Текст книги "Комната с привидениями"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 32 страниц)

Автор вернулся в свой вагон первого класса, где по счастливой случайности ехал один, и когда поезд вновь пришел в движение, погрузился в дрему. Упомянутые выше точнейшие часы отмерили ровно сорок пять минут с момента расставания автора с девицей-медиумом, когда он вдруг пробудился от звуков весьма необычного музыкального инструмента. Данный инструмент, отметил он с восторгом и не без тревоги, играл у него внутри. Исторгаемые им звуки носили низкий и волнообразный характер, каковой трудно описать словами. Впрочем, если подобное сравнение позволительно, автор охарактеризовал бы этот звук как мелодичную изжогу, а поскольку более не считал себя скептиком, моментально вступил с духом в контакт.

– Известно ль мне твое имя?

– Да уж наверняка!

– Оно начинается на букву «П»?

– Да уж наверняка!

– У тебя составное имя: одна часть начинается на «П», а другая на «С»?

– Да уж наверняка!

– Повелеваю тебе отбросить всякую фривольность и сообщить мне наконец свое имя.

Поразмыслив несколько секунд, дух оттарабанил: «ПИРОГ», – а после короткой отрывистой рулады вывел: «СВИНОЙ».

Тут автор должен отметить, что данное хлебобулочное изделие, данное яство или кушанье, составило ровно час назад – да будет известно зубоскалам – основу обеда вашего покорного слуги. Именно пирог со свининой вручила ему на тарелке та самая девица, оказавшаяся могущественным медиумом! Убедившись таким образом, что сие знание получено от духов с того света, и найдя в этом высшее удовлетворение, автор продолжил беседу.

– Тебя зовут Свиной Пирог?

– Да.

– Значит, ты и есть свиной пирог? – уточнил автор робко, после борьбы с изрядным внутренним сопротивлением.

– Да.

Бесполезно даже пытаться описать, какое умственное облегчение и радость принес автору данный ответ. Весьма воодушевившись, он продолжил:

– Чтобы мы лучше поняли друг друга, уточню: отчасти ты состоишь из теста, а отчасти – из мяса?

– Совершенно верно.

– Что входит в состав теста кроме муки?

– Свиной жир… – Короткий печальный пассаж на музыкальном инструменте. – Топленый.

– Как ты выглядишь? На что похож?

– На свинец! – поспешно ответил собеседник.

Тут автора статьи охватило величайшее уныние, но кое-как сподобившись с ним совладать, он вопросил:

– Второе твое начало – свиное. Чем оно кормится?

– Свининой, разумеется! – последовал бойкий ответ.

– Но свиней не кормят свининой.

– Отнюдь!

Странное внутреннее чувство сродни трепетанию голубиных крыльев охватило автора, затем посетило удивительное озарение, и он сказал:

– Если я правильно тебя понял, то человечество, вздумавшее по неосторожности напасть на неудобоваримые крепости, что носят твое имя, но не обладающее временем брать их приступом в связи с особой прочностью незыблемых стен, имеет свойство оставлять большую часть содержимого в распоряжении медиумов, которые этой свининой затем кормят свиней для будущих пирогов?

– Именно так! – бодро прозвучал ответ.

– В таком случае, перефразируя слова бессмертного барда… – начал автор, но дух закончил за него:

– «Свиньи все имеют семь ролей, и каждая семь раз войдет в пирог»^[31].

Неописуемое волнение объяло автора. Возжелав, однако, вновь испытать духа и убедиться, что он в самом деле, пользуясь поэтичной формулировкой достойнейших пиитов Соединенных Штатов Америки, обретается в вышнем мире, автор решил проверить его познания.

– Следы каких еще субстанций присутствуют в безумных аккордах, наигрываемых на моих внутренностях музыкальным инструментом, каковой только что вновь дал о себе знать?

– Мыло. Гуммигут. Ромашка. Меласса. Винный спирт. Картофельный дистиллят.

– Больше ничего?

– Ничего достойного упоминания.

