Текст книги "Комната с привидениями"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 32 страниц)

Жалкий, бессмысленный вид, с каким старик, повторяя эти слова, откусывал и выплевывал листочки остролиста; холодный, бесчувственный взгляд, которым смотрел на него в эти минуты младший сын, так неузнаваемо переменившийся; непоколебимое равнодушие, с каким старший сын перед смертью закостенел в грехе, – ничего этого Редлоу больше уже не видел, ибо оторвался наконец от того места, к которому словно приросли его ноги, и выбежал из дома.

Его провожатый выполз из своего убежища и, когда он дошел до арок виадука, уже ждал его.

– Назад к той женщине? – спросил он.

– Да, – ответил Редлоу. – Прямой дорогой к ней, и поскорее.

Сначала мальчик шел впереди, но этот обратный путь больше походил на бегство, и вскоре ему уже еле-еле удавалось, семеня маленькими босыми ногами, не отставать от широко шагавшего Редлоу. Шарахаясь от каждого встречного, плотно завернувшись в плащ и придерживая его так, как будто даже мимолетное прикосновение к его одежде грозило каждого отравить смертоносным ядом, Ученый шел все вперед и ни разу не замедлил шаг, пока они не оказались у той самой двери, откуда пустились в путь. Редлоу отпер ее своим ключом, вошел и в сопровождении мальчика поспешил по темным коридорам и переходам к себе.

Мальчик следил за каждым его движением, и, когда Редлоу, заперев дверь, оглянулся, тотчас отступил, так что между ними оказался стол.

– Лучше не тронь! – сказал он. – Ты меня зачем сюда привел? Чтоб отнять деньги?

Редлоу швырнул ему еще несколько шиллингов. Мальчик кинулся на них, словно хотел своим телом заслонить монеты от Редлоу, чтобы тот, соблазнившись их блеском, не вздумал их отобрать, и только когда ученый опустился в кресло возле своей лампы и закрыл лицо руками, стал торопливо, крадучись подбирать деньги. Покончив с этим, он тихонько подполз ближе к камину, уселся в стоявшее там просторное кресло, вытащил из-за пазухи какие-то корки и огрызки и принялся жевать, глядя широко раскрытыми глазами в огонь и то и дело косясь на монеты, которые сжимал в горсти.

– И больше у меня никого не осталось на свете! – сказал себе Редлоу, глядя на мальчика со все возрастающим страхом и отвращением.

Сколько времени прошло, прежде чем он оторвался от созерцания этого странного существа, внушавшего ему такой ужас: полчаса или, может быть, почти вся ночь, – он не знал, но мальчик вдруг нарушил глубокую тишину, царившую в комнате. Подняв голову, к чему-то прислушался, потом вскочил и бросился к двери с криком:

– Вот она идет!

Ученый перехватил его на бегу, и тут в дверь постучали.

– Пусти меня к ней, слышишь? – сказал мальчик.

– Не сейчас, – возразил ученый. – Сиди здесь. Сейчас никто не должен ни входить сюда, ни выходить. Кто там?

– Это я, сэр, – откликнулась Милли. – Пожалуйста, откройте.

– Нет! – сказал он. – Ни за что!

– Мистер Редлоу, мистер Редлоу! Пожалуйста, сэр, откройте!

– Что случилось? – спросил он, удерживая мальчика.

– Вы видели того несчастного, сэр, ему стало хуже, и что я ни говорю, он упорствует в своем ужасном ослеплении. Отец Уильяма вдруг впал в детство. И самого Уильяма не узнать. Видно, уж очень неожиданно на него все это обрушилось; я и понять не могу, что с ним: он на себя не похож. Ох, мистер Редлоу, бога ради, помогите, посоветуйте, что мне делать!

– Нет! Нет! Нет! – ответил Ученый.

– Мистер Редлоу, милый! Умоляю вас! Джордж что-то говорил во сне про какого-то человека, которого вы там видели. Он боится, что этот человек покончит с собой.

– Пусть лучше покончит с собой, чем приблизится ко мне!

– Джордж в бреду говорил, что вы знаете этого человека, что он когда-то был вам другом, только очень давно; он разорился; и он отец того студента (быть беде, чует мое сердце!), того молодого джентльмена, который был болен. Что же делать? Где его отыскать? Как его спасти? Мистер Редлоу, ради бога, посоветуйте! Помогите, умоляю вас!

Редлоу слушал, все время удерживая мальчика, который как безумный рвался к двери.

– Призраки! Духи, карающие за нечестивые мысли! – воскликнул Редлоу, в смертной тоске озираясь по сторонам. – Услышьте меня! Я знаю, во мраке моей души мерцает искра раскаяния, дайте же ей разгореться, чтобы я увидел, как велико мое несчастье. Долгие годы я объяснял ученикам, что в материальном мире нет ничего лишнего; ни единый шаг, ни единый атом в этом чудесном здании не пропадает незамеченным, но, исчезнув, оставляет пробел в необъятной Вселенной. Теперь я знаю, что таков же закон человеческих воспоминаний о добре и зле, о радости и скорби. Сжальтесь же надо мной! Снимите с меня заклятие!

Никакого ответа, лишь голос Милли повторяет:

– Помогите, помогите мне, откройте! – да мальчик рвется у него из рук.

– Тень моя! Дух, посещавший меня в самые тяжкие, самые беспросветные часы! – в отчаянии вскричал Редлоу. – Вернись и терзай меня днем и ночью, но только возьми обратно свой дар! А если он должен остаться при мне, лиши меня страшной власти наделять им других. Уничтожь зло, содеянное мной. Пусть я останусь во мраке, но верни свет тем, у кого я его отнял. Я ведь с первой минуты щадил эту женщину, и отныне я не выйду отсюда. Я умру здесь, и некому будет протянуть мне руку помощи: ни души не будет со мной, кроме этого дикаря, которому неопасна моя близость, – так услышь же меня!

И опять не было никакого ответа, только мальчик по-прежнему рвался из рук Редлоу да за дверью все громче, все отчаяннее звала Милли:

– Помогите! Откройте мне! Когда-то он был вам другом. Как найти его, как его спасти? Все так переменились, мне больше не у кого искать помощи, умоляю вас, умоляю, откройте!

Глава 3. Дар возвращен

Темная ночь все еще стояла над миром. На равнинах, с горных вершин, с палубы кораблей, затерявшихся в морском просторе, можно было далеко на горизонте различить бледную полоску, которая обещала, что когда-нибудь настанет рассвет, но обещание это было еще далеким и смутным, и луна с трудом пробивалась сквозь ночные облака.

И подобно тому как ночные облака, проносившиеся между небом и землей, закрывали луну и окутывали землю мраком, все сгущаясь и нагоняя друг друга, проносились тени в мозгу Редлоу, помрачая его разум. Как тени ночных облаков, капризны и неверны были сменяющие друг друга мгновенные озарения и минуты забытья, и как ночные облака все снова заслоняли пробившийся на мгновение лунный свет, так и в его сознании после краткой случайной вспышки тьма становилась еще непрогляднее.

Глубокая, торжественная тишина стояла над громадой старинного здания, и его стены, углы, башенки то таинственно чернели среди снегов, то исчезали, сливаясь с окружающей тьмой, смотря по тому, показывалась или вновь скрывалась за тучами луна. А в комнате ученого, в слабом свете угасавшей лампы, все было смутным и сумрачным: после того как голос за дверью умолк и стук прекратился, тут воцарилось гробовое молчание – лишь изредка в камине, среди седеющей золы, слышался едва различимый звук, словно последний вздох умирающего огня. Перед камином на полу крепким сном спал мальчик. Ученый неподвижно сидел в кресле: с той минуты, как умолк зов за дверью, он не шевельнулся, точно обращенный в камень.

И вот снова зазвучали рождественские напевы, которые он уже слышал раньше. Сначала он слушал так же равнодушно, как тогда на кладбище, но мелодия все звучала: тихая, нежная, задумчивая, она плыла в ночном воздухе, и вскоре ученый поднялся и простер к ней руки, точно это приближался друг – кто-то, кого он мог наконец обнять, не причинив зла. Лицо его стало не таким напряженным и недоумевающим, легкая дрожь прошла по телу, и вот слезы выступили на глазах. Он низко опустил голову и закрыл лицо руками.

Память о скорби, обидах и страданиях не возвратилась к нему: он знал, что ее уже не вернуть, ни секунды не верил и не надеялся, что она вновь оживет, – но что-то беззвучно затрепетало в глубине его существа, и теперь он снова мог взволноваться тем, что таила в себе далекая музыка. Пусть она лишь скорбно говорила ему о том, какое бесценное сокровище он утратил, и за это он горячо возблагодарил Небеса.

Последняя нота замерла в воздухе, и Редлоу поднял голову, прислушиваясь к еле уловимым отзвукам. Напротив него, так близко, что их разделяло только скорчившееся на полу тело спящего мальчика, стоял призрак, недвижный и безмолвный, и смотрел на него в упор.

Как и прежде, он был ужасен, но не столь беспощадно грозен и суров – так показалось ученому, и робкая надежда пробудилась в нем, когда, дрожа, смотрел в лицо духа. На этот раз дух явился не один: призрачная рука его держала другую руку.

И чью же? Кто стоял рядом с призраком: была ли то сама Милли или только ее тень и подобие? Как всегда, она тихо склонила голову и, казалось, с жалостью посмотрела на спящего ребенка. Сияние озаряло ее лицо, но призрак, стоя с ней рядом, оставался по-прежнему темным, лишенным красок.

– Дух! – сказал ученый, вновь охваченный тревогой. – Никогда я не упорствовал и не был самонадеян, если это касалось ее. Только не приводи ее сюда! Пощади!

– Это всего лишь тень, – ответило видение. – При первом свете утра отыщи ту, чей образ сейчас пред тобой.

– Неужели рок бесповоротно осудил меня на это? – вскрикнул ученый.

– Да, – подтвердило видение.

– Погубить ее спокойствие и доброту? Сделать ее такой же, как я сам? Как те, другие?

– Я сказал: отыщи ее, – возразил призрак. – Больше я ничего не говорил.

– Но ответь, – воскликнул Редлоу, цепляясь за надежду, которая словно бы скрывалась в этих словах, – могу ли я исправить то зло, что причинил?

– Нет, – ответил дух.

– Я не прошу исцеления для себя, – сказал Редлоу. – От чего отказался – я отказался по своей воле, и моя утрата только справедлива. Но для тех, кого я наделил роковым даром; кто никогда его не искал; на кого нежданно-негаданно обрушилось проклятие, о котором они и не подозревали, и не в их власти было его избегнуть, – неужели же я не могу ничего сделать для этих несчастных?

– Ничего, – ответил призрак.

– Если так, не может ли кто-нибудь другой помочь им?

Застыв подобно изваянию, призрак некоторое время не спускал с него глаз, потом вдруг повернулся и посмотрел на тень, стоявшую рядом.

– Она поможет? – воскликнул Редлоу, тоже глядя на образ Милли.

Призрак выпустил наконец руку тени и тихо поднял свою, словно отпуская Милли на волю. И она, не шевелясь, не меняя позы, начала медленно отступать или, может быть, таять в воздухе.

– Постой! – крикнул Редлоу с волнением, которое он бессилен был выразить словами. – Помедли хоть минуту! Сжалься! Я знаю, что-то переменилось во мне вот только сейчас, когда в ночи звучала музыка. Скажи, быть может, ей мой пагубный дар больше не опасен? Можно ли мне приблизиться к ней без страха? О, пусть она подаст мне знак, что для меня еще есть надежда!

Призрак по-прежнему смотрел не на Редлоу, а на тень, и ничего не ответил.

– Скажи одно – знает ли она, что отныне в ее власти исправить зло, которое я причинил людям?

– Нет, – ответил призрак.

– Но, быть может, ей дана такая власть, хоть она этого и не знает?

– Отыщи ее, – повторил призрак.

И тень медленно исчезла.

И снова они стояли лицом к лицу и смотрели друг на друга тем же страшным, неотступным взглядом, как в час, когда Редлоу принял роковой дар, а между ними на полу, у ног призрака, по-прежнему лежал спящий мальчик.

– Грозный наставник, – промолвил ученый, с мольбой опускаясь на колени, – ты, которым я был отвергнут, но который вновь посетил меня (и я готов поверить, что в этом новом появлении и в твоих смягчившихся чертах мне блеснула искра надежды), я буду повиноваться, ни о чем не спрашивая, лишь бы вопль, вырвавшийся из глубины моего измученного сердца, был услышан, лишь бы спасены были те, кого я погубил и кому ни один человек помочь уже не в силах. Но есть еще одно…

– Ты говоришь об этом существе, – прервало видение и указало на распростертого у его ног мальчика.

– Да, – отвечал ученый. – Ты знаешь, о чем я хочу спросить. Почему этот ребенок один не пострадал от моей близости и почему, почему открывал я в его мыслях страшное сходство с моими собственными мыслями?

– Это, – сказало видение, вновь указывая на спящего, – совершенный пример того, чем становится человек, лишенный всех тех воспоминаний, от которых отказался ты. В памяти его нет ни единого смягчающего душу следа скорби, обиды или страданий, ибо этот несчастный, с самого рождения брошенный на произвол судьбы, живет хуже зверя и никогда иной жизни не знал, ни разу человеческое участие, человеческое чувство не заронило зерна подобных воспоминаний в его ожесточенное сердце. Все в этом заброшенном создании – мертвая, бесплодная пустыня. И все в человеке, лишенном того, от чего по доброй воле отказался ты, – такая же мертвая, бесплодная пустыня. Горе такому человеку! И стократ горе стране, где есть сотни и тысячи чудовищ, подобных этому.

И Редлоу содрогнулся, охваченный ужасом.

– Каждый из них, – сказало видение, – каждый до последнего сеятель, и урожай суждено собрать всему роду человеческому. Каждое зернышко зла, сокрытое в этом мальчике, даст всходы разрушения, и они будут сжаты, собраны в житницы и снова посеяны всюду в мире, и столь распространится порок, что человечество достойно будет нового Потопа. Равнодушно взирать хотя бы на одного подобного ему – преступнее, нежели молча терпеть наглые, безнаказанные убийства на улице среди бела дня.

Видение устремило взор на спящего мальчика. И Редлоу тоже с неведомым дотоле волнением посмотрел на него.

– Каждый отец, мимо которого днем ли, в ночных ли своих блужданиях проходят незамеченными подобные существа; каждая мать среди любящих матерей этой земли, бедная или богатая; каждый, кто вышел из детского возраста, будь то мужчина или женщина, – каждый в какой-то мере в ответе за это чудовище, на каждом лежит тяжкая вина. Нет такой страны в мире, на которую не навлекло бы оно проклятия. Нет на свете такой веры, которой бы оно не опровергало самым своим существованием; нет на свете такого народа, который бы оно не покрыло позором.

Ученый стиснул руки и, трепеща от страха и сострадания, перевел взгляд со спящего на видение, которое стояло над мальчиком, сурово указывая на него.

– Вот пред тобой, – продолжил призрак, – законченный образец того, чем пожелал стать ты. Твое тлетворное влияние здесь бессильно, ибо из груди этого ребенка тебе нечего изгнать. Его мысли страшно схожи с твоими, ибо ты пал так же противоестественно низко, как низок он. Он – порождение людского равнодушия; ты – порождение людской самонадеянности. И там и здесь отвергнут благодетельный замысел Провидения – и с противоположных полюсов нематериального мира оба вы пришли к одному и тому же.

Ученый склонился к мальчику и с тем же состраданием, какое испытывал к самому себе, укрыл спящего и уже не отстранялся от него более с отвращением или холодным равнодушием.

Но вот вдалеке просветлел горизонт, тьма рассеялась, в пламенном великолепии взошло солнце – и коньки крыш и трубы старинного здания засверкали в прозрачном утреннем воздухе, и дым и пар над городом стали точно золотое облако. Даже старые солнечные часы в глухом и темном углу, где ветер всегда кружил и свистал с непостижимым для ветра постоянством, стряхнули рыхлый снег, осыпавший за ночь их тусклый, унылый лик, и весело поглядывали на завивающиеся вокруг белые тонкие вихорьки. Надо думать, что утро как-то ощупью, вслепую проникло и в заброшенные, холодные и сырые подвалы с низкими нормандскими сводами, наполовину ушедшими в землю; что пробудило ленивые соки в ползучих растениях, вяло цеплявшихся за стены, – и в этом удивительном хрупком мирке тоже встрепенулось медлительное жизненное начало, таинственным образом ощутив наступление дня.

Семейство Тетерби было уже на ногах и не теряло времени зря. Мистер Тетерби снял ставни с окна своей лавчонки и одно за другим открыл ее сокровища взорам населения «Иерусалима», столь равнодушного ко всем этим соблазнам. Адольф-младший давным-давно ушел из дома и предлагал читателям уже не «Утренний листок», а «Утренний блисток». Пятеро младших Тетерби, чьи десять круглых глаз успели покраснеть от попавшего в них мыла и от растирания кулаками, претерпевали в кухне все муки умывания холодной водой под бдительным взором миссис Тетерби. Джонни, уже покончивший со своим туалетом (ему никогда не удавалось умыться спокойно, ибо его подгоняли и поторапливали всякий раз, как Молох бывал настроен требовательно и непримиримо, а так бывало всегда), бродил взад и вперед у входа в лавку, больше обычного изнемогая под тяжестью своей ноши: к весу самого Молоха прибавился еще немалый вес различных вязанных из шерсти приспособлений для защиты от холода, образовавших вместе с капором и голубыми гетрами единую непроницаемую броню.

У этого дитяти была одна особенность: вечно у него резались зубки. То ли они никогда до конца не прорезались, то ли, прорезавшись, вновь исчезали – неизвестно; во всяком случае, если верить миссис Тетерби, их резалось столько, что хватило бы на вывеску трактира «Бык и волчья пасть», поэтому у талии Молоха (которая находилась непосредственно под подбородком) постоянно болталось костяное кольцо, такое огромное, что могло бы сойти за четки недавно постригшейся монахини. Однако, когда требовалось унять зуд в чесавшихся деснах, младенцу позволяли тащить в рот самые разнообразные предметы: рукоятки ножей, набалдашники тростей, ручки зонтов, пальцы всех членов семейства (и в первую очередь Джонни), терку для мускатных орехов, хлебные корки, ручки дверей и прохладную круглую головку кочерги – то есть самые обычные инструменты, без разбора употреблявшиеся для успокоения дитяти. Трудно учесть, сколько электричества добывалось за неделю из его десен путем непрестанного трения, и все же миссис Тетерби неизменно повторяла: «Вот прорежется зубок, и тогда наша крошка снова придет в себя». Но зуб так и не прорезывался на свет Божий, и крошка по-прежнему пребывала где-то вне себя.

Нрав маленьких Тетерби за последние несколько часов претерпел прискорбные изменения. Мистер и миссис Тетерби и те переменились не так сильно, как их отпрыски. Всегда это был бескорыстный, доброжелательный и послушный народец, который безропотно и даже великодушно сносил лишения (а лишены они были многого) и радовался, точно пиршеству, самой скромной и скудной трапезе. Теперь же споры разгорались не только из-за мыла и воды, но и по поводу завтрака, который еще и на стол-то не был подан. Каждый маленький Тетерби кидался с кулаками на всех остальных маленьких Тетерби, и даже Джонни – многотерпеливый, кроткий и преданный Джонни – поднял руку на Молоха! Да-да! Миссис Тетерби, по чистой случайности подойдя к двери, увидела, как он коварно выбрал в вязаной броне местечко поуязвимее и шлепнул драгоценное дитя!

В мгновение ока миссис Тетерби за шиворот втащила его в дом и с лихвой отплатила ему за это неслыханное кощунство.

– Ах ты, бессердечное чудовище! – воскликнула она. – Да как у тебя хватило духу?

– А чего у нее зубы никак не прорежутся? – возвысил голос юный мятежник. – Надоело до смерти. Попробовала бы ты сама с ней понянчиться!

– И попробую, сэр! – сказала мать, отбирая у Джонни его опозоренную ношу.

– Вот и попробуй! – повторил Джонни. – Не больно тебе это понравится. На моем месте ты бы давно пошла в солдаты. Я непременно пойду. В армии по крайности нет грудных младенцев.

