Комната с привидениями

Текст добавлен: 18 марта 2026, 21:30

Текст книги "Комната с привидениями"

Автор книги: Чарльз Диккенс

Жанры:

Ужасы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 32 страниц)

К несчастью, этим рассказам несколько повредило неожиданное возвращение – лет через десять – самого Габриела Граба, одетого в лохмотья благодушного старика, страдавшего ревматизмом. Он рассказал свою повесть священнику, а также мэру, и со временем к ней начали относиться как к историческому факту, которым она остается и по сей день. Сторонники истории с флюгером, обманутые однажды в своем доверии, не так-то легко соглашались чему-нибудь поверить, поэтому они постарались напустить на себя глубокомысленный вид, пожимали плечами, постукивали себя по лбу и толковали о том, что Габриел Граб выпил весь джин и потом заснул на могильной плите. Все, что он якобы видел в пещере подземного духа, они тщились объяснить тем, что он посмотрел мир и поумнел, но это мнение, которое никогда не пользовалось большой популярностью, со временем было отвергнуто. Как бы то ни было, но ввиду того, что Габриел Граб страдал ревматизмом до конца жизни, в этой истории есть по крайней мере, за неимением ничего лучшего, одно нравоучение, а именно: если человек злобствует и пьет в полном одиночестве на святках, то может быть уверен, что ему от этого не поздоровится, хотя бы он и не увидел никаких духов, даже таких, каких видел Габриел Граб в подземной пещере.

Барон из Грогзвига^[47]

Барон фон Кельдветаут из Грогзвига в Германии был таким отменным молодым бароном, что лучше и не найти. Мне незачем говорить, что он жил в замке, ибо это само собой разумеется; незачем мне также говорить, что он жил в старом замке, ибо какой немецкий барон жил когда-нибудь в новом? Много было странных обстоятельств, связанных с этим почтенным строением, а среди них отнюдь не менее поразительными и таинственными были следующие: ветер, когда дул, ревел в дымоходах и даже завывал среди деревьев в соседнем лесу, а луна, когда светила, проникала в маленькие отверстия в стене и ярко освещала некоторые уголки в больших залах и галереях, оставляя, однако, другие в мрачной тени. Кажется, один из предков барона, испытывая нужду в деньгах, воткнул кинжал в джентльмена, который, заблудившись, заехал однажды ночью осведомиться о дороге, и этому приписывалось происхождение сих чудесных явлений. Однако же я сомневаюсь, могло ли это быть, ибо предок барона, который был человеком любезным, впоследствии очень сожалел о своем опрометчивом поступке и, силой завладев немалым количеством камня и строевого леса, принадлежавшими более слабому барону, построил в виде искупления часовню и таким образом получил от небес расписку на всю сумму сполна.

Кстати, о предке барона. Я вспоминаю о великих правах барона на уважение к его родословной. Право же, я не смею сказать, сколько предков было у барона, но знаю, что их было у него куда больше, чем у всякого другого человека тех времен, и могу только пожелать, чтобы он жил в наши более поздние времена, когда бы их было еще больше. Тяжело приходилось великим людям прошлых веков – тяжело потому, что они рано явились на свет, ибо неразумно предполагать, что человеку, родившемуся триста-четыреста лет назад, предшествовало столько же родичей, сколько тому, кто родился сейчас. У последнего человека, кто бы он там ни был, он может оказаться башмачником или каким-нибудь другим жалким простолюдином, будет более длинная родословная, чем у самого знатного дворянина наших дней, и я утверждаю, что это несправедливо.

Но вернемся к барону фон Кельдветауту из Грогзвига. Это был красивый смуглый молодец с темными волосами и длинными усами, который выезжал на охоту в костюме из ярко-зеленой линкольнской ткани, в рыжих сапогах и с охотничьим рогом, повешенным через плечо, как у кондуктора почтовой кареты. Когда он трубил в этот рог, немедленно являлись двадцать четыре других джентльмена, рангом пониже, в костюмах из ярко-зеленой линкольнской ткани погрубее и в рыжих сапогах с подошвами потолще, и мчались галопом, с пиками в руках, похожими на лакированные колья изгороди, чтобы травить кабанов или схватиться один на один с медведем (в этом случае барон сначала убивал зверя, а затем мазал медвежьим жиром свои усы).

Весело жил барон из Грогзвига, и еще веселее – приближенные барона, которые каждый вечер пили рейнское вино, пока не падали под стол, а тогда они ставили бутылки на пол и требовали трубку. Не бывало еще на свете таких славных, буйных, лихих, разгульных ребят, как развеселая ватага из Грогзвига.

Но забавы за столом и забавы под столом требуют некоторого разнообразия, в особенности когда все те же двадцать пять человек садятся все за тот же стол, чтобы толковать все о том же и рассказывать все те же истории. Барон заскучал и нуждался в развлечении. Он начал ссориться со своими джентльменами и ежедневно после обеда лягался, стараясь сбить с ног двоих или троих.

Сначала это показалось приятной переменой, но примерно через неделю приелось, барон совсем расклеился и в отчаянии придумывал какое-нибудь новое увеселение.

Однажды вечером после охоты, на которой он превзошел Нимрода^[48] и убил и с торжеством привез домой «еще одного славного медведя», барон фон Кельдветаут мрачно сидел во главе стола, с недовольным видом созерцая закопченный потолок зала. Он осушал один за другим большие кубки вина, но чем больше пил, тем сильнее хмурился. Джентльмены, удостоенные опасной чести сидеть по обе стороны от него, подражали ему на диво, осушая кубки и хмуро взирая друг на друга.

– Я это сделаю! – внезапно крикнул барон, хлопнув по столу правой рукой, а левой закручивая ус. – Пейте за здоровье госпожи Грогзвига!

У двадцати четырех ярко-зеленых молодцов побледнели лица, но двадцать четыре носа не изменили окраски.

– Я говорю – за здоровье госпожи Грогзвига! – повторил барон, окидывая взором сотрапезников.

– За здоровье госпожи Грогзвига! – гаркнули ярко-зеленые, и в двадцать четыре глотки влилось двадцать четыре английских пинты такого превосходного старого рейнвейна, что они причмокнули сорока восемью губами и вдобавок подмигнули.

– За прекрасную дочь барона фон Свилленхаузена! – воскликнул Кельдветаут, снизойдя до объяснения. – Завтра еще до захода солнца мы будем просить ее отца отдать нам ее в жены. Если на наше сватовство он ответит отказом, мы отрежем ему нос!

Присутствующие ответили гулом. Каждый с устрашающей выразительностью прикоснулся сначала к рукоятке меча, а затем к кончику носа.

Сколь приятно видеть дочернюю преданность! Если бы дочь барона фон Свилленхаузена сослалась на то, что сердце ее занято другим, или упала к ногам отца и посолила их слезами, или просто лишилась чувств, или угостила старого джентльмена безумными воплями, сто шансов против одного, что замок Свилленхаузен вылетел бы в трубу, или, вернее, барон вылетел бы из окна, а замок был бы разрушен. Однако девица сохранила спокойствие, когда ранним утром посланец привез весть о сватовстве фон Кельдветаута, и скромно удалилась в свою комнату, из окна которой увидела прибытие жениха и его свиты. Удостоверившись в том, что ее нареченный – всадник с длинными усами, она поспешила предстать пред своим отцом и выразила готовность пожертвовать собой, дабы обеспечить ему покой. Почтенный барон заключил свое детище в объятия и смахнул слезинку радости.

В тот день было торжественное пиршество в замке. Двадцать четыре ярко-зеленых молодца фон Кельдветаута обменялись клятвами в вечной дружбе с двенадцатью ярко-зелеными фон Свилленхаузена и обещали старому барону пить его вино, «пока все не посинеет», разумея, должно быть, под этим, что их физиономии приобретут такую же окраску, как и носы. Все хлопали друг друга по спине, когда пришло время расстаться, и барон фон Кельдветаут со своими приближенными весело отправился домой.

В течение шести скучнейших недель у медведей и кабанов были каникулы. Дома Кельдветаута и Свилленхаузена соединились; копья ржавели, а охотничий рог барона охрип от безделья.

Это были счастливые времена для двадцати четырех, но – увы! – дни славы и благоденствия уже натянули сапоги и удалялись быстрыми шагами.

– Дорогой мой! – сказала баронесса.

– Любовь моя! – сказал барон.

– Эти грубые крикливые люди…

– Какие, сударыня? – встрепенувшись, спросил барон.

Из окна, у которого они стояли, баронесса указала вниз, во двор, где ничего не ведавшие ярко-зеленые распивали солидных размеров прощальный кубок, прежде чем выехать на охоту и затравить одного-двух кабанов.

– Это моя охотничья свита, сударыня, – сказал барон.

– Распустите ее, мой милый, – прошептала баронесса.

– Распустить ее? – в изумлении вскричал барон.

– Чтобы доставить мне удовольствие, мой милый, – пояснила баронесса.

– Удовольствие черту, сударыня! – ответил барон.

Тут баронесса испустила громкий вопль и упала в обморок к ногам барона.

Что было делать барону? Он кликнул служанку этой леди и заревел, чтобы позвали лекаря, а затем, выбежав во двор, лягнул двух ярко-зеленых, которые были к этому особенно привычны, и, прокляв всех остальных, предложил им убраться к… неважно куда. Я не знаю этого слова по-немецки, иначе выразился бы деликатно на этом языке.

Не мне говорить, какими путями и способами ухитряются иные жены забрать в руки иных мужей, хотя, быть может, у меня и есть свое мнение об этом предмете, и, может быть, ни одному члену парламента не следовало бы жениться, ибо из каждых четырех женатых членов трое должны голосовать не по своей совести, но по совести своих жен (если есть на свете таковая). Мне же достаточно сейчас сказать, что баронесса фон Кельдветаут приобрела тем или иным путем большую власть над бароном фон Кельдветаутом, и мало-помалу, потихоньку да полегоньку, день за днем и год за годом барон начал уступать в спорных вопросах, и его лукаво лишали привычных развлечений, а к тому времени, когда он стал добродушным толстяком лет сорока восьми, покончено было для него с пирушками, разгулом, охотничьей свитой и всякой охотой – короче говоря, со всем, что было ему по вкусу и к чему он привык. И хотя был он свиреп, как лев, и бесстыж, его окончательно унизила и укротила его собственная супруга в его собственном замке Грогзвиг.

Однако были у барона и другие невзгоды. Примерно через год после свадьбы появился па свет жизнерадостный юный барон, в честь которого сожгли бог весть сколько фейерверков и распили бог весть сколько дюжин бутылок, а на следующий год появилась юная баронесса, а через год еще один юный барон, и так ежегодно либо барон, либо баронесса (а однажды оба сразу), пока барон не увидел себя отцом маленького семейства из двенадцати человек. В каждую из этих годовщин почтенная баронесса фон Свилленхаузен с нервической чувствительностью тревожилась о здоровье своего дитяти, баронессы фон Кельдветаут, и хотя не было замечено, чтобы добрая леди оказала какую-нибудь существенную помощь, способствующую выздоровлению ее дитяти, однако почитала долгом быть по мере сил нервической в замке Грогзвиг и делить время между высоконравственными замечаниями касательно домашнего хозяйства барона и оплакиванием тяжкой участи несчастной своей дочери. А если барон из Грогзвига, слегка задетый и раздраженный этим, собирался с духом и осмеливался намекнуть, что его жене живется во всяком случае не хуже, чем другим женам баронов, баронесса фон Свилленхаузен просила всех присутствующих обратить внимание на то, что никто, кроме нее, не сочувствует страданиям любезной ее дочери, после чего ее родственники и друзья заявляли, что, разумеется, она плачет гораздо больше, чем ее зять, и не бывало еще на свете такого жестокосердного человека, как барон из Грогзвига.

Бедный барон терпел все это, пока хватало сил, а когда сил перестало хватать, лишился аппетита и жизнерадостности и предался печали и унынию. Но его подстерегали еще новые заботы, и когда они пришли, меланхолия его и грусть усугубились. Настали новые времена. Он погряз в долгах. Иссякли сундуки Грогзвига, хотя род Свилленхаузенов почитал их бездонными, и как раз в ту пору, когда баронесса собиралась прибавить тринадцатого отпрыска к семейной родословной, фон Кельдветаут обнаружил, что не имеет никакой возможности пополнить эти сундуки.

– Не знаю, что делать, – сказал барон. – Не покончить ли мне с собой?

Это была блестящая идея. Барон достал из стоявшего поблизости буфета старый охотничий нож и, наточив его о свой сапог, «покусился», как говорят мальчишки, на собственное горло.

– Гм! – внезапно замешкавшись, сказал барон. – Быть может, он недостаточно остер.

Барон снова наточил его и снова «покусился», но вдруг рука его замерла, ибо он услышал громкий визг юных баронов и баронесс, помещавшихся в детской, в верхнем этаже башни, где окно было загорожено снаружи железной решеткой, чтобы они не упали в ров.

– Будь я холостяком, – вздохнув, сказал барон, – уже раз пятьдесят мог бы это сделать, и никто бы мне не помешал. Эй! Отнесите в маленькую сводчатую комнату позади зала флягу с вином и самую большую трубку!

Один из слуг весьма любезно исполнил приказание барона этак через полчаса, и фон Кельдветаут, будучи об этом уведомлен, отправился в сводчатую комнату, стены которой, из темного полированного дерева, блестели при свете пылающих поленьев, сложенных в очаге. Бутылка и трубка были приготовлены, и в общем местечко казалось очень уютным.

– Оставь лампу, – сказал барон.

– Что вам еще угодно, милорд? – осведомился слуга.

– И убирайся отсюда, – ответил барон.

Слуга повиновался, и барон, заперев дверь, сказал:

– Выкурю последнюю трубку, а затем – до свиданья!

Положив до поры до времени нож на стол и осущив добрую чарку вина, владелец Грогзвига откинулся на спинку стула, протянул ноги к огню и задымил трубкой.

Он думал о многом: о нынешних своих заботах, и о прошедших днях холостяцкой жизни, и о ярко-зеленых, рассеявшихся неведомо где, по всей стране за исключением тех двух, что, по несчастью, были обезглавлены, и четверых, которые умерли от пьянства. Его мысли обращались к медведям и кабанам, как вдруг, осушая чарку, он поднял глаза и заметил, в первый раз и с беспредельным изумлением, что не один здесь.

Да, он был не один: по другую сторону очага сидело, скрестив руки, сморщенное отвратительное существо с глубоко запавшими, налитыми кровью глазами и непомерно узким, землистого цвета лицом, на которое падали растрепанные, всклоченные пряди жестких черных волос. На нем было надето нечто вроде туники серовато-синего цвета, которая, как заметил барон, посмотрев на нее внимательно, была застегнута или украшена спереди ручками от гробов. Ноги его были обложены металлическими гробовыми табличками, словно заключены в латы, а на левом плече висел короткий темный плащ, сшитый, казалось, из остатков нагробного покрова. На барона существо не обращало ни малейшего внимания и пристально смотрело в огонь.

– Эй! – окликнул его барон, топнув ногой, чтобы привлечь внимание.

– Эй! – отозвался незнакомец, переводя глаза на барона, но не поворачиваясь к нему ни лицом, ни туловищем. – В чем дело?

– В чем дело! – повторил барон, ничуть не устрашенный его глухим голосом и тусклыми глазами. – Об этом я должен вас спросить. Как вы сюда вошли?

– В дверь, – ответило привидение.

– Кто вы такой? – спросил барон.

– Человек, – ответило привидение.

– Я этому не верю, – заявил барон.

– Ну и не верьте, – пожало плечами привидение.

– И не верю, – сказал барон.

Сначала привидение смотрело некоторое время на храброго барона из Грогзвига, а затем фамильярно сказало:

– Вижу, что вас не проведешь. Я не человек!

– Так что же вы такое? – спросил барон.

– Дух, – ответствовало привидение.

– Не очень-то вы на него похожи, – презрительно возразил барон.

– Я дух отчаяния и самоубийства, – сказало привидение. – Теперь вы меня знаете.

С этими словами привидение повернулось к барону, словно намеревалось завести разговор, и, что весьма примечательно, откинув свой плащ и обнаружив кол, которым было проткнуто его туловище, выдернуло его резким рывком и преспокойно положило на стол, словно тросточку.

– Ну как? – спросило привидение, бросив взгляд на охотничий нож. – Готовы вы для меня?

– Не совсем, – возразил барон. – Сначала я должен докурить эту трубку.

– Ну так поторапливайтесь.

– Вы как будто спешите? – заметил барон.

– Признаться, да. Как раз теперь в Англии и во Франции идет нешуточная работа по моей части, и времени у меня в обрез.

– Вы пьете? – осведомился барон, прикоснувшись к бутылке чашечкой своей трубки.

– Девять раз из десяти и всегда помногу, – сухо ответило привидение.

– А в меру – никогда? – спросил барон.

– Никогда! – с содроганием ответило привидение. – Когда пьешь в меру, становится весело.

Барон бросил еще один взгляд на своего нового приятеля, который казался ему весьма странным субъектом, и пожелал узнать, принимает ли он активное участие в такого рода маленькой операции, какую замышлял сам барон.

– Нет, но я всегда присутствую, – уклончиво отозвалось привидение.

– Полагаю, для того, чтобы игру вели по всем правилам? – сказал барон.

– Вот именно! – ответило привидение, играя колом и рассматривая его острие. – И не угодно ли вам поторопиться, потому что, как мне известно, меня поджидает сейчас один молодой джентльмен, обремененный избытком денежных средств и досуга.

– Хочет покончить с собой, потому что у него слишком много денег! – вскричал барон, развеселившись. – Ха-ха! Вот здорово!

Впервые за много дней барон захохотал.

– Послушайте, – с весьма испуганным видом взмолилось привидение, – вы этого больше не делайте!

– Почему? – осведомился барон.

– Потому что мне от этого очень плохо. Вздыхайте сколько угодно, от этого мне хорошо.

При этих словах барон машинально вздохнул. Привидение, снова просияв, протянуло ему с самой обольстительной учтивостью охотничий нож.

– Идея не так уж плоха, – заметил барон, проводя пальцем по острию ножа. – Человек убивает себя, потому что у него слишком много денег.

– Вздор! – с раздражением сказало привидение. – Это не лучше, чем если человек убивает себя, потому что у него слишком мало денег или совсем их нет.

Не умышленно ли подвел самого себя дух или почитал решение барона окончательным, а стало быть, никакого значения не придавал тому, что он говорит, – мне неизвестно. Знаю только, что рука барона внезапно замерла в воздухе и он широко раскрыл глаза, словно его внезапно озарила новая мысль.

– Да, разумеется, – сказал фон Кельдветаут, – нет ничего, что нельзя было бы исправить.

– Кроме положения дел с пустыми сундуками! – вскричал дух.

– Да, но, быть может, они когда-нибудь снова наполнятся! – сказал барон.

– А сварливые жены? – огрызнулся дух.

– О, их можно утихомирить! – сказал барон.

– Тринадцать детей! – гаркнул дух.

– Не могут же все они сбиться с прямого пути, – сказал барон.

Дух явно терял терпение с бароном, вздумавшим вдруг защишать такую точку зрения, но он постарался обернуть все в шутку и заявил, что будет признателен, если тот перестанет зубоскалить.

– Но я не зубоскалю! Никогда еще я не был так далек от этого, – возразил барон.

– Что ж, рад это слышать, – с очень мрачным видом заявил дух, – ибо, отнюдь не фигурально, зубоскальство для меня смерть. Ну-ка покиньте немедленно этот мрачный мир!

– Не знаю, – сказал барон, играя ножом. – Разумеется, мир этот мрачен, но вряд ли ваш намного лучше, ибо нельзя сказать, чтобы у вас был довольный вид. И это наводит меня на мысль: какие у меня, в конце концов, гарантии, что мне будет лучше, если я уйду из этого мира? – воскликнул он, вскочив. – Я об этом и не подумал.

– Кончайте скорее! – скрежеща зубами, крикнул дух.

– Отстаньте! – сказал барон. – Больше я не буду размышлять о невзгодах, но встречу их лицом к лицу и постараюсь снова обратиться к свежему воздуху и медведям. А если это не подействует, я серьезно поговорю в баронессой и расправлюсь с фон Свилленхаузенами.

С этими словами барон упал в кресло и разразился таким громким и неудержимым хохотом, что в комнате все зазвенело.

Привидение отступило шага на два, с беспредельным ужасом взирая на барона, а когда тот перестал хохотать, схватило кол, вонзило себе в тело, испустило устрашающий вой и исчезло.

Фон Кельдветаут больше никогда его не видел. Решив незамедлительно приступить к делу, он вскоре образумил баронессу и фон Свилленхаузенов и умер много лет спустя человеком не богатым – это мне известно, – но счастливым, оставив после себя многочисленное семейство, старательно обученное под личным его надзором охоте на медведей и кабанов.

И мой совет всем людям: если случится им впасть в уныние и меланхолию от сходных причин (что постигает очень многих), пусть изучат они обе стороны вопроса, рассматривая наилучшую в увеличительное стекло, и, если когда-нибудь встанет перед ними соблазн уйти в отпуск без разрешения, пусть выкурят они сначала большую трубку и выпьют полную бутылку, а затем воспользуются похвальным примером барона из Грогзвига.

notes

Примечания

Друг (ит.).

Как дела? (ит.)

Пока! (ит.)

Образцы верных влюбленных из средневековой литературы.

Одна из девяти старейших престижных мужских привилегированных средних школ Англии; находится в Нортвуде, пригороде Лондона, основана в 1561 г.

Вокзал в Лондоне.

Какофония, которой сопровождается изгнание с позором из полка.

Одна из разновидностей бильярда.

Пер. М. Виноградовой и С. Лихачевой.

Игра слов: Bissextile по-англ. – високосный.

Английский матросский танец.

Город в графстве Стаффордшир, центр сталелитейной промышленности и производства металлических изделий.

Городок в графстве Кембридж; со времени короля Якова I (1566–1625) известен как место скачек.

Здесь упоминается эпизод из книги сказок «Тысяча и одна ночь», в котором рассказывается о скупом богаче из знатного персидского рода Бармесидов, предлагавшем нищему Шакабаку пустые блюда, красочно описывая отсутствующие яства и вина.

Панч (сокр. Пунчинелла от итал. Пульчинелла) – самый популярный персонаж английского кукольного театра (с XVII в.). Сценарий традиционного представления, в котором участвует Панч и его неизменный спутник собака Джуди, зафиксирован в книге «Панч и Джуди» (1828), принадлежащей перу литературоведа Дж. П. Коллнерса (1789–1883) и иллюстрированной Дж. Крукшенком (1792–1878).

Герой средневекового французского романа из Каролингского цикла о двух братьях, один из которых был вскормлен медведицей в лесу (Орсон), а другой (Валентин) воспитывался при дворе императора Пепина.

Злой персонаж сказки французской писательницы М.-К. д’Олнуа (1651–1705).

Имя матушки Банч – легендарной содержательницы лондонской пивной XVI в. – вошло в названия многих сборников анекдотов и шуток (XVII в.).

Герой «Приключений Филипа Кворла» (1727), приписываемых перу Э. Дорингтона.

Герои популярной английской детской книги «История Сэндфорда и Мертона» Т. Дэя (1748–1789).

Легендарная собака рыцаря Обри де Мондидье, обнаружившая убийцу своего хозяина в лесу Бонди близ Монтаржи.

Фаворитка Эдуарда IV; упоминается в ряде произведений английской литературы.

Герой бытовой драмы Дж. Лилло (1693–1739) «История Джорджа Барнуэла, или Лондонский купец» (1731).

Искаженная цитата из «Гамлета», акт II, сц. 2.

Жезл, выкрашенный по спирали красным и белым, является эмблемой цирюльника. Эта эмблема восходит ко времени, когда функции цирюльника и лекаря исполнялись одним лицом, и напоминает руку, забинтованную для кровопускания.

«Путешественник не по торговым делам», гл. 15.

Герой романа «Похождения Жиль Бласа из Сантильяны» (1735) А. Р. Лесажа (1668–1747).

Имеется в виду сказка из сборника Д. Ридли (1736–1765) «Сказки духов, или Забавные наставления Горама, сына Асмарова» (1764).

Перефразированная цитата из «Макбета» Шекспира: «…я в кровь так далеко уже зашел, что повернуть не легче, чем продолжить путь» (пер. М. Лозинского).

Старинные лекарственные средства, применявшиеся (в том числе в сочетании) как сильные слабительные.

Намек на знаменитые слова Жака из пьесы Шекспира «Как вам это понравится»: «Весь мир – театр, и люди в нем актеры, входящие, сходящие с подмостков, имеющие каждый семь ролей – семь возрастов» (пер. О. Сороки).

Маркиза.

Красавица Каролина (ит.).

Младенец (ит.).

Собор (ит.).

Церковь Благовещения (ит.).

Празднество (ит.).

Неважно (ит.).

Большой зал (ит.).

Сборник рассказов Ч. Диккенса и У. Коллинза «Праздная прогулка двух сибаристов», гл. 4.

Барклай Аллардис Роберт (1779–1854) – член общества пешеходов, преодолел 1000 миль пешком за 41 день и 16 часов и стал культовой фигурой в Англии. – Примеч. ред.

Имеется в виду призыв Гамлета к королеве: «Как маску, на себя наденьте добродетель» (Шекспир У. Гамлет. Акт III, сц. 4, пер. В. Рапопорта).

«Посмертные записки Пиквикского клуба», гл. 14.

«Посмертные записки Пиквикского клуба», гл. 49.

«Посмертные записки Пиквикского клуба», гл. 11.

«Посмертные записки Пиквикского клуба», гл. 29.

«Жизнь и приключения Николаса Никльби», гл. 6.

Нимрод – легендарный халдейский царь, имя которого стало нарицательным. В библии Нимрод назван искуснейшим охотником.

Назад к карточке книги "Комната с привидениями"