Текст книги "Комната с привидениями"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц)

И вот кто собрался под нашей гостеприимной крышей. Во-первых – чтобы поскорее отделаться от нас с сестрой – были мы двое. По жребию моей сестре досталась ее прежняя комната, а я вытянул мастера Б. Далее: с нами был наш кузен Джон Гершелл, названный так в честь великого астронома, лучше которого, как я считаю, никто никогда не управлялся с телескопом. С ним приехала его жена: очаровательное создание, на котором он женился прошлой весной. Я подумал (учитывая обстоятельства), что несколько опрометчиво было брать ее с собой, потому что кто знает, что может натворить ложная тревога в такое время, но решил все же, что ему лучше судить о своих делах, а от себя готов прибавить, что, будь она моей женой, я бы ни за что не расстался с таким прелестным и ясным личиком. Им досталась комната с часами. Альфред Старлинг, мой исключительно милый молодой друг двадцати восьми лет от роду, вытянул двойную комнату, которую прежде занимал я. Своим названием она была обязана тому, что в ней находилась еще и гардеробная с двумя огромными нелепыми окнами, которые, сколько я не подбивал под них клинья, не переставали дребезжать ни при какой погоде вне зависимости от ветра. Альфред – чрезвычайно приятный юноша, изо всех сил претендующий на звание гуляки (еще один синоним слова «бездельник», насколько я понимаю), но слишком умен и деятелен для всей этой чепухи и, безусловно, мог бы уже немало преуспеть на жизненном поприще, когда бы отец его не имел неосторожности оставить ему независимый капиталец в две сотни в год, в силу чего единственным его занятием является проживать шесть сотен. Тем не менее я все же еще надеюсь, что банк его может лопнуть или же сам он ввяжется в какую-нибудь сомнительную спекуляцию из тех, что обещают принести двести процентов прибыли. Я убежден, что, если бы только ему удалось прогореть, судьба его, считай, у него в кармане. Белинда Бейтс, закадычная подруга моей сестры, в высшей степени умная, приветливая и славная девушка, получила комнату с картинами. Белинда имеет несомненный дар к поэзии, наряду с настоящими деловыми качествами, а вдобавок еще и «подвинута» (пользуясь выражением Альфреда) на призвании Женщины, правах Женщины, обидах Женщины и всем прочем, чем Женщина с большой буквы незаслуженно обделена или же, напротив, от чего бы хотела избавиться.

– Конечно, дорогая моя, все это в высшей степени похвально и Небеса вознаградят вас за это, – шепнул я ей в первый же вечер, расставаясь с ней у двери комнаты с картинами. – Только смотрите не переусердствуйте. И при всем почтении к несомненной необходимости даровать Женщине больше радостей жизни, нежели покуда даровала ей наша цивилизация, не набрасывайтесь на злополучных мужчин – хотя, быть может, на первый взгляд все они до единого и кажутся жестокими угнетателями вашего пола, но, Белинда, поверьте мне, что они иногда тратят все свои сбережения среди жен, дочерей, сестер, матушек, тетушек и бабушек и что пьеса жизни на самом-то деле называется отнюдь не «Красная Шапочка и Серый Волк».

Однако я отклоняюсь от темы. Итак, Белинда заняла комнату с картинами, и у нас осталось всего три свободные: угловая, буфетная и садовая. Мой старый друг, Джек Гувернер, как он выражается, «подвесил койку» в угловой комнате. Я всегда считал Джека одним из лучших моряков в мире. Он уже сед, но все же не менее красив, чем четверть века назад… нет, даже, пожалуй, стал еще красивее. Это жизнерадостный, крепко сбитый и широкоплечий здоровяк с открытой улыбкой, сверкающими черными глазами и черными как смоль бровями. Я помню их в обрамлении столь же черных волос и должен сказать, что под серебристой сединой они смотрятся еще лучше. Наш Джек побывал повсюду, где развевается по ветру его знаменитый тезка, и даже в далях Средиземноморья и по ту сторону Атлантики мне доводилось встречать его старинных товарищей по кораблям, которые при случайном упоминании его имени светлели и восклицали: «Вы знакомы с Джеком Гувернером? Значит, вы знаете настоящего принца морей!» Вот он какой! Вся его внешность столь безошибочно выдает в нем военного моряка, что, доведись вам повстречать его где-нибудь в эскимосском иглу в одеянии из тюленьих шкур, у вас все равно осталась бы смутная уверенность, что он был в полной морской амуниции.

Когда-то яркие глаза Джека были устремлены на мою сестру, но случилось все же так, что он женился на другой и увез ее с собой в Южную Америку, где бедняжка умерла. Случилось это уже более десяти лет назад. Он привез с собой в дом с привидениями небольшой мешок солонины, потому что пребывает в неколебимом убеждении, будто солонина, которую он не сам выбирал, просто тухлятина. Каждый раз, когда посещает Лондон, он не забывает прихватить ее с собой. Также он вызвался привезти с собой некоего Ната Бивера, старинного своего приятеля, капитана торгового судна. Мистер Бивер, с его деревянным выражением лица и деревянной же фигурой, с виду совершенный чурбан, оказался весьма неглупым человеком с необъятным опытом в мореплавании и обширными практическими знаниями. Временами на него нападала вдруг странная нервозность – по-видимому, результат какой-то старой болезни, – но редко длилась подолгу. Ему досталась буфетная комната, а в следующей разместился мистер Андери, мой друг и поверенный, который приехал в качестве любителя «посмотреть, в чем тут дело» и который играет в вист лучше всего Адвокатского списка в красном сафьяновом переплете.

Это были счастливейшие дни моей жизни, и я надеюсь, что они были счастливейшими и для моих друзей. Джек Гувернер, человек недюжинных талантов, стал шеф-поваром и готовил нам блюда, лучше которых мне пробовать еще не доводилось, включая и бесподобные карри. Сестра моя была кондитером. Мы со Стерлингом исполняли роль кухонных мальчиков на побегушках, а при особых случаях шеф-повар привлекал мистера Бивера. У нас хватало работы и помимо домашнего хозяйства, но в доме ничто не находилось в небрежении, а между нами не было никаких ссор и размолвок, и наши совместные вечера протекали столь приятно, что у нас имелась по крайней мере одна причина не торопиться расходиться по постелям.

Первое время у нас было несколько ночных тревог. В первую же ночь ко мне постучался Джек Гувернер с диковинной корабельной лампой в руках, похожей на жабры какого-то глубоководного морского чудовища, и уведомил меня, что собирается подняться на главный клотик и снять флюгер. Ночь выдалась ненастная, и я воспротивился, но Джек обратил мое внимание на то, что скрип флюгера напоминает жалобный плач и, если его не убрать, может показаться кому-нибудь воем призраков. Так что мы в сопровождении мистера Бивера залезли на крышу, где ветер едва не сбил меня с ног, а потом Джек, лампа и замыкающий мистер Бивер вскарабкались на самый конек крыши, примерно в двух дюжинах футов над каминными трубами, и там без всякой опоры стали преспокойно отдирать флюгер, пока наконец от ветра и высоты оба не пришли в такое прекрасное расположение духа, что, казалось, никогда не слезут. На следующую ночь они вернулись туда снять колпаки над трубами, на следующую – убрать хлюпавший и булькавший водосток, потом еще выдумали что-то. И еще несколько раз оба без малейших раздумий выскакивали прямо из окон своих респектабельных спален, чтобы «исследовать что-то подозрительное в саду».

Все мы свято придерживались соглашения и ничего друг другу не рассказывали. Единственное, что мы знали, – это если какую-нибудь спальню и посещали духи, то никто от этого хуже не выглядел. Пришло Рождество, и мы устроили замечательный рождественский пир (все до единого помогали готовить пудинг), и настала Двенадцатая ночь, и запаса миндаля и изюма нам хватило бы до скончания дней, а наш пирог являл собой поистине великолепное зрелище. И вот когда все мы расселись вокруг стола у огня, я огласил условия нашего договора и вызвал первого призрака.