Мистер Тетерби, явившийся на место происшествия, не стал карать мятежника, а только потер себе подбородок – видно, такая неожиданная точка зрения на профессию военного заставила его призадуматься.

– Если его не наказать, мне самой впору пойти в солдаты, – сказала миссис Тетерби, глядя на мужа. – Тут у меня ни минуты покоя нет. Я просто раба, да-да, чернокожая раба из Виргинии.

Это преувеличение, вероятно, было навеяно смутными воспоминаниями, связанными с неудачной попыткой фирмы Тетерби по части торговли виргинским табаком.

– Круглый год у меня ни отдыха, ни удовольствия! Ах, чтоб тебя Бог любил! – перебила сама себя миссис Тетерби, так сердито встряхивая младенца, что это плохо вязалось со столь благочестивым пожеланием. – Да что с ней сегодня такое?

Не в силах этого понять и не достигнув ясности путем встряхивания младенца, миссис Тетерби уложила его в люльку, села подле, скрестила руки и принялась гневно качать ногой.

– Что ты стоишь, Дольф? – сказала она мужу. – Неужто тебе нечего делать?

– Ничего я не желаю делать, – ответил мистер Тетерби.

– А я, уж наверно, не желаю, – сказала миссис Тетерби.

– А я и под присягой покажу, что не желаю, – сказал мистер Тетерби.

В эту минуту завязалось сражение между Джонни и пятью его младшими братьями: накрывая стол к завтраку, они стали отнимать друг у друга хлеб, и теперь щедро отвешивали один другому тумаки: самый маленький, с удивительной для столь юного возраста предусмотрительностью, не вмешивался в драку, а только ходил вокруг и дергал воинов за ноги. Мистер и миссис Тетерби с великим пылом ринулись в гущу боя, словно отныне то была единственная почва, на которой они могли действовать в согласии; без малейшего следа прежней кротости и добросердечия они сыпали удары во все стороны и, покарав правых и виноватых, вновь уселись каждый на свое место.

– Хоть бы ты газету почитал, чем сидеть сложа руки, – заметила миссис Тетерби.

– А что там читать, в газете? – с крайней досадой отозвался мистер Тетерби.

– Как что? – сказала миссис Тетерби. – Полицейскую хронику.

– Вот еще, – возразил мистер Тетерби. – Какое мне дело, кто там что натворил или что с кем сотворили.

– Читай про самоубийства, – предложила миссис Тетерби.

– Мне это совсем не интересно, – отвечал ее супруг.

– Кто родился, кто помер, кто свадьбу сыграл – ничего тебе не интересно?

– По мне, хоть бы с сегодняшнего дня и до скончания века никто больше не рождался на свет, а с завтрашнего все начали бы помирать; меня это не касается. Вот когда придет мой черед, тогда другое дело, – проворчал мистер Тетерби. – А что до свадеб, так я и сам женат, знаю, велика ли от этого радость.

Судя по недовольному виду миссис Тетерби, она вполне разделяла мнение мужа, однако тут же стала противоречить ему, просто ради того, чтобы поспорить.

– Ну, у тебя, известно, семь пятниц на неделе, – сказала она. – Сам же слепил ширму из газет и сидишь, вычитываешь чего-то детям по целому часу без передышки.

– Не вычитываю, а вычитывал, – возразил муж. – Больше ты этого не увидишь. Теперь-то я стал умнее.

– Ха, умнее! Как бы не так! Может, ты и лучше стал?

От этого вопроса в груди мистера Тетерби что-то дрогнуло, и он удрученно задумался, снова и снова проводя рукой по лбу.

– Лучше? – пробормотал он. – Не думаю, чтоб кто-нибудь из нас стал лучше да и счастливее. Лучше? Разве?

Он обернулся к своей ширме и стал водить по ней пальцем, пока не напал на нужную ему вырезку.

– Вот это, помнится, все мы особенно любили, – тупо и растерянно промолвил он. – Бывало, дети заспорят о чем-нибудь, даже потасовка случится, а прочитаешь им эту историю – и они растрогаются до слез и сразу помирятся, будто от сказки про то, как малыши заблудились в лесу и малиновка укрыла их листьями. «Прискорбный случай крайней нищеты. Вчера мужчина небольшого роста с младенцем на руках, в сопровождении шести детей в возрасте от двух до десяти лет, одетых в лохмотья и, по-видимому, изголодавшихся, предстал перед почтенным мировым судьей и сделал следующее заявление…» Уф! Ничего не понимаю! – прервав чтение, воскликнул мистер Тетерби. – Просто уму непостижимо: мы-то тут при чем?

– До чего же он стар и жалок, – говорила себе между тем миссис Тетерби, наблюдая за мужем. – В жизни не видела, чтоб человек так переменился. О господи, господи, принести такую жертву!

– Какую еще жертву? – брюзгливо осведомился муж.

Миссис Тетерби покачала головой и, ни слова не отвечая, стала так яростно трясти люльку, что младенца подбрасывало, точно щепку в бурном море.

– Может, ты хочешь сказать, милая моя, что это ты принесла жертву, выйдя за меня замуж? – начал супруг.

– Вот именно! – отрезала супруга.

– Тогда вот что я тебе скажу, – продолжил он так же угрюмо и сердито, как и она. – В брак-то ведь вступают двое, и если кто принес жертву, так это я. И очень жалею, что жертва была принята.

– Я тоже жалею, что ее приняла, Тетерби, от души жалею, можешь не сомневаться. Уж, верно, ты жалеешь об этом не больше, чем я.

– Понять не могу, что я в ней нашел, – пробормотал Тетерби. – Уж во всяком случае, если в ней что и было хорошего, так теперь ничего не осталось. Я и вчера про это думал, когда после ужина сидел у огня. До чего толста, и стареет, куда ей до других женщин!

– Собой он нехорош, – бормотала меж тем миссис Тетерби. – Виду никакого, маленький, и горбится, и плешь у него…

– Уж конечно, я был не в своем уме, когда женился на ней, – ворчал мистер Тетерби.

– Уж конечно, помраченье на меня нашло. Иначе понять нельзя, как это я за него вышла, – раздумывала вслух миссис Тетерби.

В таком настроении они сели завтракать. Юные Тетерби не привыкли рассматривать эту трапезу как занятие, требующее неподвижности, а превращали ее в танец или пляску, скорее даже в какой-то языческий обряд, во время которого они издавали воинственные клики и потрясали в воздухе кусками хлеба с маслом; при этом обязательны были также сложные передвижения из дому на улицу и обратно и прыжки с крыльца и на крыльцо. Но сейчас между детьми вспыхнула ссора из-за стоявшего на столе кувшина с разбавленным молоком, из которого они пили все по очереди, и страсти до того разгорелись, что это прискорбное зрелище заставило бы перевернуться в гробу достопочтенного доктора Уотса. Лишь когда мистер Тетерби выпроводил всю ораву на улицу, настала минута тишины, но тотчас обнаружилось, что Джонни крадучись вернулся обратно, припал к кувшину и пьет, давясь от жадности, неприлично спеша, задыхаясь и издавая странные звуки, подобающие разве что чревовещателю.

– Сведут они меня в могилу, эти дети, – заметила миссис Тетерби, изгнав преступника. – Да уж скорее бы, что ли.

– Беднякам вообще не следует иметь детей, – откликнулся мистер Тетерби. – Радости от них никакой.

В эту минуту он подносил к губам чашку, которую сердито пододвинула к нему жена; миссис Тетерби тоже готовилась отпить из своей чашки, и вдруг оба так и застыли точно завороженные.

– Мама! Папа! – крикнул, вбегая в комнату, Джонни. – К нам миссис Уильям идет!

И если когда-либо с сотворения мира был на свете мальчик, который заботливее старой опытной няньки вынул бы младенца из колыбели и, нежнейшим образом баюкая и тетешкая его, весело отправился с ним гулять, то мальчиком этим был Джонни, а младенцем – Молох.

Мистер Тетерби отставил чашку; миссис Тетерби отставила чашку. Мистер Тетерби потер лоб, и миссис Тетерби потерла лоб. Лицо мистера Тетерби стало смягчаться и светлеть, и лицо миссис Тетерби стало смягчаться и светлеть.

«Господи помилуй, – сказал про себя мистер Тетерби, – с чего это я озлился? Что такое стряслось?»

«Как я могла опять злиться и кричать на него после всего, что говорила и чувствовала вчера вечером!» – всхлипнула миссис Тетерби, утирая глаза краем фартука.

– Не чудовище ли я? – сказал мистер Тетерби. – Неужто у меня нет сердца? София! Женушка моя маленькая!

– Дольф, милый!

– Я… со мной что-то такое сделалось, Софи, что и подумать тошно, – признался муж.

– А со мной-то, Дольф! Я была еще хуже! – в отчаянии воскликнула жена.

– Не убивайся так, моя Софи. Никогда я себе этого не прощу. Ведь я чуть не разбил твое сердце.

– Нет, Дольф, нет. Это я, я во всем виновата!

– Не говори так, моя маленькая женушка. Ты такая великодушная, от этого совесть мучает меня еще сильнее. София, милая, ты не представляешь себе, какие у меня были мысли. Конечно, вел я себя отвратительно, но знала бы ты, что у меня было на уме!

– Ох, не думай про это, Дольф, милый, не надо! – вскричала жена.

– София, – сказал мистер Тетерби, – я должен тебе открыться. У меня не будет ни минуты покоя, пока я не скажу всю правду. Маленькая моя женушка…

– Миссис Уильям уже совсем близко! – взвизгнул у дверей Джонни.

– Маленькая моя женушка, – задыхаясь, выговорил мистер Тетерби и ухватился за стул в поисках опоры. – Я удивлялся тому, что был когда-то в тебя влюблен… Я забыл о том, каких прелестных детей ты мне подарила, и сердился, зачем ты не так стройна, как мне хотелось бы… Я… я ни разу не вспомнил о том, – не щадя себя, продолжал мистер Тетерби, – сколько у тебя было тревог и хлопот из-за меня и из-за детей; ты бы таких забот вовсе не знала, если бы вышла за другого, который бы лучше зарабатывал и был поудачливее меня (а такого, уж наверно, найти нетрудно). И мысленно я попрекал тебя, потому что тебя немного состарили тяжелые годы, бремя которых ты мне облегчала. Можешь ты этому поверить, моя женушка? Я и сам с трудом верю, что думал такое!

Смеясь и плача, миссис Тетерби порывисто сжала ладонями лицо мужа и воскликнула:

– Ох, Дольф! Какое счастье, что ты так думал! До чего я рада! Ведь сама-то я думала, что ты нехорош собой, Дольф! И это правда, милый, но мне лучшего и не надо, мне бы только глядеть на тебя до последнего моего часа, когда ты своими добрыми руками закроешь мне глаза. Я думала, что ты мал ростом, – и это правда, но от этого ты мне только дороже, а еще дороже потому, что ты мой муж и я тебя люблю. Я думала, что ты начинаешь горбиться: и это правда, – но ты можешь опереться на меня и я все-все сделаю, чтоб тебя поддержать. Я думала, что у тебя и вида-то нет никакого, но по тебе сразу видно, что ты добрый семьянин, а это самое лучшее, самое достойное на свете, и да благословит Бог наш дом и нашу семью, Дольф!

– Ур-ра! Вот она, миссис Уильям! – крикнул Джонни.

И в самом деле она вошла, окруженная маленькими Тетерби. На ходу они целовали ее и друг друга, целовали маленькую сестричку и кинулись целовать отца с матерью, потом опять подбежали к Милли и восторженно запрыгали вокруг нее.

Мистер и миссис Тетерби радовались гостье ничуть не меньше, чем дети. Их также неодолимо влекло к ней; они бросились ей навстречу, целовали ее руки, не отходили от нее ни на шаг; они просто не знали, куда ее усадить, как приветить. Она явилась к ним как олицетворение доброты, нежной заботливости, любви и домашнего уюта.

– Да что же это! Неужто вы все так рады, что я пришла к вам на Рождество? – удивленная и довольная, сказала Милли и даже руками всплеснула: – Господи, как приятно!

А дети так радостно кричали, так ластились к ней и целовали ее, столько любви и веселья изливалось на нее, такой от всех был почет, что Милли совсем растрогалась: