Текст книги "Комната с привидениями"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 32 страниц)

– Осторожнее, – предупредила Бесси из своего уголка. – Тот, второй, валяется прямо у вас под ногами: уж и не знаю, жив или мертв, – а дядя лежит на полу сзади.

Джон и ветеринар остановились перевести дух на лестнице, и лежавший внизу грабитель тем временем слабо пошевелился и застонал.

– Бесси, – велел Джон, – беги-ка в конюшню и притащи веревки и упряжь, чтобы связать этих мошенников. А как только мы уберем их из дома, займешься своими стариками. Боюсь, им это куда как необходимо.

Бесси мигом сбегала за веревками, а когда вернулась, в столовой стало уже чуть светлее: кто-то успел раздуть угли в камине.

– Похоже, этот молодчик сломал ногу, – заявил Джон, кивая в сторону второго грабителя, все еще лежавшего на полу. Бесси почти даже пожалела злополучного вора – так безжалостно обращались с ним победители. Хоть он был в полубеспамятстве, связали его так же крепко, как и его свирепого и злобного подельника. Заметив, как бедняга страдает, когда грубые руки вертят его то так, то этак, чтобы было удобнее вязать узлы, Бесси даже принесла с кухни воды и смочила ему губы.

– Страсть как неохота мне оставлять тебя с ним, – сказал Джон, – хотя, сдается мне, нога у него и впрямь сломана, так что коли он даже и придет в себя, не сможет причинить тебе никакого вреда, а вот этого мерзавца мы сейчас уведем. Потом кто-нибудь вернется и, глядишь, мы сумеем найти что-нибудь навроде старой двери или еще чего, чтобы соорудить носилки и уволочь и второго: с ним, кажись, все в порядке, – покосившись на грабителя, грязного, окровавленного, со смертельной ненавистью на лице, добавил Джон.

Когда Бесси украдкой взглянула на пленника, тот перехватил ее взгляд и, увидев нескрываемый страх, дерзко ухмыльнулся. Эта ухмылка удержала слова, готовые уже сорваться с ее губ. Она не смела при нем сказать, что в доме есть еще один разбойник, живой и невредимый. Девушка до смерти боялась, что услышав ее, он выломает дверь и драка начнется с новой силой, поэтому она лишь шепнула Джону в дверях:

– Только не задерживайся: мне страшно оставаться с ним.

– Он ничего тебе не сделает, – заверил ее Джон.

– Да нет же! Я боюсь, как бы он не умер. А еще ведь дядя и тетя. Возвращайся скорее!

– Ладно-ладно, – сказал тот, почти польщенный. – Не вешай нос, мы скоро!

Мужчины вышли, Бесси затворила за ними дверь, но запирать не стала, чтобы не отрезать себе пути к бегству, и отправилась к дяде. Он дышал уже почти нормально, и первый раз вбежала в столовую вместе с Джоном и ветеринаром. При свете камина она разглядела, отчего он потерял сознание: на голове зияла глубокая рана, причем она до сих пор кровоточила. Девушка смочила холодной водой тряпицу и положила старику на голову, а потом, на время оставив его, зажгла свечу и собралась было подняться к тете, как вдруг, проходя мимо связанного и уже не опасного грабителя, услышала, как кто-то тихо зовет ее:

– Бесси, Бесси!..

Голос этот прозвучал так близко, что сперва девушке показалось, будто это несчастный, что лежал на полу, но секунду спустя голос раздался снова, и девушка похолодела от страха.

– Бесси, ради бога, выпусти меня!

Не помня себя, она подкралась к двери чулана и попыталась заговорить, но не смогла вымолвить ни слова: так сильно колотилось ее сердце, – а голос опять прозвучал, над самым ее ухом:

– Бесси! Они скоро вернутся: умоляю, выпусти меня! Ради бога, выпусти!

И пленник принялся в дикой злобе ломиться в дверь.

– Тише, тише! – зашептала Бесси, и полумертвая от ужаса, спросила, хотя уже знала ответ: – Кто ты?

Послышалось грязное ругательство, потом хорошо знакомый голос произнес:

– Бенджамин. Говорю тебе: выпусти меня, и я уйду. Завтра же уеду из Англии и никогда больше не вернусь, и все деньги моего отца достанутся тебе одной.

– Ты что, думаешь, я о деньгах забочусь? – разозлилась Бесси, дрожащими руками отодвигая задвижку. – Да по мне, лучше бы этих самых денег на свете вообще не было: может, ты не докатился бы до этакого злодейства. Ну вот, ты свободен, и посмей только еще раз показаться мне на глаза. Ни за что бы тебя не освободила, когда бы не боялась разбить сердца твоим несчастным родителям, если только ты их и без того не убил.

Не успела она закончить свою гневную речь, как Бенджамин уже был таков – скрылся во тьме, оставив переднюю дверь нараспашку. Бесси окатила новая волна дикого страха, и девушка поспешила закрыть дверь, на сей раз накрепко ее заперев, а потом упала на стул и облегчила душу горькими и отчаянными рыданиями. Но сейчас не время опускать руки: хоть это и далось ей с огромным трудом, словно руки и ноги внезапно налились свинцом, она заставила себя подняться. Вернувшись в кухню и выпив холодной воды, она вдруг, к своему удивлению, услышала невнятное бормотание дяди:

– Мне нужно… наверх… рядом с ней.

Отнеси его: у Бесси, разумеется, не хватало сил, она могла лишь кое-как помочь ему подняться по лестнице. Старик был так слаб, что на это у них ушло немало сил и времени, и когда они наконец оказались в спальне и Натан был усажен в кресло, едва переводя дух, вернулись Джон Киркби и ветеринар Аткинсон. Джон сразу же поднялся наверх помочь Бесси. Глазам его открылось поистине плачевное зрелище: миссис Хантройд лежала поперек кровати без чувств, мистер Хантройд сидел ни жив ни мертв, а Бесси в отчаянии ломала руки, страшась, как бы оба они не умерли. Джон успокоил перепуганную девушку и уложил старика в постель, а потом, пока Бесси пыталась поудобнее устроить несчастную Хестер, спустился вниз и отыскал запасец джина, что всегда хранился в буфете на случай какой необходимости.

– Для них это было ужасным потрясением, – покачивая головой, сказал он, по очереди вливая в горло каждому из стариков по ложке джина с горячей водой, покуда Бесси растирала им окоченевшие ноги. – Да еще и промерзли, бедняги. Да, им крепко досталось!

Его взгляд был полон состраданиея, и Бесси, неожиданно для себя самой, вдруг всем сердцем поблагодарила его за этот взгляд.

– Ну, мне пора. Я послал Аткинсона на ферму кликнуть на помощь Боба, а с ним пришел и Джек, чтоб уж получше приглядеть за вторым негодяем. Тот начал честить нас почем зря, так что, когда я уходил, парни заткнули ему рот уздечкой.

– Не обращайте внимание на то, что он говорит! – вскричала бедняжка Бесси в новом приступе паники. – Такие, как он, всегда винят в своих бедах весь белый свет. Да-да, заткните ему рот, и покрепче.

– Вот и я то же самое говорю. А этот, кажись, совсем затих. Мы с Аткинсоном перетащим его туда же, в коровник. Придется бедным коровкам потесниться. А я поскорее оседлаю старую гнедую кобылку и поскачу в Хайминстер за констеблем и доктором Престоном. Пусть сперва осмотрит Натана и Хестер, а потом глянет и на того, со сломанной ногой, раз уж ему так не повезло на его скользкой дорожке.

– Да! – горячо согласилась Бесси. – Надо поскорее показать их доктору. Погляди только, как они лежат: точно каменные святые в церкви – такие же печальные и важные.

– А мне вот сдается, после джина с водой лица у них стали малость поосмысленнее. На твоем месте, Бесси, я бы не снимал примочку у него с головы и время от времени давал обоим по капельке чего-нибудь горячего.

Бесси спустилась с фонариком вниз и проводила Джона с ветеринаром, когда они уходили и уносили с собой раненого грабителя, но светить во дворе уже побоялась – так силен был в ней страх, что Бенджамин все еще рыщет вокруг, подумывая снова проникнуть в дом. Стремглав вбежав в кухню, она заперла дверь, задвинула засов и подтащила для верности буфет, зажмуриваясь всякий раз, как проходила мимо незанавешенного окна, из боязни увидеть бледное лицо, прижавшееся к стеклу, и устремленные на нее глаза. Злополучные старики лежали недвижно и безгласно, хотя Хестер чуть изменила позу и, придвинувшись к мужу, обняла за шею дрожащей иссохшей рукой. Старый Хантройд лежал в той же позе, в какой Бесси оставила его, с мокрой тряпкой на лбу. Глаза его не блуждали по комнате с хоть каким-то осмысленным выражением, а важно взирали ввысь, равнодушные ко всему, что происходило вокруг, точно принадлежали мертвецу.

Если Хестер время от времени заговаривала с Бесси, пытаясь поблагодарить, то он не проронил ни слова. Весь остаток этой жуткой ночи Бесси ухаживала за несчастными стариками с неизменной заботой и преданностью, но собственное ее сердце так болело и кровоточило, что девушка выполняла свой печальный долг словно во сне. Ноябрьское утро разгоралось медленно, а Бесси все никак не могла понять, произошла ли хоть какая-то перемена: к лучшему или же худшему, – пока около восьми часов не появился доктор. Его привел Джон Киркби, прямо-таки раздувшийся от гордости из-за поимки двух грабителей.

Насколько удалось выяснить Бесси, участие в ночном налете некоего третьего так и осталось в тайне. Лишь испытав огромное, почти болезненное облегчение, девушка поняла, до чего же боялась разоблачения Бенджамина – боялась так, что страх этот преследовал и изводил ее всю ночь напролет, едва ли не парализовав способность рассуждать здраво. Теперь же эта способность вернулась к ней с какой-то даже лихорадочной и живой остротой, что, без сомнения, отчасти являлось следствием бессонной ночи. Бесси была почти уверена, что ее дядя (а возможно, и тетя) узнал Бенджамина, но оставалась еще слабая возможность, что этого не произошло, и поэтому даже упряжкой диких лошадей нельзя было бы вытянуть из девушки ее тайну или хоть единое неосторожное словцо о том, что в грабеже участвовал еще и третий взломщик. Что до Натана Хантройда, то он вообще постоянно молчал, но молчание тети тревожило Бесси даже больше, заставляя бояться, что несчастная мать откуда-то знает, что в преступлении замешан ее сын.

Доктор внимательно осмотрел обоих стариков, с особым тщанием исследовав рану на голове Натана, и задал несколько вопросов, на которые Хестер отвечала коротко и неохотно, а Натан не отвечал вообще, даже не открывал глаз, словно ему невыносимо было видеть чужое лицо. Бесси, как могла, сама ответила за них и с бешено бьющимся сердцем спустилась вслед за доктором вниз. В столовой они обнаружили, что Джон даром времени не терял: открыл дверь, чтобы проветрить комнату, вычистил и затопил очаг, поставил на место разбросанные и опрокинутые стулья и стол. Заметив, что взгляд Бесси остановился на его избитом опухшем лице, он слегка покраснел, но попытался отшутиться:

– Видишь ли, я старый холостяк, так что чуть краснее, чуть бледнее – какая разница. Так что скажете, доктор?

– Ну, бедные старички пережили ужасное потрясение. Я пришлю им кой-какие успокоительные, чтобы сердце унять, а мистеру Хантройду снадобье для головы. Пожалуй, даже хорошо, что он потерял столько крови, а не то не миновать бы воспаления.

И пока доктор давал указания и наставления по уходу за пострадавшими, Бесси поняла, что старики вовсе не были так близки к смерти, как боялась она всю эту страшную ночь. Признаться, девушка даже едва ли не пожалела об этом: – ей почти хотелось бы, чтобы и они, и она сама обрели наконец вечный покой, – такой жестокой казалась ей жизнь, столь страшили ее воспоминания о приглушенном голосе притаившегося в чулане грабителя.

Тем временем Джон с почти что женской ловкостью приготовил завтрак. Бесси так не терпелось поскорее выпроводить доктора и остаться наедине со своими мыслями, что она едва ли не обиделась на Джона за то, что тот настоял, чтобы доктор присел и выпил чашечку чая. Она не знала, что сделано это было не из церемонности, а лишь из любви к ней, и что неуклюжий немногословный Джон все это время думал о том, какой у нее усталый и несчастный вид, и что его предупредительность к доктору Престону была лишь заботливой уловкой, предназначенной для того, чтобы гостеприимство заставило Бесси позавтракать вместе с гостем.

– Я пригляжу за коровами, – пообещал он, – и вашими, и своими, а Аткинсон позаботится о той, что захворала. Вот удача-то, что это случилось именно в эту самую ночь! Когда бы мы не подоспели, эти два бандита расправились бы с вами не моргнув и глазом, да они и нам синяков наставили. Впрочем, и мы в долгу не остались – одному из них будет памятка об этой ночи до конца его дней. Верно, доктор?

– Едва ли у него срастется нога до той поры, как ему придется стоять перед судом на Йоркской сессии: она ведь уже через две недели.

– Ох да, Бесси, это мне напомнило: тебе придется выступать в свидетелях перед судьей Ройдсом. Констебль велел мне сказать тебе об этом и передать повестку. Не бойся – это дело нехитрое, хотя и не из приятных. Будут спрашивать, как все было, и всякое такое. Джейн посидит тем временем с твоими стариками, а я отвезу тебя на нашей колымаге.

Никто не знал, почему Бесси внезапно так побледнела, а глаза ее затуманились. Никто и не ведал, как боялась она, что ей придется рассказать, что в шайку входил Бенджамин (если только блюстители закона сами уже не напали на его след и не схватили его).

Слава богу, это испытание миновало ее. Джон предупредил, чтобы она только отвечала на вопросы и не болтала лишнего, а что до судьи Ройдса и его клерка, то они по доброте душевной постарались сделать расследование как можно менее официальным.

Когда все закончилось, Джон отвез ее домой, причем всю дорогу твердил, как славно все обошлось: суду хватило доказательств, чтобы осудить разбойников, не вызывая в суд для опознания еще Натана и Хестер. Бесси же до того устала, что не сразу и поняла, какая же это на самом деле удача – несравненно бо́льшая, нежели полагал ее спутник.

Джейн Киркби, сестра Джона, оставалась в Наб-Энде еще с неделю или чуть больше, и ее общество приносило Бесси невыразимое облегчение. Девушка порой думала, что иначе просто сошла бы с ума, постоянно глядя на неподвижное лицо дяди и вспоминая, как лицо это застыло в мучительной агонии в ту жуткую ночь. Скорбь ее тети, как то и соответствовало преданной и мягкой натуре, выражалась тише, но мучительно было видеть, как сердце несчастной женщины истекает кровью. Силы возвращались к ней быстрее, чем к мужу, однако доктор обнаружил, что бедняжка день ото дня теряет зрение и скоро ослепнет совсем. Ежедневно, нет, даже ежечасно, когда Бесси осмеливалась, не вызывая подозрений, заговорить на самую волнующую тему, она твердила то же, что позаботилась сказать с самого начала, а именно: что в деле участвовали только два взломщика, да и те чужаки. Старый Натан никогда не задавал племяннице ни единого вопроса – как не задал бы даже и в том случае, если бы сама она не заводила речь на эту тему, – но всякий раз, когда девушка возвращалась откуда-нибудь, где могла бы услышать о подозрениях в адрес Бенджамина или о его поимке, она ловила на себе быстрые, настороженные, выжидающие взгляды старика и тут же спешила рассеять его тревогу, пересказывая все дошедшие до нее слухи. Шли дни, и Бесси все более преисполнялась благодарности Создателю, что опасность, при одной мысли о которой ей делалось совсем худо, становится все меньше и меньше.

Наряду с этим день ото дня Бесси все крепче убеждалась, что тетушка знает куда больше, нежели могло показаться поначалу. Было что-то столь стыдливое и трогательное в слепой заботе Хестер о муже – суровом, сломленном горем Натане – и безмолвных стараниях утешить его, унять его глубочайшую муку, что по этой заботе Бесси понимала: она о многом догадывается. Невидящими глазами Хестер заглядывала в окаменевшее лицо мужа, по щекам ее катились медленные слезы, а время от времени, когда думала, будто никто, кроме мужа, не видит и не слышит ее, старушка бормотала священные тексты, которые слышала в церкви в более счастливые дни и которые, как полагала она в своей безыскуственной и искренней простоте, могут еще даровать ему облегчение, но с каждым днем миссис Хантройд становилась все грустнее и грустнее.

За три-четыре дня до начала выездной сессии из Йорка нежданно-негаданно пришли повестки, из которых следовало, что старых супругов вызывают в суд. Ни Бесси, ни Джон, ни Джейн не могли понять, в чем тут дело, ибо сами повестки получили гораздо раньше и были уверены, что их показаний более чем достаточно, чтобы осудить разбойников.

Но увы! Разгадка была проста и ужасна. Адвокат, нанятый защищать заключенных, узнал от них, что в разбое участвовал и третий сообщник, и кто именно. И поскольку задача адвоката состояла в том, чтобы по мере возможности уменьшить вину своих подзащитных, доказав, что они были всего лишь орудием в руках третьего, который, благодаря знаниям о привычках и распорядке дня потерпевших, и являлся зачинщиком и организатором всего плана в целом. А для того чтобы доказать это, необходимо было заручиться показаниями родителей, которые, как утверждали арестованные, узнали голос молодого человека, их сына. Ведь никто не знал, что это могла засвидетельствовать еще и Бесси. А учитывая, что Бенджамин, по всеобщему мнению, давно уже покинул Англию, показания его сообщников, по сути дела, нельзя было считать таким уж гнусным предательством.

Изумленные, теряющиеся в догадках и усталые, достигли старики Йорка вечером накануне суда. Бесси и Джон сопровождали их. Натан по-прежнему был настолько погружен в себя, что Бесси совершенно не могла понять, что происходило у него на душе. Он безучастно и безвольно отдавался попечениям дрожащей жены и, казалось, едва вообще замечал их.

Хестер же, как порой начинала бояться Бесси, потихоньку впадала в детство, ибо любовь к мужу настолько завладела всеми ее помыслами, что ее занимали лишь попытки хоть как-то растопить его холодность, расшевелить и развеселить его. Казалось даже, что в своих стараниях вернуть его к прежней бодрости она порой забывала о причине, заставившей его столь жестоко перемениться.

– Судья ни за что не станет мучить их, как только увидит, в каком они сейчас состоянии! – воскликнула Бесси, томимая неясными опасениями, утром в день суда – Никто не допустит такого бессердечия, вот уж точно!

Но, к сожалению, она «вот уж точно» ошибалась. Настал черед защиты, и на свидетельскую скамью был вызван Натан Хантройд. Увидев перед собой убеленного сединами и согбенного горем старца, барристер взглядом попросил у судьи прощения.

– Ради моих клиентов, милорд, я с глубочайшим прискорбием вынужден избрать способ ведения дела, к коему иначе ни за что не прибегнул бы.

– Продолжайте! – велел судья. – Закон и порядок должны восторжествовать.

Но, сам будучи уже в годах, он испуганно прикрыл рот рукой, когда Натан, с посеревшим, неподвижным лицом и скорбными, ввалившимися глазами, положил руки на край барьера и приготовился отвечать на вопросы, суть которых он начал уже прозревать, но тем не менее, не дрогнув, поклялся, что «сами камни, – как выразился он с присущей ему угрюмым чувством высшей справедливости, – восстанут против лжесвидетельства».

– Насколько мне известно, ваше имя Натан Хантройд?

– Да.

– Вы живете в Наб-Энде?

– Да.

– Помните ли вы ночь двенадцатого ноября?

– Да.

– Насколько мне известно, той ночью вас разбудил какой-то шум. Что это было?

Старик устремил на барристера взгляд загнанного в ловушку зверя. Никогда не забыть адвокату этот взор: он будет преследовать его до самого смертного часа.

– Стук камешков в окно.

– Вы первым услышали его?

– Нет.

– Тогда что же вас разбудило?

– Моя старуха.

– И тогда вы оба услышали стук камешков. А еще что-нибудь вы слышали?

Наступила долгая пауза, затем тихо, но отчетливо старик сказал:

– Да.

– Что именно?

– Наш Бенджамин просил нас впустить его в дом. По крайней мере, она утверждала, будто бы это он.

– А сами вы как считали?

– Я сказал ей, чтобы спокойно спала и не думала, будто каждый пьянчуга, который забредет к нам, и есть наш Бенджамин, потому что он умер или пропал без вести.

– А она?

– Она настаивала, что еще сквозь сон слышала, как наш Бенджамин умоляет впустить его. Но я сказал, что это ей приснилось, и повернулся на другой бок спать.

– И что она? Поверила?

Снова повисла мучительная пауза. Судья, присяжные, подсудимые, публика в зале – все затаили дыхание. Наконец Натан произнес:

– Нет!

– Что было дальше? – продолжил допрос барристер и добавил: – Прошу прощения, милорд, но я вынужден задавать эти мучительные вопросы.

– Я понял, что она не угомонится. Она ведь всегда верила, что он вернется к нам, точно блудный сын из Писания. – Голос старика звучал сдавленно, но он отчаянным усилием сумел снова овладеть собой и продолжил: – Она сказала, если я не встану, она встанет сама, и тут как раз я услышал голос. Я не совсем уверен, джентльмены: ведь был болен и лежал в кровати, к тому же очень разволновался. Кто-то позвал: «Отец, матушка, я здесь, умираю от холода и голода – неужели вы так и не впустите меня?»

– Что это был за голос?

– Он был очень похож на голос нашего Бенджамина. Я вижу, к чему вы клоните, сэр, и скажу правду, хоть она меня и убивает. Отметьте там: я не утверждаю, будто это был наш Бенджамин, а только сказал, что голос был очень похож на его…

– Это все, что я хотел услышать. И вот эта мольба, произнесенная голосом вашего сына, заставила вас спуститься вниз и отворить дверь этим двум подсудимым и третьему грабителю?

Натан лишь кивнул в знак согласия, и адвокат, проявив милосердие, не стал принуждать его отвечать вслух.

– Вызовите Хестер Хантройд.

На свидетельское место вышла старушка с мягким, приятным, но печальным лицом и явно слепая. Она смиренно сделала реверанс тем, кого привыкла почитать, хотя сейчас не могла видеть.

Она стояла там, ожидая чего-то страшного, чего еще не мог представить себе ее бедный смятенный разум, и в ее робких из-за слепоты манерах было что-то невыразимо трогательное. Адвокат опять извинился, но судья уже не мог ничего ответить: губы его задрожали, – да и присяжные неодобрительно косились на адвоката подсудимых. Сей достойный джентльмен понял, что может зайти слишком уж далеко и склонить чашу симпатий на противную сторону, но все же обязан был задать несколько вопросов. Итак, торопливо пересказав все, что узнал от Натана, он спросил:

– Вы уверены, что вас просил впустить именно голос вашего сына?

– О да! Наш Бенджамин вернулся домой, я уверена. И она чуть склонила голову, словно в замершей тишине зала суда прислушивалась к голосу сына.

– Именно. Той ночью он вернулся домой – и ваш муж спустился вниз открыть ему?

– Разумеется! Должно быть, так. Там, внизу, был ужасный шум.

– Вы различали в этом шуме голос вашего сына Бенджамина?

– А это не будет зачтено ему во вред, сэр? – спросила Хестер, и лицо ее стало более осмысленным и напряженным.

– Я задаю вам вопросы не для того, чтобы причинить ему зло, тем более что, полагаю, он уже покинул Англию, а значит, что вы ни скажете, ничто уже не сможет ему повредить. Повторяю: вы слышали голос вашего сына?

– Да, сэр. Несомненно, слышала.

– А потом какие-то люди поднялись к вам в комнату. Что они сказали?

– Они спросили, где Натан держит свои сбережения.

– И вы… вы сказали им?

– Нет, сэр. Я знала, что Натан был бы против.

По лицу миссис Хантройд пронеслась тень замешательства, точно она только сейчас начала осознавать все значение этих вопросов и возможные их последствия.

– Я просто стала звать Бесси – это моя племянница, сэр.

– И вы услышали, как кто-то кричит снизу, с лестницы?

Свидетельница жалобно взглянула на своего мучителя, но ничего не ответила.

– Господа присяжные, хочу обратить ваше особое внимание на этот факт: свидетельница признает, что слышала чей-то крик – заметьте, крик третьего участника – тем двоим, что были наверху. Что же он кричал? Это последний вопрос, которым я потревожу вас. Что сказал третий грабитель, остававшийся внизу?

Лицо Хестер исказилось, рот приоткрылся, точно она силилась заговорить. Несчастная умоляюще протянула вперед руки, но ни слова не сорвалось с ее уст, и она рухнула на руки тем, кто стоял подле нее. Натан заставил себя опять шагнуть на свидетельское место.

– Милорд судья, сдается, моя старушка утомила вас. Бесчеловечно и позорно подвергать мать такому испытанию. Это был мой сын, мой единственный сын. Это он умолял нас открыть ему дверь, а потом, когда жена позвала племянницу на помощь, крикнул, чтобы старуху придушили, если она не угомонится. Теперь вы знаете всю правду, и да пусть же Господь Бог сам судит вас за то, каким образом вы добились этой правды.

В тот же день несчастную Хестер разбил паралич, и она оказалась при смерти, но разбитое сердце вернулось домой, обрести утешение у Господа.

Призрак угловой комнаты

Весь вечер я наблюдал, как, чем ближе становится очередь мистера Гувернера – его вахта, как он выразился, – тем беспокойнее становится он сам, и вот теперь он весьма удивил нас всех, поднявшись с самым серьезным выражением лица и попросив позволения, прежде чем рассказывать свою историю, пройти со мной «на корму» и там о чем-то поговорить наедине. Благодаря тому, что в нашем небольшом кружке он был очень популярен, таковое разрешение ему было милостиво даровано, и мы вместе вышли в холл.

– Послушайте, старый корабельный товарищ, – сказал мне мистер Гувернер, – стоило мне вступить на борт этой старой посудины, как у меня тотчас же начались видения.

– Видения чего, Джек?

Мистер Гувернер стиснул рукой мое плечо и произнес:

– Чего-то наподобие женщины.

– Ну да, старый ваш недуг. Ну, Джек, от него вам не избавиться, проживите хоть до ста лет.

– Не говорите так, потому что я куда как серьезен. Всю ночь напролет я видел перед собой одно и то же видение, а весь день напролет это же видение столь околдовывало меня на кухне, что просто диву даюсь, как это я не отравил всю команду. И учтите: все это вовсе не плод моего воображения. Хотите сами лицезреть это видение?

– Разумеется, сгораю от нетерпения.

– Тогда вот оно! – объявил Джек, указывая на мою сестру, которая украдкой выбралась из гостиной вслед за нами.

– В самом деле? – удивился я. – Ну тогда, милая Пэтти, думаю, нет смысла спрашивать, не являлся ли и тебе какой-нибудь дух?

– Беспрестанно, Джо, – заверила она меня.

Когда мы все втроем вернулись назад и я представил мою сестру как призрака угловой комнаты, а Джека – как призрака ее комнаты, эффект был поистине непревзойденным – в полном смысле слова, гвоздем вечера. Мистер Бивер особенно пришел в неистовое ликование и то и дело повторял, что еще чуть-чуть – и он на радостях спляшет хорнпайп^[11]. Мистер Гувернер не преминул тотчас же обеспечить это необходимое «чуть-чуть», предложив станцевать хорнпайп на пару, – и тут мы получили уникальнейшую возможность наблюдать всевозможнейшие коленца, скачки, прыжки, проходки вприсядку и прочие разнообразные выверты на непрерывно трясущихся ногах, каких никому из нас в жизни до сих пор не доводилось видеть и вряд ли доведется впредь. Мы смеялись до упаду и били в ладоши как заведенные, покуда вконец не ослабели, а потом Старлинг, не желая никому уступать, почтил нас более современным танцевальным номером в ланкаширском стиле «пляски в сабо» – и, как я свято верю, это был длиннейший танец на моей памяти, в котором стук его подошв становился то локомотивом, движущимся под сводами туннелей и по открытой местности, то еще кучей разнообразнейших вещей, о которых мы никогда бы не догадались, если бы сам он не объяснил нам, что это значит.

Тем вечером, прежде чем разойтись по комнатам, мы единодушно решили, что наше трехмесячное пребывание в доме с привидениями будет увенчано свадьбой моей сестры и мистера Гувернера. Белинду возвели в сан подружки невесты, а Старлинг был избран шафером.

Словом, мы все жили в этом доме как нельзя более счастливо, и ни на миг нас не потревожило ничто, кроме наших собственных фантазий или воспоминаний. Как вы уже, должно быть, догадались, жена моего кузена, преисполненная великой любви к мужу и нескончаемой благодарности за то, как преобразила ее эта любовь, поведала нам его устами свою собственную историю. И я уверен, что этот поступок заставил всех нас лишь еще сильнее любить и уважать ее.

И вот, наконец, не успел еще миновать самый короткий месяц в году, одним чудесным утром все мы отправились в церковь с таким видом, словно не происходило ровным счетом ничего необычного, и там Джек и моя сестра были повенчаны со всей разумностью, с какой только это могло быть устроено. Мне остается лишь отметить, что с тех пор Белинда и Альфред Старлиг сделались в высшей степени задумчивы и сентиментальны и поклялись обвенчаться в той же самой церкви. По моему разумению, это превосходнейшее решение для них обоих и союз их будет куда как полезен и здравомыслящ по нашим временам. Он хочет обрести чуточку поэзии, она ищет чуточку прозы, а сочетание этих двух элементов и составит счастливейший брак, какой я только могу пожелать для всего рода человеческого.

Итак, я описал эту рождественскую встречу в доме с привидениями и от всего сердца посвящаю всем моим читателям. Давайте же вспомним о величайшей добродетели, вере, и да не злоупотребим мы ею, но дадим ей наилучшее применение, неколебимо веря в великую рождественскую книгу Нового Завета и друг в друга.

Судебный процесс по делу об убийстве

Я всегда замечал, что даже у людей весьма умных и образованных редко хватает мужества рассказывать о странных психологических явлениях, имевших место в их жизни. Обычно человек боится, что такой его рассказ не найдет отклика во внутреннем опыте слушателя и вызовет лишь смех или недоверие. Правдивый путешественник, которому доведется увидеть чудище вроде сказочного морского змея, не колеблясь сообщит об этом, но тот же самый путешественник вряд ли легко решится упомянуть о каком-нибудь своем странном предчувствии, необъяснимом порыве, игре воображения, видении (как это называют), пророческом сне или другом подобном же духовном феномене. Именно подобной сдержанности я приписываю то обстоятельство, что эта область окутана для нас таким туманом неопределенности. Мы охотно говорим о фактах окружающего нас внешнего мира, но о своих переживаниях, не поддающихся рациональному объяснению, предпочитаем умалчивать. Вот почему обо всем этом нам известно недопустимо мало.

Рассказ мой не имеет целью ни выдвигать какую-либо новую теорию, ни опровергать или поддерживать уже существующие. Мне известен случай с берлинским книготорговцем, я внимательно изучил историю жены королевского астронома, изложенную сэром Дэвидом Брустером, и знаю все подробности явления призрака одной даме, с которой я хорошо знаком. Пожалуй, следует упомянуть, что дама эта не состояла со мной ни в каком родстве, даже самом дальнем. Если бы я этого не оговорил, часть того, что мне пришлось пережить, могла бы получить неправильное истолкование, но только часть. Мой случай не может быть объяснен какой-либо странной наследственностью, и ни прежде, ни после со мной ничего подобного не происходило.