Призрак комнаты с часами

Мой кузен, Джон Гершелл, сперва покраснел, потом побледнел и, наконец, признался, что не может отрицать: комната его и в самом деле удостоилась посещения некого духа – женщины. В ответ на наши дружные расспросы, был ли тот дух ужасен или безобразен, кузен мой, взяв жену за руку, решительно ответил:

– Нет.

На вопрос же, видела ли этого Духа его жена, он ответил утвердительно.

– А говорил ли он с вами?

– О да!

Касательно же вопроса, что именно сказал дух, Джон виновато проговорил, что предпочел бы предоставить право ответа своей жене, поскольку та справится с этим делом не в пример лучше его. Тем не менее, сказал Джон, она заставила глаголить от имени духа именно его, а посему ему ничего не остается, кроме как приложить к тому все усилия, уповая, что в случае чего она его поправит.

– Считайте, – добавил он, наконец приготовившись начать рассказ, – что дух – это и есть моя жена, сидящая рядом с вами. Ну, слушайте: «Я осталась сиротой еще в младенчестве и воспитывалась с шестью старшими сводными сестрами. Долгое и упорное воспитание надело на меня ярмо второй, совершенно несхожей с природной, натуры, и я выросла в той же мере дитем своей старшей сестры Барбары, как и дочерью покойных родителей.

Барбара со свойственной ей непреклонной решимостью, с коей улаживала как домашние дела, так и личные свои планы, постановила, что сестры ее, все, как одна, должны выйти замуж. И столь могущественна оказалась ее одинокая, но непреклонная воля, что все, как одна, были удачно пристроены, – все, кроме меня, на которую она возлагала самые большие надежды.

Какой я выросла, можно описать в двух словах, ибо всякий живо узнает во мне широко распространенный характер. Немало сыщется на белом свете девушек вроде меня, какой я была раньше: взбалмошной кокетливой девчонкой с единственной целью в жизни – найти и очаровать подходящего жениха. Я была вполне хорошенькой, бойкой и в меру сентиментальной как раз настолько, чтобы в моем обществе было весьма приятно провести часок-другой, да и самой мне льстило любое, пусть даже самое пустячное, проявление внимания со стороны любого свободного мужчины, так что я активно добивалась этих знаков внимания. Во всей округе не нашлось бы молодого человека, с которым бы я не флиртовала. В подобных занятиях я провела семь лет и встретила свой двадцать пятый день рождения, так и не достигнув заветной цели, когда терпение Барбары истощилось и она обратилась ко мне с прямотой и недвусмысленностью, которых мы всегда старались избегать, ибо есть предметы, по поводу которых лучше хранить молчаливое взаимопонимание, чем высказываться вслух.

– Стелла, – торжественно сказала она, – тебе уже двадцать пять, а все твои сестры обзавелись своим домом задолго до этих лет, хотя ни одна из них не была столь хороша собой и одарена, как ты. Но я должна открыто предупредить тебя, что время твое на исходе, и если ты не постараешься как следует, то все наши планы рухнут. Я сумела найти ошибку, которую ты допускаешь и которую не замечала прежде. Наряду со слишком уж явным и неприкрытым кокетством, на которое молодые люди взирают всего лишь как на приятное времяпрепровождение, есть у тебя привычка вышучивать и высмеивать всякого, кто начнет смотреть на тебя хоть сколько-нибудь серьезно. Тогда как благоприятная возможность, напротив, таится именно в том моменте, когда они начинают выказывать задумчивость. Тогда и ты должна казаться смущенной и притихшей, терять былую живость и чуть ли не сторониться их, словно бы эта перемена поразила и даже напугала тебя. Легкая меланхолия действует несравненно лучше неуемной веселости, ибо если мужчина заподозрит, что ты можешь прожить без него хотя бы день, он о тебе больше и не подумает. Я могу назвать тебе с полдюжины самых выгодных партий, которые ты потеряла лишь оттого, что засмеялась в неподходящий момент. Помни, Стелла: стоит хотя бы раз ранить мужское самолюбие, и ты никогда уже не исцелишь эту рану.

Прежде чем ответить, я минуту-другую молчала – истинная моя, давно подавляемая натура, унаследованная от матери, узнать которую я не успела, пробудила в душе моей какое-то непривычное чувство.

– Барбара, – произнесла я застенчиво, – среди всех, кого я знаю, мне не встречался еще человек, которого я могла бы уважать, на которого смотрела бы снизу вверх и которого… я почти стыжусь произнести это слово… могла бы полюбить.

– Еще бы не стыдиться, – ответила Барбара сурово. – Где уж, в твоем-то возрасте влюбиться с первого взгляда, точно семнадцатилетней девочке. Но скажу коротко и ясно: ты должна выйти замуж, – и отныне нам лучше добиваться этого вместе. Так что, как только остановишь на ком-либо свой выбор, я приложу все усилия, чтобы помочь тебе, и, если тоже пустишь в ход все свои способности, мы непременно преуспеем. Все, что надо, – чтобы избранник твой жил неподалеку.

– Но мне никто не нравится, – капризно ответила я, – а с теми, кто хорошо меня знает, и пробовать нечего – все равно не выйдет. Так что, пожалуй, я атакую Мартина Фрейзера.

Барбара встретила это заявление полунасмешливым-полусердитым фырканьем.

Наш край, изобилующий рудниками и месторождениями железа, был густо заселен, и хотя в соседях у нас имелись семьи с богатой родословной и титулами, большую часть населения составляли все же семьи одного с нами положения, и это было приятное, радушное и дружное общество. Жили мы в удобных современных домах, выстроенных в разумном удалении друг от друга. Многие из этих зданий, включая и наше, были собственностью некоего слабого здоровьем престарелого джентльмена, обитавшего в фамильном особняке – последнем из сонма деревянно-кирпичных домов с остроконечными крышами, выстроенных в правление королевы Елизаветы, что еще высился над пока не обнаруженными залежами руды и каменного угля. Последние представители вымирающей сельской аристократии, мистер Фрейзер и его сын, вели жизнь сугубо замкнутую, контактов с соседями, на чье радушие и гостеприимство не могли ответить от чистого сердца, избегали. Никто не нарушал их уединения, за исключением разве что самых необходимых деловых посетителей. Старик был почти прикован к постели, а сын его, по слухам, всецело отдался занятиям наукой. Неудивительно, что Барбара засмеялась, но ее насмешки лишь поддержали и укрепили мою решимость, а сама трудность достижения цели придавала интерес, которого так недоставало всем предыдущим моим попыткам. Я упрямо продолжала спорить с Барбарой, пока не вынудила ее согласиться.

– Напиши старому мистеру Фрейзеру, – наставляла я ее, – и, даже не упоминая младшего, уведоми его, что твоя младшая сестричка изучает астрономию, а поскольку он единственный во всей округе владеет телескопом, ты будешь ему крайне признательна, если ей будет позволено в него посмотреть.

– Хотя бы одно будет тебе на пользу, – отметила Барбара, принимаясь за письмо. – Старый Фрейзер некогда был увлечен твоей матерью.

О! Стыжусь даже вспоминать, как ловко мы провернули это дельце и вырвали у мистера Фрейзера любезное приглашение „дочери его старинной приятельницы Марии Хорли“.

Холодным февральским вечером в сопровождении одной лишь служанки – ибо на Барбару приглашение не распространялось – я впервые переступила порог жилища Мартина Фрейзера.

В доме царила атмосфера глубочайшего покоя. Я вошла туда со смутным и беспокойным ощущением, будто совершаю что-то дурное, едва ли не предательство. Спутница моя осталась в вестибюле, а меня проводили к библиотеке, и тут меня вдруг одолела застенчивость, появилось желание отступиться от этой затеи, но вспомнив, как к лицу мне сегодня наряд, собралась с духом и с улыбкой переступила порог. Комната оказалась мрачной, с низким потолком и стенами, обитыми дубовыми панелями. Тяжелая антикварная мебель отбрасывала причудливые тени в свете мерцающего огня камина, возле которого вместо самого затворника, Мартина Фрейзера, которого я ожидала увидеть, стояла странная маленькая девочка, одетая по-взрослому и с манерами и самообладанием взрослой женщины.

– Рада вас видеть. Добро пожаловать, – поздоровалась она, шагнув мне навстречу и протянув руку, чтобы проводить к креслу.

Пожатие ее руки оказалось решительным и твердым, дружеским и слегка покровительственным – совсем не похожим на обычное робкое и вялое пожатие детской ручонки. Указав мне кресло перед камином, она уселась напротив меня.

Я произнесла несколько дежурных фраз, и пока девочка что-то учтиво отвечала, украдкой разглядывала ее. Огромный черный ретривер, прикрытый складками свободного длинного платья девочки, неподвижно растянулся у ее ног. На хрупких чертах лежала печать спокойствия, даже легкой печали; впечатление это усиливалось из-за ее привычки прикрывать глаза – привычки, которая редко встречается у детей и придает им некоторое высокомерие. Казалось, будто она погружена в глубокую внутреннюю беседу сама с собой – беседу, внешне не выражавшуюся ни словом, ни взглядом. Это безмолвное, похожее на маленькую колдунью существо начало даже пугать меня, и я обрадовалась, когда дверь отворилась, и вошел сам объект моей охоты. Я с любопытством взглянула на него, ибо успела уже опомниться от ощущения, будто совершаю предательство, и меня забавляла мысль, что он ни сном ни духом не ведает о наших планах. А поскольку молодой человек этот не менее боялся быть пойманным, чем я желала его поймать, борьба обещала стать увлекательнейшим занятием, тем более что Мартин Фрейзер ничего не смыслил в женских уловках. Я вспомнила, что каштановые локоны обрамляют мое лицо прелестными прядями, а темно-голубые глаза считаются на диво выразительными, и смело встретила его взгляд. Однако он обратился ко мне с серьезной рассеянностью и вежливым безразличием, не обращая внимания на мои чары, и я с содроганием осознала, что мои познания в астрономии ограничиваются обрывочными сведениями, почерпнутыми в школе из „Вопросника Мэнгналла“.

Суровый отшельник сей произнес:

– Мой отец, мистер Фрейзер, почти не выходит из своей комнаты, но жаждет удостоиться вашего посещения. На меня же возложена честь показать вам в телескоп все, что захотите увидеть. Сейчас я настрою его, а вы не будете ли столь любезны тем временем побеседовать немного с моим отцом? Люси Фрейзер проводит вас.

Девочка поднялась и, опять крепко взяв меня за руку, отвела в кабинет старого джентльмена.

– Вы так похожи на свою матушку, дитя мое, – вздохнул старик, вдоволь наглядевшись на меня, – и лицо, и глаза… Ну ничего общего с вашей сестрой Барбарой. А почему вы получили столь необычное имя – Стелла?

– Отец назвал меня так в честь любимой беговой лошади, – ответила я в первый раз без стеснения.

– Вполне в его духе! – засмеялся старый джентльмен. – Я отлично помню эту лошадку. Я ведь знал вашего отца не хуже, чем знаю своего сына Мартина. А вы уже видели его, дорогая? Ну да, разумеется. А это моя внучка Люси, последний обломок древнего здания, ведь сын мой не женат, вот мы и удочерили ее и признали нашей наследницей. Она навсегда сохранит свое девичье имя и станет родоначальницей новой ветви Фрейзеров.

Девочка стояла, меланхолически потупив взор, точно поникнув под гнетом возложенных на нее забот и ответственности. Старый джентльмен продолжал занимать меня непринужденной беседой, пока по дому не разнесся звучный голос органа.

– Дядя готов принять нас, – пояснила мне девочка.

У двери библиотеки я легонько придержала Люси Фрейзер за плечо, и мы чуть помедлили, слушая дивную и вольную песнь органа. Никогда прежде мне не доводилось слышать ничего подобного: средь бурного, вздымающегося рокота, подобного непрестанному гулу могучих морских валов, время от времени раздавались какие-то жалобные, высокие ноты, пронзавшие меня невыразимой тоской.

И когда музыка смолкла, я предстала перед Мартином Фрейзером, молчаливая и подавленная.

Телескоп был установлен на дальнем конце террасы так, чтобы дом не загораживал нам вид на небо; туда-то и провел нас с Люси астроном. Мы оказались на самой высокой точке незаметно повышающегося плоскогорья, откуда было видно окрестности на двадцать-сорок миль окрест. Над нами раскинулся бескрайний купол небес, безбрежный океан, о котором живущие средь домов и гор имеют лишь смутное представление. Гроздья мерцающих звезд, темная, непроглядная ночь и незнакомые голоса моих спутников усугубляли охвативший меня благоговейный трепет, и, стоя между ними, я посерьезнела и столь же углубилась в себя, как и они. Я напрочь позабыла обо всем, кроме необъятного величия открывшейся мне Вселенной и божественного парада планет в поле зрения телескопа. Какой благодатный восторг и восхищение снизошли на меня! Какие потоки мыслей волна за волной омывали мой разум! И какой же незначительной казалась я себе перед этой бескрайностью миров!

Потом я спросила с детской робостью, ибо все притворство покинуло меня, нельзя ли прийти еще разок.

Мистер Фрейзер зорко и проницательно взглянул в мои вскинутые в мольбе глаза. Я думала лишь о звездах, и потому не дрогнула под его взором. И вот его твердо сжатые губы расплылись в радостной и чистосердечной улыбке:

– Мы всегда будем рады видеть вас.

Барбара сидела дома, поджидая меня, и уже собралась сделать какое-то мирское, суетное замечание, но я опередила ее:

– Ни слова, Барбара, ни единого вопроса, а не то я больше никогда не приближусь к „Остролистам“.

„Остролисты“ – так называлась усадьба Фрейзеров.

Не стану вдаваться в подробности, но я сделалась частой гостьей в усадьбе.

Мне думается, что я ворвалась в тусклую размеренную жизнь обоих Фрейзеров и маленькой Люси, точно луч света, пробившийся сквозь нависшие над ними тучи. Я принесла им радость и веселье, и потому очень скоро стала дорога и необходима всем троим. Но что до меня самой, то во мне произошли величайшие и почти невероятные изменения. Раньше я была кокетливой, самолюбивой и бездушной девчонкой, но торжественные и серьезные занятия, увлекшие меня поначалу, и новые, сменившие их, пробудили меня от духовной пустоты к полнокровной духовной жизни. Я начисто забыла о былых планах, ибо в первое же мгновение поняла, что Мартин Фрейзер далек от меня и холоден, словно Полярная звезда. Я стала для него всего лишь старательной и ненасытной до знаний ученицей, а он мне – только суровым и требовательным учителем, вызывавшим лишь самое глубокое почтение. Каждый раз, когда я переступала порог его тихого дома, вся суетность и легкомысленность моей натуры слетали с души, точно ненужная шелуха, и я входила в старинный особняк, как в храм, преисполнившись простоты и смирения.

Так пролетело счастливое лето, подкралась осень, и за все восемь месяцев, на протяжении которых я постоянно посещала Фрейзеров, я ни словом, ни взглядом, ни тоном ни разу не солгала им.

Мы с Люси Фрейзер уже давно предвкушали лунное затмение, которое должно было произойти в начале октября. Вечером долгожданного дня, едва пали сумерки, я в одиночестве вышла из дому, размышляя о предстоящей радости наблюдения, как вдруг, приближаясь к „Остролистам“, повстречала одного из тех молодых людей, с которыми некогда флиртовала.

– Добрый вечер, Стелла! – воскликнул он фамильярно. – Давненько тебя не видел. А ты, должно быть, охотишься на новую дичь, но не слишком ли высоко метишь на сей раз? Что ж, тебе опять повезло: если с Мартином Фрейзером вдруг ничего не выйдет, то у тебя всегда в запасе есть Джордж Йорк. Он как раз вернулся из Австралии с недурным состояньицем и сгорает от желания напомнить тебе кое-какие из тех нежностей, которыми вы обменивались до его отъезда. Вчера после обеда в „Короне“ он показывал нам твой локон.

Я выслушала эту речь с внешним спокойствием, однако меня глодало сознание собственного падения, и, поспешив укрыться в своем святилище, я отыскала маленькую Люси Фрейзер.

– Сегодня я поступила дурно, – сообщила она. – Солгала. Наверное, следует рассказать это вам, чтобы не считали меня совсем хорошей, но только мне все равно хочется, чтобы вы любили меня как прежде. Я солгала не на словах, а делом.

Опершись головкой о тоненькие руки, Люси прикрыла глаза, молча погрузившись в себя, потом продолжила, на мгновение подняв взгляд и покраснев, точно взрослая девушка:

– Дядя говорит, что женщины, наверное, не такие правдивые, как мужчины.

Они не могут ничего сделать силой, вот и добиваются своего изворотливостью, живут нечестно, обманывают сами себя, порой даже обманывают просто ради забавы. Он прочел как-то одно стихотворение. Пока я его не очень-то понимаю, но пойму когда-нибудь потом:

…С собою будь честна,

И неизбежно, как за ночью день,

Мужчинам лгать уже не сможешь ты.

Я стояла перед девочкой, смущенная и безгласная, слушая ее с пылающими щеками.

– Дедушка показал мне стих из Библии, который мне неясен. Слушайте: „И нашел я, что горче смерти женщина, потому что она – сеть, и сердце ее – силки, руки ее – оковы; добрый перед Богом спасется от нее, а грешник уловлен будет ею“.

Я спрятала лицо в ладонях, хотя никто на меня не смотрел: Люси Фрейзер прикрыла глаза трепещущими веками. И так я стояла, презирая и осуждая сама себя, пока на плечо мне не легла чья-то рука и голос Мартина Фрейзера не произнес:

– Затмение, Стелла!

Я вздрогнула: впервые он назвал меня по имени, – но в следующий миг оказалось, что Люси Фрейзер не сопровождает нас на террасу, и душа моя окончательно пришла в смятение. И когда Мартин Фрейзер склонился ко мне проверить, правильно ли наведен телескоп, я отшатнулась от него.

– Что это значит, Стелла? – воскликнул он, увидев, что я разразилась слезами. – Можно мне поговорить с вами, пока есть еще время, пока вы не покинули нас? Привязалось ли ваше сердце к нам столь же сильно, как наши сердца привязались к вам? Столь сильно, что мы не смеем и думать, каким пустым станет наш дом, когда вы уйдете из него? До встречи с вами мы не жили, не ведали, что такое жизнь. Вы – наша жизнь и наше исцеление. Я наблюдал за вами так, как прежде не изучал ни одну женщину, и не нашел в вас ни единого изъяна, о, моя жемчужина, бесценное мое сокровище, звезда моя. Доселе женщина и обман были связаны для меня неразрывно, но ваше невинное сердце – обитель самой истины. Я знаю, что в вашей прелестной головке до сих пор не мелькало подобной мысли, и потому горячность моя вас пугает, но скажите откровенно: могли бы вы полюбить меня?

Он заключил меня в объятия, голова моя покоилась на его груди, и я слышала его бешено бьющееся сердце. Исчезла, растаяла былая суровость и отстраненность: Мартин предлагал мне немеркнущее богатство любви, не растраченной на мимолетные увлечения. Успех мой был полным. С какой радостью я осталась бы в его объятиях до тех пор, пока мое молчание не стало бы красноречивее любых слов! Но в памяти моей возникло лицо Барбары, а в ушах еще звенели слова Люси Фрейзер. Черная тень, вгрызавшаяся в самое сердце луны, казалось, остановила свой ход. Бездонное небо смотрело на нас глазами торжественных звезд. Шорох листвы затих, и душистый осенний ветерок на миг улегся; облако неподкупных свидетельств эхом вторило крику моей пробудившейся совести. Опечаленная, раздавленная стыдом, я отстранилась от Мартина и сказала:

– Мартин Фрейзер, ваши слова заставляют меня открыть вам правду. Я – самая лживая из всех женщин, каких вам доводилось встречать. Я пришла сюда с одной-единственной твердой целью: очаровать вас, и доведись вам хоть однажды попасть в круг моих знакомых, вы услышали бы обо мне лишь как о бессердечной и легкомысленной кокетке. Я не смею принести свою ложь к вашему очагу и отравить ваше сердце смертельной горечью. Не говорите же со мной сейчас, наберитесь терпения – я сама напишу вам!

Он хотел удержать меня, но я отшатнулась и, стремглав промчавшись по аллее, покинула свой Эдем, унося в сердце вечный позор. Затмение вошло в полную силу, и, объятая страхом перед темнотой и душевным смятением, вся дрожа и всхлипывая, я остановилась под шелестящими тополями.

Мне хотелось лишь одного: поскорее укрыться в своей комнате, – но по пути я повстречала Барбару.

– Что с тобой стряслось? – спросила она, устремив на меня вопросительный взгляд холодных глаз.

– Ничего, – ответила я. – Просто надоела астрономия. Я больше не пойду в „Остролисты“. Все равно никакого толка.

– А я что говорила, – отозвалась она. – И все же, чтобы довести дело до развязки, пошлю-ка я, пожалуй, мистеру Фрейзеру записку, что мы уезжаем под Рождество. Так значит, ты поняла наконец, что это все пустая трата времени?

– Еще как поняла, – пробормотала я и пошла в свою комнату, чтобы на протяжении долгих мучительных часов этой ночи на собственном горьком опыте познать, что такое отчаяние и безнадежность.

Назавтра я послала Мартину Фрейзеру письмо, где в каждом слове звучала святая истина, кроме того лишь, что, обманывая саму себя и даже в глубинах полнейшего самоуничижения цепляясь за остатки ложной гордости, я сообщила ему, что не люблю и никогда не любила его.

Первым, на чем останавливался мой взгляд каждое безрадостное утро, были высокие тополя, качавшиеся вокруг его дома и без устали махавшие мне ветвями, словно приглашая зайти, а последним, что видела вечером, был ровный свет в окошке его библиотеки, сиявший сквозь деревья, точно звезда, одетая лавровым венцом. Но я знала, что самого его я более никогда не увижу, ибо письмо мое было слишком недвусмысленным, чтобы питать еще какую бы то ни было надежду, а попытаться словно бы невзначай встретить его на прогулке мне помешал бы стыд. Все, что мне оставалось, – это вернуться к прежней жизни, если только моя измученная и алчущая душа могла обрести утешение среди той шелухи, что прежде составляла ее смысл.

Джордж Йорк снова принялся ухаживать за мной, предлагая мне богатство превыше самых честолюбивых наших ожиданий. Это было тяжкое искушение, ведь предо мной простиралась монотонная и постылая жизнь вдвоем с Барбарой и одинокая старость. Так почему я не могла жить, как тысячи женщин, вовсе не таких уж несчастных в браке? Но на память мне пришли строки одной из книг Мартина: „Отнюдь не всегда долг наш состоит в том, чтобы вступить в брак, но он всегда в том, чтобы жить согласно истине и не гнаться за призрачным счастьем ценой чести, не спасаться от безбрачия ложью“, – засим я укрепилась духом, приготовившись не дрогнув встретить унылый и безрадостный удел, и отвергла предложение.

Барбара пришла в совершенную ярость, и жизнь наша сделалась воистину невыносимой, пока она не приняла приглашение провести Рождество у одной из ее сестер, а я тем временем осталась дома со своей старой нянюшкой приглядеть за вывозом мебели. Мне не хотелось покидать наше старое жилище до последней минуты, и я рада была встретить Рождество одна в опустевшем доме, чтобы здесь, в одиночестве, мысленно собрать воедино все связанные с ним воспоминания перед тем, как уехать в неведомые края. И вот рождественским вечером я рассеянно бродила по пустым комнатам – пустым, но не более заброшенным, чем мое сердце, из которого были с корнем вырваны все старые воспоминания и новая, но самая глубокая привязанность, – пока машинально не остановилась перед окном, откуда часто смотрела на „Остролисты“.