Текст книги "Комната с привидениями"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 32 страниц)

В течение многих недель я думал о яде, затем об утоплении и, наконец, о поджоге. Великолепное зрелище – величественный дом, объятый пламенем, и жена сумасшедшего, превращенная в золу. Подумайте, какая насмешка – большое вознаграждение и какой-нибудь здравомыслящий человек, болтающийся на виселице за поступок, не им совершенный! А всему причиной – хитрость сумасшедшего! Я часто обдумывал этот план, но в конце концов отказался от него. О, какое наслаждение день за днем править бритву, пробовать отточенное лезвие и представлять себе ту глубокую рану, какую можно нанести одним ударом этого тонкого сверкающего лезвия!

Наконец, старые призраки, которые так часто посещали меня прежде, стали нашептывать, что час настал, и вложили в мою руку открытую бритву. Я крепко ее зажал, потихоньку встал с постели и наклонился над спящей женой. Лицо ее было закрыто руками. Я мягко их отвел, и они беспомощно упали ей на грудь. Она плакала: слезы еще не высохли на щеках, – но лицо было спокойно и безмятежно, и когда я смотрел на нее, тихая улыбка осветила это бледное лицо. Осторожно я положил руку ей на плечо. Она вздрогнула, но это было во сне. Снова я склонился к ней. Она вскрикнула и проснулась.

Одно движение моей руки – и больше никогда она не издала бы ни крика, ни звука. Но я задрожал и отшатнулся. Ее глаза впились в мои. Не знаю, чем это объяснить, но они усмирили и испугали меня; я затрепетал от этого взгляда. Она встала с постели, все еще глядя на меня пристально, не отрываясь. Я дрожал; бритва была в моей руке, но я не мог пошевельнуться. Она направилась к двери. Дойдя до нее, она повернулась и отвела взгляд от моего лица. Чары были сняты. Одним прыжком я оказался около нее и схватил ее за руку. Она упала, испуская вопли.

Теперь я мог убить ее: она не сопротивлялась – но в доме поднялась тревога. Я услышал топот ног на лестнице, положил бритву на место, отпер дверь и громко позвал на помощь.

Вошедшие на крик подняли ее и положили на кровать. Несколько часов она лежала без сознания, а когда жизнь, зрение и речь вернулись к ней, оказалось, что она потеряла рассудок: бред ее был диким и исступленным.

Призвали докторов – великих людей, которые в удобных экипажах, на прекрасных лошадях и с нарядными слугами подъезжали к двери моего дома. Многие недели они провели у ее постели, собирались на консультацию и тихо и торжественно совещались в соседней комнате. Один из них, самый умный и знаменитый, отвел меня в сторону и, попросив приготовиться к худшему, сказал мне – мне, сумасшедшему! – что моя жена сошла с ума. Он стоял рядом со мной у открытого окна, смотрел мне в лицо, и его рука лежала на моей. Одно усилие – и я мог швырнуть его вниз, на мостовую: вот была бы потеха! – но это угрожало моей тайне и я дал ему уйти. Спустя несколько дней мне сказали, что я должен держать ее под надзором, должен приставить к ней сторожа. Это сказали мне! Я ушел в поля, где никто не мог меня услышать, и веселился так, что от хохота моего содрогался воздух.

На следующий день она умерла. Седой старик проводил ее до могилы, а гордые братья пролили по слезе над бездыханным телом той, на чьи страдания при жизни взирали с ледяным спокойствием. Все это питало тайную мою веселость, и когда мы ехали домой, я смеялся, прикрывшись белым носовым платком, пока слезы не навернулись мне на глаза.

И хоть я достиг цели: убил ее, – все же был в смятении и тревоге: чувствовал, что недалеко то время, когда мою тайну раскроют. Я не мог скрыть дикую радость, которая бурлила во мне и заставляла, когда оставался дома один, вскакивать, хлопать в ладоши, плясать, кружиться и громко реветь. Когда я выходил из дому и видел суетливую толпу, заполонившую улицы, или шел в театр, слушал музыку и смотрел на танцующих людей, меня охватывал такой восторг, что я готов был броситься к ним, растерзать в клочья и выть в упоении, но я сдерживал себя: только скрежетал зубами, топал ногами, вонзал острые ногти в ладони – и никто не догадывался, что я сумасшедший.

Помню – и это одно из последних моих воспоминаний, ибо теперь реальное я смешиваю со своими грезами, и столько у меня здесь дел, и так меня всегда торопят, что нет времени отделить одно от другого и разобраться в каком-то странном хаосе действительности и грез, – как выдал я, наконец, тайну. Ха-ха! Чудится мне – я и сейчас вижу их испуганные взгляды, помню, как легко отталкивал их и сжатыми кулаками бил по бледным лицам, а потом умчался как вихрь и оставил их, кричащих и воющих, далеко позади. Сила гиганта рождается во мне, когда я об этом думаю. Вот видите, как гнется под яростным моим напором этот железный прут. Я мог бы сломать его, как ветку, но здесь такие длинные галереи и так много дверей, что вряд ли нашел бы здесь дорогу, а если бы даже нашел, то, знаю, внизу есть железные ворота, и эти ворота они всегда держат на запоре. Они знают, какой хитрый я сумасшедший, и гордятся, что могут меня выставить напоказ.

Позвольте-ка… да, меня не было дома. Вернулся я поздно вечером и узнал, что меня ждет высокомернейший из трех ее высокомерных братьев – по неотложному делу. Я прекрасно помню, что ненавидел его так, как только может ненавидеть сумасшедший. Много раз у меня руки чесались, готовые его растерзать. Когда мне сказали, что он здесь, я быстро взбежал по лестнице, отослал слуг: он хотел говорить со мной наедине. Час был поздний, и мы остались впервые вдвоем.

Сначала я старался на него не смотреть, ибо знал то, о чем он не подозревал, и гордился этим знанием; знал, что огонь безумия горит в моих глазах. Несколько минут мы сидели молча. Наконец он заговорил. Мои недавние легкомысленные похождения и странные слова, брошенные мною сейчас же после смерти его сестры, были оскорблением ее памяти. Сопоставляя многие обстоятельства, которые сначала ускользнули от его внимания, он предположил, что я дурно с нею обращался. Он желал знать, вправе ли заключить, что я хотел очернить ее память и оказать неуважение всей семье. Мундир, который он носит, обязывает его потребовать у меня объяснений.

Этот человек служил в армии и за свой чин заплатил моими деньгами и несчастьем своей сестры! Это он руководил заговором, составленным с целью поймать меня в ловушку и завладеть моим состоянием. Это он – больше, чем кто бы то ни было, – принуждал свою сестру выйти за меня замуж, зная прекрасно, что ее сердце отдано какому-то писклявому юноше. Мундир его обязывает! Не мундир, а ливрея его позора! Я не удержался и посмотрел на него, но не сказал ни слова. Когда он встретил мой взгляд, лицо его изменилось. Он был смелым человеком, но румянец сбежал с его лица и он отодвинул свой стул. Я ближе придвинулся к нему и, засмеявшись: мне было очень весело, – заметил, что он вздрогнул. Я почувствовал, как мною овладевает безумие: он боялся меня, – и сказал:

– Вы очень любили свою сестру, когда она была жива, очень любили.

Он растерянно огляделся: я видел, как его рука вцепилась в спинку стула, – но ничего не сказал.

– Вы негодяй! – тогда воскликнул я. – Я вас разгадал, раскрыл ваш дьявольский заговор, составленный против меня: знаю, что ее сердце прежде, чем вы принудили ее выйти за меня, принадлежало другому, я это знаю, знаю!

Он вдруг вскочил, замахнулся на меня стулом и потребовал отойти… ибо с каждой фразой я упорно приближался к нему.

Я не говорил, а кричал, чувствуя, что буйные страсти клокочут у меня в крови, а старые призраки шепчутся и соблазняют меня растерзать его в клочья.

– Проклятый! – крикнул я, вскакивая и бросаясь на него. – Я ее убил! Я – сумасшедший! Смерть тебе! Крови! Крови! Я жажду твоей крови.

Одним ударом я отбросил стул, который он в ужасе швырнул в меня, и мы сцепились, с тяжелым грохотом покатившись по полу.

Это была славная борьба, ибо он, рослый и сильный, дрался, спасая свою жизнь, а я, сильный своим безумием, жаждал покончить с ним. Я знал, что никакая сила не может сравняться с моей, и был прав: прав, хотя и безумен! Его сопротивление ослабевало. Я придавил ему грудь коленом и крепко сжал обеими руками его мускулистую шею. Лицо у него побагровело, глаза выскакивали из орбит, и, высунув язык, он словно издевался надо мной. Я крепче сдавил ему горло.

Вдруг дверь с шумом распахнулась и ворвалась толпа с криками, чтобы задержали сумасшедшего.

Моя тайна была открыта, и все мои усилия были направлены теперь к тому, чтобы отстоять свободу. Я вскочил раньше, чем кто-либо успел меня схватить, бросился в толпу нападающих и сильной рукой расчистил себе дорогу, словно у меня был топор, и я рубил им направо и налево. Добравшись до двери, я перепрыгнул через перила и уже через секунду был на улице.

Я мчался во весь дух, и никто не смел меня остановить, а услышав топот ног за спиной, ускорил бег. Шум погони был слышен слабее и слабее и наконец замер вдали, а я все еще несся вперед, через болота и ручьи, прыгал через изгороди и стены с диким воплем, который был подхвачен странными существами, обступившими меня со всех сторон, и громко разнесся, пронзая воздух. Демоны несли меня на руках и мчались вместе с ветром, сметая холмы и изгороди, кружили с такой быстротой, что у меня в голове помутилось, и, наконец, швырнули на землю. Очнувшись, я увидел, что нахожусь здесь, в этой серой палате, куда редко проникает солнечный свет, куда лунные лучи просачиваются для того только, чтобы осветить темные тени вокруг меня и эту безмолвную фигуру в углу. Бодрствуя, я слышу иногда странные вопли и крики, оглашавшие этот большой дом. Что это за крики, я не знаю, но испускает их не эта бледная фигура: она их вообще не слышит, – ибо, как только спускаются сумерки и до первых проблесков рассвета, стоит недвижимо, всегда на одном и том же месте, прислушиваясь к музыкальному звону моей железной цепи и следя за моими прыжками на соломенной подстилке.

В конце рукописи была сделана другим почерком приписка:

«Несчастный, чей бред записан здесь, являет собой печальный пример, свидетельствующий о пагубных результатах ложно направленной – с юношеских лет – энергии и длительных излишеств, последствия которых уже нельзя было предотвратить. Бессмысленный разгул, распутство и кутежи в дни молодости вызвали горячку и бред. Результатом последнего была странная иллюзия, основанная на хорошо известной медицинской теории, энергически защищаемой одними и столь же энергически опровергаемой другими, иллюзия, будто наследственное безумие – удел его рода. Это привело к меланхолии, которая со временем развилась в душевное расстройство и закончилась буйным помешательством. Есть основания предполагать, что события, им изложенные, хотя искажены его расстроенным воображением, однако не являются измышлением. Тем, кто знал пороки его молодости, остается лишь удивляться, что страсти, не обуздываемые рассудком, не привели его к совершению еще более страшных деяний».

Как подземные духи похитили пономаря^[46]

В одном старом монастырском городе, здесь, в наших краях, много-много лет назад – так много, что эта история должна быть правдивой, ибо наши прадеды верили ей слепо, – занимал место пономаря и могильщика на кладбище некто Габриел Граб. Если человек – могильщик и постоянно окружен эмблемами смерти, из этого отнюдь не следует, что он должен быть угрюмым и меланхолическим: наши могильщики – самые веселые люди в мире. Однажды я имел честь подружиться с факельщиком, который в свободное от службы время был самым забавным и шутливым молодцом из всех, кто когда-либо распевал залихватские песни, забывая все на свете, или осушал стакан доброго крепкого вина одним духом. Но, несмотря на эти примеры, доказывающие обратное, Габриел Граб был сварливым, непокладистым, хмурым, мрачным и замкнутым, ни с кем не общался, кроме самого себя и старой плетеной фляжки, помещавшейся в большом глубоком кармане его жилета, и бросал на каждое попадавшееся ему веселое лицо такой злобный и сердитый взгляд, что трудно было при встрече с ним не почувствовать себя скверно.

Как-то в рождественский сочельник, незадолго до сумерек, Габриел Граб вскинул на плечо лопату, зажег фонарь и пошел по направлению к старому кладбищу, ибо ему нужно было докончить к утру могилу, и, находясь в подавленном состоянии духа, подумал, что, быть может, развеселится, если тотчас же возьмется за работу. Проходя по старой улице, он видел через старинные оконца яркий огонь, пылавший в каминах, и слышал громкий смех и радостные возгласы тех, что собрались возле них; заметил суетливые приготовления к завтрашнему пиршеству и почуял немало аппетитных запахов, которые вырывались с облаком пара из кухонных окон. Все это было – желчь и полынь для сердца Габриела Граба, а когда дети стайками вылетали из домов, перебегали через дорогу и, не успев постучать в дверь противоположного дома, встречались с полудюжиной таких же кудрявых маленьких шалунов, толпившихся вокруг них, когда они взбирались по лестнице, чтобы провести вечер в рождественских играх, он злобно усмехался и крепче сжимал рукоятку своей лопаты, размышляя о кори, скарлатине, молочнице, коклюше и многих других источниках утешения.

В таком приятном расположении духа Габриел продолжал путь, отвечая отрывистым ворчанием на добродушные приветствия соседей, изредка попадавшихся ему навстречу, пока не свернул в темный переулок, который вел к кладбищу. А Габриел мечтал о том, чтобы добраться до темного переулка, потому что этот переулок в общем был славным, мрачным, унылым местом, куда горожане не очень-то любили заглядывать, разве что средь бела дня и при солнечном свете, поэтому был не на шутку возмущен, услышав, как юный пострел распевает какую-то праздничную песню о веселом Рождестве в этом самом святилище, которое называлось Гробовым переулком еще в дни старого аббатства и со времен монахов с бритыми макушками. По мере того как подвигался дальше и голос звучал ближе, Габриел убеждался, что этот голос принадлежит мальчугану, который спешил присоединиться к одной из стаек на старой улице, и для того, чтобы составить самому себе компанию, а также приготовиться к празднеству, распевал во всю силу своих легких. Габриел подождал, пока мальчик поравняется с ним, затем загнал его в угол и раз пять-шесть стукнул фонарем по голове, чтобы научить понижать голос. Когда мальчик убежал, держась рукой за голову и распевая совсем другую песню, Габриел Граб засмеялся от всей души, дошел до кладбища и запер за собой ворота.

Поставив фонарь на землю и сняв куртку, он спрыгнул в недоконченную могилу и работал с большим рвением около часа, но земля промерзла, и не очень-то легким делом было разбивать ее и выгребать из ямы. И хотя светил месяц, но, будучи совсем молодым, проливал мало света на могилу, которая находилась в тени церкви. Во всякое другое время эти препятствия привели бы Габриела Граба в очень мрачное и горестное расположение духа, но, положив конец пению маленького мальчика, он был так доволен, что почти не обращал внимания на ничтожные результаты, и, покончив на эту ночь со своей работой, заглянул в могилу с жестоким удовлетворением и чуть слышно затянул, собирая свои вещи:

Славные дома, славные дома,

Сырая земля да полная тьма.

Камень в изголовье, камень в ногах:

Жирное блюдо под ними в червях.

Сорная трава да глина кругом,

В освещенной земле прекрасный дом!

Присев на плоскую могильную плиту, которая была его излюбленным местом отдохновения, Габриел Граб достал плетеную фляжку и засмеялся:

– Гроб на Рождество! Подарок к празднику. Хо-хо-хо!

– Хо-хо-хо! – повторил чей-то голос за его спиной.

Габриел замер от испуга в тот самый момент, когда подносил к губам плетеную фляжку, и оглянулся. Самая древняя могила была не более тиха и безмолвна, чем кладбище при бледном лунном свете. Холодный иней блестел на могильных плитах и сверкал, как драгоценные камни, на резьбе старой церкви. Снег, твердый и хрустящий, лежал на земле и расстилал по земляным холмикам, теснившимся друг к другу, такой белый и гладкий покров, что казалось, будто здесь лежат трупы, окутанные только своими саванами. Ни один шорох не врывался в глубокую тишину этой торжественной картины. Сами звуки словно замерзли – так все было холодно и неподвижно.

– Это было эхо, – сказал себе Габриел Граб и опять поднес бутылку к губам.

– Это было не эхо, – послышался низкий голос.

Габриел вскочил и замер, словно пригвожденный к месту, от ужаса и изумления: его взгляд остановился на существе, при виде которого кровь застыла у него в жилах.

На вертикально стоявшем надгробном камне неподалеку сидело какое-то странное, сверхъестественное существо, явно – это Габриел почувствовал сразу – не принадлежавшее к этому миру. Его длинные ноги – он мог бы достать ими до земли – были подогнуты и нелепо скрещены; жилистые руки обнажены, а кисти рук покоились на коленях. Короткое круглое туловище было обтянуто узкой курткой, украшенной небольшими разрезами, за спиной болтался короткий плащ, воротник имел какие-то причудливые зубцы, заменявшие подземному духу брыжи или галстук, а башмаки заканчивались длинными загнутыми носками. Голову существа прикрывала широкополая шляпа в форме конуса, украшенная одним пером, почему-то сверкавшая инеем. И вид у него был такой, словно он сидел на этом самом надгробном камне, не меняя позы, столетия два-три. Не двигаясь с места, высунув, словно в насмешку, язык, оно и делало Габриелу Грабу такие гримасы, на какие способен только подземный дух.

– Это было не эхо, – сказал подземный дух.

Габриел Граб оцепенел и ничего не мог ответить.

– Что ты тут делаешь в рождественский сочельник? – сурово спросил подземный дух.

– Я пришел рыть могилу, сэр, – заикаясь, пробормотал Габриел Граб.

– Кто бродит среди могил по кладбищу в такую ночь? – крикнул подземный дух.

– Габриел Граб! Габриел Граб! – взвизгнул дикий хор голосов, которые, казалось, заполнили кладбище.

Габриел испуганно оглянулся – ничего не было видно.

– Что у тебя в этой бутылке? – спросил подземный дух.

– Джин, сэр, – ответил пономарь, задрожав еще сильнее, ибо он купил его у контрабандистов, и ему пришло в голову, не служит ли это существо в акцизном департаменте подземных духов.

– Кто пьет джин в одиночестве на кладбище в такую ночь? – спросил подземный дух.

– Габриел Граб! Габриел Граб! – снова раздались дикие голоса.

Подземный дух злобно скосил глаза на устрашенного пономаря, а затем, повысив голос, воскликнул:

– И кто, стало быть, является нашей законной добычей?

На этот вопрос невидимый хор ответил нараспев, словно певчие под мощный аккомпанемент органа в старой церкви. Эти звуки, казалось, донеслись до слуха пономаря вместе с диким порывом ветра и замерли, когда он унесся вдаль; но смысл ответа был все тот же:

– Габриел Граб, Габриел Граб!

Подземный дух растянул рот еще шире и сказал:

– Ну-с, Габриел, что ты на это скажешь?

Пономарь ловил воздух ртом.

– Что ты об этом думаешь, Габриел? – спросил подземный дух, задрав ноги в стороны и уставившись на загнутые кверху носки с таким удовольствием, словно созерцал самую модную пару сапог, купленную на Бонд-стрит.

– Это… это… очень любопытно, сэр, – ответил пономарь, полумертвый от страха. – Очень любопытно и очень мило, но, пожалуй, я пойду и закончу свою работу, сэр, с вашего позволения.

– Работу? – повторил подземный дух. – Какую работу?

– Могилу, сэр, рытье могилы, – пробормотал пономарь.

– О, могилу, да! – сказал подземный дух. – Кто роет могилы в такое время, когда все другие люди веселятся и радуются?

Снова раздались таинственные голоса:

– Габриел Граб! Габриел Граб!

– Боюсь, что мои друзья требуют тебя, Габриел, – сказал подземный дух, облизывая щеку языком – замечательным таким языком.

– Не прогневайтесь, сэр, – заметил пораженный ужасом пономарь, – я не думаю, чтобы это могло быть так, сэр: они меня не знают, сэр. Не думаю, чтобы эти джентльмены когда-нибудь видели меня, сэр!

– Нет, видели, – возразил подземный дух. – Мы знаем человека с хмурым лицом и мрачной миной, который шел сегодня вечером по улице, бросая злобные взгляды на детей и крепко сжимая свою могильную лопату. Мы знаем человека с завистливым и недобрым сердцем, который ударил мальчика за то, что тот мог веселиться, а он – Габриел – не мог. Мы его знаем, мы его знаем!

Тут подземный дух разразился громким пронзительным смехом, который эхо повторило в двадцать раз громче, и, вскинув ноги вверх, стал на голову – или, вернее, на самый кончик своей конусообразной шляпы – на узком крае надгробного камня, откуда с удивительным проворством кувырнулся прямо к ногам пономаря, где и уселся в той позе, в какой обычно сидят портные на своих столах.

– Боюсь… боюсь, что я должен вас покинуть, сэр, – сказал пономарь, делая попытку пошевельнуться.

– Покинуть нас! – воскликнул подземный дух. – Габриел Граб хочет нас покинуть. Хо-хо-хо!

Когда подземный дух захохотал, пономарь на одну секунду увидел ослепительный свет в окнах церкви, словно все здание было иллюминовано. Свет угас, орган заиграл веселую мелодию, и целые толпы подземных духов, точная копия первого, высыпали на кладбище и начали прыгать через надгробные камни, ни на секунду не останавливаясь, чтобы передохнуть, и перескакивали один за другим через самые высокие памятники с поразительной ловкостью. Первый подземный дух был самым изумительным прыгуном, и никто другой не мог с ним состязаться. Несмотря на крайний испуг, пономарь невольно заметил, что, в то время как остальные довольствовались прыжками через надгробные камни обычных размеров, первый перепрыгивал через семейные склепы с их железной оградой с такой легкостью, словно это были уличные тумбы.

Игра была в самом разгаре; орган играл быстрее и быстрее, и все быстрее прыгали духи, свертываясь спиралью, кувыркаясь на земле и перелетая, как футбольные мячи, через надгробные камни. Голова у пономаря кружилась от одного вида этих быстрых движений, и ноги подкашивались, когда призраки пролетали перед его глазами, как вдруг король духов, бросившись к нему, схватил его за шиворот и вместе с ним провалился сквозь землю.

Когда Габриел Граб перевел дыхание, на секунду прервавшееся от стремительного спуска, он убедился, что находится, по-видимому, в большой пещере, наполненной толпами подземных духов, уродливых и мрачных. Посреди пещеры на возвышении восседал его кладбищенский приятель, а возле него стоял сам Габриел Граб, не в силах пошевельнуться.

– Холодная ночь, – сказал король подземных духов, – очень холодная! Принесите стаканчик чего-нибудь согревающего.

Услышав такой приказ, с полдюжины вечно улыбающихся подземных духов, коих Габриел Граб счел по этому признаку придворными, мгновенно скрылись и быстро вернулись с кубком жидкого огня, который подали королю.

– Так! – воскликнул подземный дух, у которого щеки и глотка стали прозрачными, когда он глотал пламя. – Вот это действительно хоть кого согреет. Подайте такой же кубок мистеру Грабу.

Тщетно уверял злополучный пономарь, что он не имеет обыкновения пить на ночь горячее; один из духов держал его, а другой вливал ему в глотку пылающую жидкость; все собрание визгливо смеялось, когда, проглотив огненный напиток, он кашлял, задыхался и вытирал слезы, хлынувшие из глаз.

– А теперь, – сказал король, шутливо ткнув в глаз пономарю острием своей конусообразной шляпы и причинив этим мучительную боль, – покажите человеку уныния и скорби несколько картин из нашей собственной великой сокровищницы.

Когда подземный дух произнес эти слова, густое облако, заслонявшее дальний конец пещеры, постепенно рассеялось, и появилась, как будто на большом расстоянии, маленькая и скудно меблированная, но уютная и чистая комнатка. Группа ребятишек собралась возле яркого огня, цепляясь за платье матери и прыгая вокруг ее стула. Мать изредка вставала и отодвигала занавеску на окне, словно поджидала кого-то. Скромный обед был уже подан на стол, и кресло придвинуто к камину. Раздался стук в дверь; мать открыла, а дети столпились вокруг и радостно захлопали в ладоши, когда вошел их отец, промокший, уставший, и принялся отряхивать снег с одежды. Дети, вертевшиеся вокруг него, схватили пальто, шляпу, палку и перчатки и мигом унесли из комнаты. Потом, когда он сел обедать возле очага, дети взобрались к нему на колени, мать села рядом, и казалось, здесь все были счастливы и довольны.

И вдруг почти незаметно все изменилось. Сцена превратилась в маленькую спальню, где умирал самый младший и самый красивый ребенок: розы увяли на его щеках, и свет угас в его глазах. И в тот момент, когда пономарь смотрел на него с таким интересом, какого никогда еще не испытывал и не ведал, мальчик умер. Его юные братья и сестры столпились вокруг кроватки и схватили за крохотную ручку, но тут же отшатнулись, прикоснувшись к ней: такая она оказалась холодная и тяжелая, и с ужасом посмотрели на детское личико, ибо хоть оно и было спокойным и безмятежным, и прекрасный ребенок казался мирно и тихо спящим, они поняли, что он умер, и знали, что он стал ангелом и теперь взирал на них и благословлял их с ясных и счастливых небес.

Опять легкое облако пронеслось перед картиной, и опять она изменилась. Теперь отец и мать стали старыми и беспомощными, а число их близких уменьшилось больше чем наполовину, но спокойствие и безмятежность отражались на всех лицах и сияли в глазах, когда все собрались возле очага и стали рассказывать или слушать старые истории о минувших днях. Тихо и мирно отец сошел в могилу, а вскоре за ним последовала в обитель покоя та, которая делила с ним заботы и невзгоды. Те немногие, что пережили их, преклонили колени возле их могилы и оросили слезами зеленый дерн, ее покрывавший, потом встали и отошли печально и скорбно, но без горьких воплей и отчаянных жалоб, ибо знали, что когда-нибудь встретятся снова. Затем они вернулись к своей будничной жизни, и опять воцарились среди них спокойствие и безмятежность. Облако окутало картину и скрыло ее от пономаря.

– Что ты думаешь об этом? – спросил подземный дух, повертывая широкое лицо к Габриелу Грабу.

Габриел пробормотал, что это очень мило, но вид у него был пристыженный, когда подземный дух устремил на него огненный взгляд.

– Ты – жалкий человек! – сказал подземный дух тоном глубокого презрения. – Ты…

Он, по-видимому, предполагал еще что-то добавить, но негодование заставило его оборвать фразу, поэтому он поднял гибкую ногу и, помахав ею над своей головой, чтобы хорошенько прицелиться, дал Габриелу Грабу здоровый пинок. Вслед за этим все приближенные духи столпились вокруг злополучного пономаря и начали немилосердно его лягать, следуя установленному и неизменному обычаю всех придворных на земле, которые лягают того, кого лягает король, и обнимают того, кого обнимает король.

– Покажите ему еще! – сказал король подземных духов.

При этих словах облако рассеялось и открылся яркий красивый пейзаж – тот самый, какой можно видеть и по сей день на расстоянии полумили от старого монастырского города. Солнце сияло на чистом синем небе, вода искрилась в его лучах, и деревья казались зеленее и цветы пестрее благодаря его благотворному влиянию. Вода струилась с приятным журчанием, деревья шелестели под легким ветром, шуршавшим в листве, птицы пели на ветках, и жаворонок в вышине распевал гимн утру. Да, было утро, яркое, благоухающее летнее утро. В самом крохотном листочке, в самой маленькой былинке трепетала жизнь. Муравей полз на дневную работу, бабочка порхала и грелась в теплых лучах солнца, мириады насекомых расправляли прозрачные крылья и упивались своей короткой, но счастливой жизнью. Человек шел, очарованный этой сценой, и все вокруг было ослепительно и прекрасно.

– Ты – жалкий человек! – повторил король подземных духов еще презрительнее, чем раньше, и опять помахал ногой, и опять она опустилась на плечи пономаря, и опять приближенные духи повторили действия повелителя.

Много раз облако надвигалось и рассеивалось, многому оно научило Габриела Граба, а он – хоть плечи его и болели от частых пинков, наносимых духами, – смотрел с неослабевающим интересом. Он видел, что люди, которые работали упорно и зарабатывали свой скудный хлеб тяжким трудом, были беззаботны и счастливы и что для самых невежественных кроткий лик природы был неизменным источником веселья и радости. Он видел, что те, кого бережно лелеяли и с нежностью воспитывали, беззаботно переносили лишения и побеждали страдание, которое раздавило бы многих людей более грубого склада, ибо первые хранили в своей груди источник веселья, довольства и мира. Он видел, что женщины – эти самые нежные и самые хрупкие Божьи создания – чаще всего одерживали победу над горем, невзгодами и отчаянием, ибо они хранят в своем сердце неиссякаемый источник любви и преданности. И самое главное он видел: люди, подобные ему самому – злобствующие против веселых, радующихся людей, – отвратительные плевелы на прекрасной земле, а взвесив все добро в мире и все зло, он пришел к заключению, что, в конце концов, это вполне пристойный и благоустроенный мир. Как только он вывел такое заключение, облако, спустившееся на последнюю картину, словно окутало его сознание и убаюкало его. Один за другим подземные духи скрывались из виду, и когда последний исчез, он погрузился в сон.

Уже совсем рассвело, когда Габриел Граб проснулся и увидел, что лежит, вытянувшись во весь рост, на плоской могильной плите. Пустая плетеная фляжка лежала возле него, а его куртка, лопата и фонарь, совсем побелевшие от ночного инея, валялись на земле. Камень, где он увидел сидящего духа, торчал перед ним, и могила, которую он рыл прошлой ночью, находилась неподалеку. Сначала он усомнился в реальности своих приключений, но, когда попытался подняться, острая боль в плечах убедила его в том, что пинки подземных духов были весьма реальными. Он снова поколебался, не найдя отпечатков ног на снегу, где духи прыгали через надгробные камни, но быстро объяснил себе это обстоятельство, вспомнив, что они, будучи духами, не оставляют никаких видимых следов. Затем Габриел Граб кое-как поднялся, чувствуя боль в спине, и, смахнув иней с куртки, надел ее и направился в город, но поскольку стал он другим человеком, вернуться туда, где его раскаяние воспримут с издевкой и в исправление не поверят, было невыносимо. Нескольких секунд поколебавшись, он побрел куда глаза глядят, чтобы зарабатывать себе на хлеб в других краях.

Фонарь, лопата и плетеная фляжка были найдены в тот день на кладбище. Сначала строили много догадок о судьбе пономаря, но вскоре было решено, что его утащили подземные духи. Не было недостатка и в надежных свидетелях, которые ясно видели, как он летел по воздуху верхом на гнедом коне, кривом на один глаз, с львиным крупом и медвежьим хвостом. В конце концов всему этому слепо поверили, и новый пономарь показывал любопытным за ничтожную мзду порядочный кусок церковного флюгера, который был случайно сбит копытом вышеупомянутого коня во время его воздушного полета и подобран на кладбище года два спустя.