Да задрожит и опустит голову насмешник, да зальется краской посрамленный скептик! Автор за обедом потребовал, чтобы могущественный медиум подала ему стаканчик хересу, а также рюмочку бренди. Кто усомнится, что все упомянутые духом вещества он употребил именно под видом этих двух напитков?

Третий случай призван окончательно убедить всех сомневающихся в том, что вышеозначенные явления имели место, а также пресечь любые попытки объяснить их с научной точки зрения. Случай этот весьма примечательный.

Судьба распорядилась так, чтобы автор проникся безответными чувствами к мисс Л.Б. из городка Банги, что в графстве Суффолк. На момент явления мисс Л.Б. еще не отвергла открыто его предложение руки и сердца, однако позднее ему стало казаться, что она воздерживалась от отказа ввиду дочернего страха перед отцом, мистером Б., который одобрял притязания автора.

Итак, о явлении. В тот день в доме гостил молодой человек (впоследствии женившийся на мисс Л.Б.), не способный вызывать у обладателей хорошо сформировавшегося ума ничего, кроме омерзения. Юный Б. тоже приехал домой на каникулы. Присутствовал на семейном сборище и автор статьи. Все собрались за круглым столом. Дело было в июле месяце, стоял мистический сумеречный час, в связи с чем окружающие предметы не вполне ясно просматривались в полумраке. Внезапно мистер Б., перед тем ненадолго задремавший, наполнил ужасом грудь каждого из присутствующих, исторгнув страстный то ли крик, то ли возглас. Черт подери, это кто ж тычет в меня бумажкой под моим собственным столом?

Оцепенение охватило присутствующих, а миссис Б. приумножила царившее среди гостей смятение, заявив, что кто-то вот уже полчаса норовит отдавить ей ноги. Еще большее оцепенели сидевшие за столом. Мистер Б. потребовал зажечь свет. Итак, о явлении. Юный Б. вскричал:

– Это духи, отец! Они уже две недели как меня изводят!

Мистер Б. с раздражением вопросил:

– Как вас понимать, сэр? Что значит «изводят»?

– Норовят сделать из меня почтальона, отец! Без конца передают через меня свои незримые письма! Видимо, письмо попало к вам по ошибке. Должно быть, я медиум, отец! Вот, опять они за свое! – вскричал вдруг юный Б. – Да я и вправду медиум!

Юношу заколотило, он принялся брызгать слюной и так задергал руками и ногами, словно вознамерился доставить мне серьезное беспокойство (и ведь доставил!), ибо я сидел, поддерживая его многоуважаемую матушку, в пределах досягаемости его ботинок, а он изображал телеграф – в ту пору, когда электрический телеграф еще не был изобретен. Все это время мистер Б. искал под столом письмо, а омерзительный молодой человек, впоследствии женившийся на Л.Б., изволил омерзительно защищать сию юную леди от случайных ударов.

– И вот опять! – продолжал без перерыва верещать юный Б. – Нет, я точно медиум! Опять! Сейчас будет явление, отец! Смотрите на стол!

Итак, о явлении. Стол так резко зашатался, что добрые полдюжины раз ударил мистера Б., заглядывавшего в тот момент под стол, по лбу. Это заставило мистера Б. с редкостным проворством выскочить из-под стола и потереть его с большой нежностью (лоб, а не стол) и осыпать злейшими проклятиями (стол, а не лоб). Я обратил внимание, что стол двигался исключительно в направлении магнитных потоков, то есть с юга на север, или от юного Б. к мистеру Б. Я хотел внимательнее понаблюдать за этой интереснейшей особенностью, как вдруг стол резко крутнулся вокруг своей оси и опрокинулся на меня, пригвоздив к полу. Оказываемое на мое тело давление усилилось, когда юный Б., в состоянии ментальной экзальтации вскочив на стол, какое-то время отказывался спускаться. В процессе я ощущал на груди чрезвычайную тяжесть – стола и юного Б., – а также постоянно слышал его крики, обращенные к сестре и омерзительному молодому человеку: дескать, вот-вот произойдет очередное явление.

Однако ничего подобного не произошло. Отлучившись с ними ненадолго в темный коридор, мальчик пришел в себя. Никакого нежелательного воздействия это чудесное происшествие, свидетелями которого нам посчастливилось стать, на него не оказало, если не считать появившейся у мальчика склонности к истерическим смешкам и того обстоятельства, что левую руку он поминутно (я бы даже сказал – восхищенно) тянул к сердцу или нагрудному карману.

Итак, было это явление духов или нет? Что ответят скептики и зубоскалы?

Сон мальчика о звезде

Жил-был мальчик, который любил путешествовать и думать обо всем на свете. Была у него сестра, тоже дитя, и они не расставались ни на минуту. Эти двое целыми днями только и делали, что всему удивлялись: красоте цветов, высоте и синеве неба, глубине прозрачного озера, доброте и могуществу Господа, создавшего наш прекрасный мир.

Однажды заметили они на небе яркую звезду, которая появлялась раньше остальных возле церковного шпиля, над погостом, была больше и красивее стальных. Каждый вечер дети любовались ею, стоя рука об руку у окна. Тот, кто первым различал ее на небосклоне, вскрикивал: «Вижу звезду!» Часто они кричали вместе, так как оба прекрасно знали, когда и где она должна появиться. И так они с ней подружились, что перед сном непременно еще разок взглядывали в окно – пожелать ей спокойной ночи, – а потом отворачивались и шептали: «Благослови Господь нашу звезду!»

Однажды, будучи еще совсем, совсем юной, сестра захворала и так ослабла, что не могла больше вечерами подходить к окну. Тогда брат стал с грустью выглядывать в окно сам, а завидев звезду, оборачивался и произносил, обращаясь к бледному лику сестры на подушке:

– Вижу звезду!

Тогда бледный лик озаряла улыбка, и тонкий голосок произносил:

– Благослови господь моего брата и звезду!

И вот пришел час – слишком, слишком рано! – когда мальчик выглянул в окошко один и оборачиваться ему стало не к кому, а среди могил на погосте появилась новая, совсем маленькая, которой раньше не было. Звезда, однако, вновь протянула к нему свои длинные лучи, и он увидел ее сквозь слезы.

Лучи эти были такие яркие, что казались сияющей дорожкой на небеса. Мальчик лег в постель, и ему приснился сон о звезде. Он увидел, как длинная вереница людей поднимается в небо по этой сверкающей дорожке, а сопровождают их ангелы. Звезда распахнулась, и мальчик увидел дивный мир света и ангелов, что ждали этих людей.

Все ангелы не сводили лучистых взоров с людей, поднимавшихся к звезде, и некоторые покидали строй, бросались обнимать родных, осыпали их нежными поцелуями и уводили с собой по сияющим улицам. И такое на них снисходило счастье, что мальчик, лежавший в своей кроватке, зарыдал от радости.

Но были и ангелы, которые никуда не уходили, и одного из них он узнал. Терпеливое лицо, лежавшее когда-то на подушках, было торжественным и источало свет, однако сердце мальчика мгновенно признало сестру.

Душа его сестры, стоявшая у входа в звезду, обратилась к предводителю тех ангелов, что вели к свету своих людей:

– Пришел ли мой брат?

– Нет, – ответил ей.

По-прежнему преисполненная надежды, она хотела отвернуться, но мальчик протянул к ней руки и закричал:

– О, сестра, я здесь! Я пришел! Забери меня!

Тогда она обратила на него лучистый взор, и мальчик увидел, что на дворе ночь и та самая звезда заглядывает в его комнату, спуская к нему свои длинные лучи. Он смотрел на них сквозь слезы.

С того часа мальчик считал звезду своим домом, ибо знал, что отправится туда, когда придет его время. Еще он думал, что теперь ему есть место не только на земле, но и на звезде, потому что там его ждет ангел.

У мальчика родился младший братик, но пока был еще так мал, что не мог произнести и слова, его крошечная душа покинула тело: он умер.

И вновь мальчик увидел во сне распахнутые врата звезды, и сонм ангелов с сияющими взорами, и вереницу людей на луче.

И вновь сестра его обратилась с вопросом к предводителю:

– Пришел ли мой брат?

– Да, но не тот, другой, – ответили ей.

Увидев ангела своего братика в объятиях сестры, мальчик вскричал:

– О, сестра моя! Я здесь! Забери меня!

Она обернулась и улыбнулась ему, и опять звезда засияла в ночном небе.

Он вырос, стал молодым человеком и много времени проводил за книгами. Однажды к нему пришел слуга и объявил:

– Вашей матери больше нет. Я принес от нее благословение для любимого сына!

Ночью он вновь видел во сне звезду и всех, кто там был прежде. Сестра его опять задала предводителю свой вопрос:

– Пришел ли мой брат?

И был ей ответ:

– Нет, пришла твоя мать!

Ликующий крик огласил звезду, ибо мать вновь встретилась с двумя своими детьми. Юноша протянул к ним руки и закричал:

– О, мать моя, сестра и брат, я здесь! Заберите меня!

И они ответили ему:

– Еще рано.

Он вырос, стал мужчиной, в волосах его уже блестела седина, когда однажды он сидел у камина, преисполненный горя, лицо его было омыто слезами, звезда вновь распахнула свои врата.

Спросила сестра у предводителя ангелов:

– Пришел ли мой брат?

– Нет, пришла его юная дочь.

Мужчина, тот самый мальчик, увидел, как его дочь, только что покинувшая земные пределы, присоединилась к сонму небесных созданий, и сказал:

– Голова моей дочери лежит на груди моей сестрицы, рука – на шее моей матери, а у ног ее сидит мой маленький братик. Хвала всевышнему, теперь я могу пережить разлуку!

А звезда все светила на небосклоне.

Мальчик состарился: морщины испещрили его некогда гладкое лицо, поступь стала медленной и нетвердой, спина сгорбилась. Однажды ночью, когда он лежал в своей кровати, а вокруг стояли его дети, он заплакал и вскричал, как раньше:

– Вижу звезду!

Они зашептались:

– Отец умирает.

И сказал он:

– Да, это так. Я скидываю с себя бремя лет и малым дитятей устремляюсь к звезде. И как же я благодарен тебе, о Всемогущий Отец, что ты так часто открывал ее врата для моих любимых, ведь теперь все они ждут меня!

Звезда светила тогда и светит по сей день, но уже на его могилу.

Для чтения у камелька

Один, два, три, четыре, пять. Их было пятеро.

Пятеро проводников сидели на скамье под стеной монастыря, что на самом перевале Большого Сен-Бернара в Швейцарии, и смотрели на далекую вершину в красных пятнах от отсветов заходящего солнца, как будто выплеснули на гору в огромном количестве красное вино и оно еще не успело уйти в снег.

Сравнение не мое. Его сделал по этому случаю самый рослый из проводников, дюжий немец. Остальные не обратили на его слова никакого внимания, как не обращали внимания на меня, хотя я сидел тут же, на другой скамье, у входа в монастырь по другую сторону ворот, и курил, как они, свою сигару, и – тоже как они – смотрел на заалевший снег и унылый навес чуть поодаль, где трупы запоздалых путников, вырытые из-под снега, постепенно ссыхаются, не подвергаясь тлению в этом холодном краю.

Вино, расплесканное по вершине, у нас на глазах всосалось в снег, гора стала белой, небо – темно-синим, поднялся ветер, и воздух сделался пронизывающе холодным. Пятеро проводников застегнули свои грубые куртки. Кому и подражать в таких делах, если не проводнику? Я тоже застегнулся.

Гора в огне заката заставила приумолкнуть пятерых проводников. Это величественное зрелище, перед ним бы хоть кто приумолк. Но так как теперь гора уже отгорела, они снова заговорили. Я не то чтобы слышал кое-что из их прежних речей, вовсе нет: мне тогда еще не удалось отделаться от джентльмена из Америки, который в монастырском зале для путешественников сидел лицом к очагу и непременно хотел, чтобы я уяснил себе всю последовательность событий, приведших к накоплению достопочтенным Ананиасом Доджером чуть ли не самой крупной суммы долларов, когда-либо приобретенной в нашей стране.

– Боже ты мой! – сказал проводник-швейцарец по-французски (и мне, быть может, так и следовало передать его возглас, но я отнюдь не разделяю распространенного мнения, будто всякое упоминание имени Господа всуе становится вполне невинным, если написать его по-французски). – Уж если вы завели речь о привидениях…

– Да я не о привидениях, – возразил немец.

– Так о чем же? – спросил швейцарец.

– Кабы я знал о чем, – сказал немец, – то знал бы многое, чего не знаю.

Неплохой ответ, подумал я, и во мне заговорило любопытство. Я передвинулся на своей скамье к тому концу, что был к ним поближе, и, прислонившись спиной к монастырской стене, отлично слышал их, не подавая виду, что слушаю.

– Гром и молния! – сказал немец, оживившись. – Если человек нежданно приходит вас навестить и если, сам того не зная, посылает некоего невидимого вестника, чтобы мысль о нем была весь день у вас на уме, – как вы это назовете? Если вы идете людной улицей – во Франкфурте, Милане, Лондоне, Париже – и проходит мимо незнакомец, и вам подумалось, что он похож на вашего друга Генриха, а вскоре проходит другой, и опять вы думаете, что он похож на вашего друга Генриха, и у вас возникает странное предчувствие, что сейчас вы встретите вашего друга Генриха, и в самом деле встречаете, хотя были уверены, что он в Триесте, – как вы это назовете?

– Дело довольно обычное, – пробурчали швейцарец и трое остальных.

– Обычное! – подхватил немец. – Самое обычное! Как вишни в Шварцвальде. Как макароны в Неаполе. Неаполь, кстати, мне кое-что напомнил. Если старая тагдиеза^[32] Сензанима вскрикивает вдруг за карточным столом на Кьядже – я сам это видел и слышал, потому что случилось это в семье у моих хозяев баварцев, и я в тот вечер прислуживал, – так вот, говорю я, если старая тагдиеза встает из-за карточного стола, побелев сквозь румяна, и кричит: «В Испании умерла моя сестра! Я ощутила на спине ее холодное касание!» – и если сестра так-таки умерла в ту самую минуту, как вы это назовете?

– Или если кровь святого Януария разжижается и начинает проступать по приказу монахов, что, как известно всему свету, неизменно происходит раз в году в моем родном городе, – сказал, выждав немного среди общего молчания, проводник-неаполитанец и хитро прищурился, – как вы это назовете?

– Это? – воскликнул немец. – Ну, это я, пожалуй, знаю, как назвать.

– Чудом? – спросил неаполитанец с той же хитринкой в глазах.

Немец только сделал затяжку и рассмеялся, и все они затянулись и рассмеялись.

– Эх! – сказал, наконец, немец. – Я же говорю о том, что бывает на самом деле. Когда мне хочется видеть фокусы, я плачу деньги и смотрю настоящего фокусника, и плачу не зря. Очень странные случаются порой вещи и без духов. Духи! Джованни Баттиста, расскажи свою историю об английских молодоженах. Никаких там не было духов, а все-таки вышло непостижимое для ума. Или кто возьмется объяснить?

Так как все молчали, я позволил себе оглянуться. Тот, в ком я признал Баттисту, раскуривал новую сигару, собираясь приступить к рассказу. Он был, как я рассудил, генуэзец.

– Историю об английских молодоженах? – начал он. – Чепуха! Такую пустяковину и историей не назовешь. Ну да все равно. Зато истинная правда. Заметьте себе, господа, – истинная правда! Не все то золото, что блестит, но то, что я вам расскажу, истинная правда.

Он это повторил не раз и не два.

– Лет десять назад я пришел с рекомендательными письмами в отель Лонга на Бонд-стрит, в Лондоне, к одному английскому джентльмену, который отправлялся на год-другой в путешествие. Письма ему понравились, сам я – тоже. Он пожелал навести обо мне справки. Отзывы оказались благоприятные. Он меня нанял на полгода и назначил мне хороший оклад.

Он был молод, красив, влюблен в молодую английскую леди с приличным состоянием и очень счастлив, потому что собирался жениться на ней. Вот я и должен был поехать с ними в свадебное путешествие. Он снял на три жарких месяца (дело было в начале лета) старый дом на Ривьере, неподалеку от моего родного города Генуи, по пути из Италии в Ниццу. Не знаю ли я этот дом? Да, ответил я, знаю хорошо. Старый палаццо с большим садом. Дом пустоватый, довольно мрачный, темный – деревья близко подступают к окнам, – но просторный, старинный, величественный, и на самом берегу. Джентльмен сказал, что ему точно так и описывали, и он-де доволен, что я знаю дом. Мебели мало, но ведь так во всех старинных дворцах. А что мрачноват, так он ведь снял больше ради сада: вместе с госпожой они будут в летнюю жару отдыхать в тени.

«Значит, все будет хорошо, Баттиста?» – спросил он меня. «Не сомневайтесь, signore: очень хорошо».

Была у нас для нашей поездки легкая карета, недавно сделанная на заказ и во всех смыслах совершенная. Все у нас было совершенное, и не было ни в чем недостатка. Состоялась свадьба. Молодые были счастливы. Счастлив был и я, что все складывается просто великолепно, что у меня такое хорошее место, что едем мы в мой родной город и что в дороге, сидя на запятках, я учу моему родному языку служанку, la bella Carolina^[33], у которой в сердце был веселый смех, юную розовую Каролину.

Время летело, но я видел – прошу вас, слушайте внимательно (здесь проводник приглушил голос), – порой моя госпожа становилась задумчива: странно задумчива, пугливо задумчива, как бывает с несчастными людьми. Будто ее охватывала сумрачная, непонятная тревога. Кажется, я начал это замечать, когда сам шагал в гору рядом с каретой, а господин уходил вперед. Во всяком случае, я помню, что это поразило мой ум однажды вечером на юге Франции, когда госпожа подозвала меня, чтобы я подозвал господина. И он воротился, долго шел рядом и говорил ей ласковые, ободряющие слова, взяв за руку и положив свою руку вместе с ее рукой на раскрытое оконце кареты. Он то и дело весело смеялся, как будто хотел от чего-то ее отвлечь. Потом и она начала понемногу смеяться, и все тогда снова пошло по-хорошему.

Меня разбирало любопытство. Я спрашивал la bella Carolina, миловидную маленькую горничную, что с госпожой: не больна ли она? – Нет. – Не в духе? – Нет. – Боится дурной дороги или разбойников? – Нет. – И это становилось тем более загадочным, что хорошенькая горничная, отвечая, не смотрела на меня, а начинала вдруг любоваться видом.

Но настал день, когда она объяснила мне тайну.

– Если вам непременно нужно это знать, – сказала Каролина, – так вот: я кое-что подслушала и поняла так, что госпожу что-то преследует.

– Как это – «преследует»?

– Преследует сон.

– Какой сон?

– Сон о лице. Понимаете, перед свадьбой она три ночи кряду видела во сне лицо – всегда одно и то же, и только лицо.

– Страшное?

– Нет. Смуглое лицо необыкновенного человека в черном, с черными волосами и седыми усами – красивого мужчины, но только замкнутого с виду и загадочного. Никогда в жизни она этого лица не видела, и даже похожего не видела никогда. Во сне его обладатель ничего не делал, только пристально смотрел на нее из темноты.

– Сон потом повторялся?

– Ни разу больше. Ее смущает само воспоминание о нем.

– А почему?

Каролина покачала головой.

– То же спрашивал и господин. Она не знает. Ей самой непонятно почему. Но я слышала, как она ему говорила – вчера вечером! – что если найдет то лицо на одном из портретов в нашем итальянском доме (а она боится, что найдет), то, кажется, не вынесет этого.

Честное слово, я после этого не мог думать без страха о нашем скором прибытии в старый палаццо: а ну как там на самом деле окажется такой портрет… и принесет несчастье? Я знал: портретов там очень много, – и когда мы подъехали ближе к месту, мне уже хотелось, чтобы всю картинную галерею поглотил кратер Везувия. А тут еще, как нарочно, когда мы добрались до этой части Ривьеры, уже стемнело, приближалась гроза. Гром же в моем городе и его окрестностях, когда пойдет раскатываться между высокими холмами, грохочет так, что ящерицы, точно с перепугу, выбегают из щелей в обвалившейся каменной ограде сада и забиваются обратно; лягушки оглушают своим кваканьем, ветер ревет. А уже молнии… клянусь телом Сан-Лоренцо, в жизни я не видел таких молний!

Все мы знаем, что такое старинный дворец в Генуе или близ нее: как его выщербило время и соленый ветер, как с драпировки, писанной красками на его фасаде, облупились слои штукатурки… как его окна в нижнем этаже затемнены ржавыми железными прутьями… как зарос травой его двор… как обветшали его флигеля… как все строение в целом кажется обреченным на разрушение. Наш палаццо был в точности таков, каким ему полагалось быть. Он месяцами – а то и годами – стоял запертый. В нем пахло сырой землей, как в могиле. Крепкий запах от апельсиновых деревьев, которыми была засажена задняя улица от лимонов, дозревавших на шпалерах, и от каких-то кустов, что выросли вокруг обвалившегося фонтана, проник каким-то образом в дом и так и не смог оттуда улетучиться. В каждой комнате стоял старый-престарый запах, хотя и очень слабый: томился во всех шкафах и ящиках. Витал он и в тесных коридорах между комнатами, душил, а когда снимали картину, он оказывался и там – сидел, прилепившись к стене за рамой, как летучая мышь.

По всему дому ставни на окнах были наглухо закрыты. Присматривали за домом две седые безобразные старухи – здесь же и жили. Одна встречала нас в дверях со своим веретеном, что-то бормотала, наматывая нить, и, кажется, скорее впустила бы черта, чем воздух. Господин, госпожа, la bella Carolina и я прошли по палаццо. Я, хотя назвал себя последним, шел впереди, отворяя окна и ставни, и меня обдавали струи дождя, на меня сыпались комья известки, а время от времени падал и сонный комар или чудовищный, толстенный пятнистый генуэзский паук.

Когда я впускал в комнату вечерний свет, входили господин, госпожа и la bella Carolina. Затем мы рассматривали одну за другой все картины, и я опять проходил вперед в следующую комнату. Госпожа втайне очень боялась встретиться с подобием того лица – мы все боялись, – но ничего такого там не оказалось. Мадонна с Bambino^[34], Сан-Франческо, Сан-Себастиано, Венера, Сайта Катэрина, ангелы, разбойники, монахи, храмы на закате, битвы, белые кони, рощи, апостолы, дожи, все мои старые знакомые – эти не раз повторялись, да! А вот смуглого красивого мужчину в черном, замкнутого и загадочного, с черными волосами и седыми усами, который пристально смотрел бы на госпожу из темноты, – нет, его не было.

Мы обошли наконец все комнаты, осмотрели все картины и вышли в сад. Он был обширный, тенистый и содержался неплохо, так как его сдали в аренду садовнику. В одном месте там был сельский театр под открытым небом: вместо подмостков – зеленый косогор, кулисы, три входа по одной стороне, душистые заслоны из кустов. Госпожа водила своими ясными глазами, точно высматривала, не покажется ли на сцене то лицо, но все обошлось благополучно.

– Ну, Клара, – сказал вполголоса господин, – видишь, нет ничего. Теперь ты счастлива?

Госпожа повеселела, да и вообще быстро свыклась с угрюмым палаццо. Поет, бывало, играет на арфе, пишет копии со старых картин или бродит весь день с господином под зелеными деревьями и по виноградникам. Она была прелестна. Он был счастлив. Бывало, засмеется и скажет мне, садясь на коня, чтобы поездить верхом с утра, пока не жарко:

– Все идет хорошо, Баттиста!

– Да, signore, слава богу, очень хорошо.

В гости мы не ездили и у себя гостей не принимали. Я водил la bella к Duomo^[35], в Annunciata^[36], в кафе, в оперу и на деревенскую festa^[37], в общественный сад, в театр на дневные спектакли, в театр марионеток. Милая девочка приходила в восторг от всего, что видела, а по-итальянски выучилась просто на диво! «Госпожа совсем забыла тот сон?» – спрашивал я иногда Каролину. «Почти, – отвечала она, – почти совсем. Он стерся у нее из памяти».

Однажды господин получив какое-то письмо, позвал меня и велел устроить королевский обед, добавив, что ожидает важного гостя, некоего синьора Делломбру.

Странная фамилия: я такой не знал, но в последнее время австрийцы преследовали по политическому подозрению многих дворян, даже самых родовитых, и некоторые из них переменили фамилию. Возможно, этот был из их числа. Altro!^[38] для меня Делломбра было имя как имя.

Когда синьор Делломбра явился к обеду, я провел его в приемную, в sala granda^[39] старого палаццо. Господин радушно принял его и представил госпоже. Встав, она изменилась в лице, вскрикнула и упала на мраморный пол.

Тогда я обернулся на синьора Делломбру и увидел, что одет он в черное, что выглядит замкнутым и загадочным и что это красивый смуглый мужчина, черноволосый, с седыми усами.

Господин взял жену на руки и отнес в спальню, куда я тут же послал la bella Carolina. La bella сказала мне потом, что госпожа была напугана чуть не до смерти и всю ночь бредила тем своим сном.

Господин был встревожен и раздражен, почти рассержен, но все же заботлив. Синьор Делломбра показал себя учтивым гостем и к недомоганию госпожи очень почтительно и участливо. Несколько дней дул африканский ветер (так ему сказали в гостинице «Мальтийского креста», где он остановился), а этот ветер, как он знает, часто оказывается вреден для здоровья. Надо думать, прелестная леди скоро поправится. Он попросил разрешения удалиться, а нанести визит снова, когда будет иметь счастье услышать, что ей стало лучше. Господин этого не допустил, и они отобедали вдвоем.

Гость ушел рано, но на другой день верхом подъехал к воротам и справился, как здоровье госпожи. Так он наведывался в ту неделю раза два-три.

По собственным моим наблюдениям и по тому, что говорила la bella Carolina, я уразумел, что господин надумал теперь излечить госпожу от ее бредового страха. Он был с ней сама доброта, но держался твердо и разумно, убеждал ее, что если поддаваться таким причудам, то это приведет к меланхолии или даже к потере рассудка. Что от нее одной зависит, придет ли она в себя. Если она хоть раз, преодолев свое странное расстройство, заставит себя принять синьора Делломбру, как приняла бы английская леди всякого другого гостя, то оно будет навсегда побеждено. Словом, signore явился снова, и госпожа приняла его как будто без замешательства (хотя с заметным напряжением и опаской), и вечер прошел мирно. Господин так был рад этой перемене, и так ему хотелось ее закрепить, что синьор Делломбра стал в нашем доме частым гостем. Он в совершенстве разбирался в картинах, знал толк и в музыке, и в книгах; его охотно принимали бы в любом угрюмом палаццо.

Я примечал, и не раз, что госпожа не совсем поправилась: случалось, потупит глаза перед синьором Делломбру и опустит голову или смотрит на него испуганно и отрешенно, как будто гость имел над ней какую-то власть или от него исходило злое влияние. Бывало, погляжу я на нее, а потом на него, и мне казалось, что он в садовой тени или в полумраке большого зала и вправду пристально смотрит на нее из темноты. Но и то сказать, я ведь не забывал, какими словами la bella Carolina описала мне то привидевшееся во сне лицо. Когда он побывал у нас вторично, я слышал, как господин сказал:

– Ну вот, моя дорогая Клара, теперь все прошло! Делломбра пришел и ушел, и твои страхи разбились как стекло.

– А он… он придет еще раз? – спросила госпожа, вздрогнув.

– Еще раз? Ну конечно, и не раз! Тебе холодно?

– Нет, дорогой… но… я его боюсь: ты уверен, что так надо – чтоб он приходил еще?