

– Вот станет наш Бен партнером знаменитого лондонского адвоката, и, будь уверена, тут же заберет тебя с собой.

– Ну, тетя, – сказала Бесси, отряхивая с рук налипшее тесто, но все еще не поднимая глаз, – если дело в этом, можете не волноваться понапрасну. Бен еще двадцать раз передумает, прежде чем наконец-то остепенится или женится. Я сама иногда диву даюсь, – добавила она с неожиданным пылом, – и почему это до сих пор о нем думаю. Он-то ведь совсем обо мне и не вспоминает, едва я скроюсь из виду. Но ничего, я уже решила, что на этот раз постараюсь покрепче и сумею-таки выбросить его из головы.

– Стыдись, девочка! Он ведь все только о тебе и думает, только ради тебя и старается не покладая рук. Да ведь не далее как позавчера он говорил с твоим дядей на эту самую тему и так ему прямо и сказал. Так что сама видишь, деточка, черный день настанет для нас, когда вы оба уедете.

И несчастная старая мать опять заплакала, горько и без слез, как плачут старухи. Бесси поспешила утешить ее, и долго еще они говорили, и горевали, и надеялись, и строили планы грядущих дней, пока, наконец, не завершили разговор: одна – смирившись, а вторая – пылая тайной радостью.

В тот вечер Натан с сыном вернулся из Хайминстера, уладив все формальности, к полному удовольствию старика. Когда бы он счел необходимым потратить на то, чтобы удостовериться в подлинности правдоподобных деталей, которыми его сын уснастил историю о предлагаемом партнерстве, хотя бы половину тех хлопот и усилий, какие потратил на то, чтобы самым безопасным способом перевести деньги в Лондон, то подобная предусмотрительность пошла бы ему только на пользу. Но об этом он даже и не подумал, а все сделал так, как посчитал наилучшим. Вернулся домой он усталый, но довольный, и хотя не в столь радужном настроении, как накануне, но все же веселый, насколько вообще возможно веселиться вечером перед отъездом сына. Бесси, счастливая и оживленная утренними заверениями тетушки, будто кузен на самом деле любит ее (мы ведь всегда верим тому, о чем давно мечтаем!), и планом, который должен был увенчаться их свадьбой, казалась почти красавицей так была жизнерадостна и так прелестно заливалась румянцем. И не однажды за этот вечер, пока она сновала по кухне, Бенджамин притягивал ее к себе и целовал. Престарелая чета охотно закрывала глаза на эти шалости, и по мере того как вечер подходил к концу, каждый становился все печальнее и тише, думая о предстоящей поутру разлуке. И с каждым часом Бесси тоже все грустнела и все чаще пускалась на всевозможные невинные уловки, лишь бы заставить Бенджамина присесть рядом с матерью, чье сердце, как видела девушка, жаждало этого больше всего на свете. Когда ее ненаглядное чадушко в очередной раз оказалось рядом и ей удалось завладеть его рукой, старушка принялась поглаживать ладонь сына, бормоча давно забытые ласковые словечки, что нашептывала ему, когда он был еще совсем маленьким, но все это лишь утомляло его.

Пока он мог развлекаться, то дразня и изводя Бесси, то нежничая с ней, ему было не до сна, но теперь стало скучно и он громко зевнул. Девушка сердито дернула Бенджамина за ухо: мог бы хоть не зевать так открыто, едва ли не вызывающе, – а мать проявила к нему больше сочувствия: ласково погладив по плечу, заметила: