Текст книги "Комната с привидениями"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 32 страниц)

Со всей твердостью заявляю, что говорю одну лишь правду, и не сомневаюсь, что всякий поверит мне. Знайте же, что я преследовал призрак сперва на помеле, а потом на игрушечной лошадке-качалке. Я готов даже клятвенно заверить, что от этого благородного животного пахло краской, особенно когда оно нагрелось от скачки подо мной. После того я гнался за привидением в шестиместном двуконном экипаже – сооружении со своеобразным запахом, с которым современное поколение не знакомо, но который (и я снова готов поклясться в этом) представляет собой сочетание конюшни, паршивой собаки и очень старых кузнечных мехов. (Я апеллирую к предыдущему поколению, призывая его подтвердить или опровергнуть мои слова.) Я преследовал призрака и на безголовом ослике (во всяком случае, на ослике, которого так интересовало состояние его желудка, что он всю дорогу бежал, опустив голову под пузо); на пони, специально рожденном на свет, чтобы лягаться; на ярмарочной карусели; в первом кебе – еще одном давно позабытом средстве передвижения, где, когда пассажир ложился спать, возница регулярно подтыкал ему одеялко.

Чтобы не утомлять вас подробным описанием всех скитаний, пережитых мной в погоне за мастером Б., – скитаний, кои были длиннее и удивительнее приключений Синдбада-морехода, – ограничусь одним только эпизодом, по которому вы можете судить и обо всех прочих.

Надо сказать, что я чудесным образом переменился. Я был собой и в то же время не собой. Я сознавал в себе нечто такое, что оставалось неизменным всю жизнь, в любых ее стадиях и превратностях судьбы, и никогда не изменялось, и все же я был не тем, кто лег спать в комнате мастера Б. Лицо мое стало более гладким, а ноги – совсем коротенькими, и со мной было еще одно такое же существо вроде меня: с гладким личиком и коротенькими ножками. Мы сидели за дверью, и я посвятил его в некий замысел весьма поразительного свойства.

Замысел состоял в том, чтобы завести сераль.

Собеседник мой горячо согласился. У него не было никаких сомнений в благопристойности этого плана, не было их и у меня. Ведь таков был обычай Востока, такова традиция благородного калифа Гаруна аль-Рашида (о, позвольте мне еще раз произнести это запятнавшее себя имя: столько связано с ним блаженных воспоминаний!). Сей весьма достойный обычай в высшей степени заслуживал подражания.

– Да-да! – запрыгал от радости мой собеседник. – Давай заведем сераль!

Мы порешили сохранить наш замысел в тайне от мисс Гриффин, но не оттого, что у нас оставались хоть малейшие сомнения в похвальности восточного уклада, который намеревались ввести, нет, просто хорошо знали мисс Гриффин и знали, что она лишена обычных человеческих симпатий и не способна оценить величие несравненного Гаруна. Итак, облачив наш план в непроницаемую завесу тайны от мисс Гриффин, мы доверили его мисс Буль.

В заведении мисс Гриффин на Хемпстед-Пондс нас было десять: восемь леди и два джентльмена. Мисс Буль, достигшая (насколько я могу судить теперь) зрелого возраста восьми-девяти лет, занимала в обществе главенствующее положение. В тот же день я посвятил ее в суть дела и предложил стать любимой старшей женой.

После недолгой борьбы с робостью, столь естественной и очаровательной у слабого, но прекрасного пола, мисс Буль заявила, что просто восхищена этой идеей, но хочет знать, что в таком случае уготовлено для мисс Пипсон. Мисс Буль, которую связывала с упомянутой леди нежная дружба и безоговорочное доверие до самой гробовой доски, скрепленное клятвой на сборнике псалмов и уроков в двух томах в ящичке с замочком, сказала, что, будучи подругой Пипсон, не может скрыть ни от себя, ни от меня, что той не пристало быть одной из многих. Ну а поскольку у мисс Пипсон были премилые золотые локончики и голубые глазки (что в моем представлении олицетворяло тот женский образ, что зовется Красотой), я мгновенно ответил, что отвел для мисс Пипсон роль прекрасной черкешенки.

– Что это значит? – печально вопросила мисс Буль.

Я объяснил, что ей надлежит быть похищенной купцом, приведенной ко мне под вуалью и проданной в качестве рабыни.

(Недавний мой собеседник уже был низведен на вторую мужскую роль при дворе и занял пост великого визиря. Впоследствии он отвергал такое развитие событий, но после хорошей трепки за волосы сдался и заревел.)

– Ужель мне придется ревновать? – осведомилась мисс Буль, потупив взор.

– О нет, Зобеида, – заверил я, – ты всегда будешь любимой женой. Первое место в моем сердце и на моем троне навечно принадлежит тебе.

Выслушав эти заверения, мисс Буль согласилась передать наше предложение семи своим прекрасным подругам. Мы знали, что всегда можем довериться одной доброй и благородной душе по имени Табби, которая была в доме всего лишь прислугой, чья фигура напоминала палку от метлы, а лицо всегда было в большей или меньшей степени измазано углем. В тот же день после ужина я сунул в руку мисс Буль записочку, где говорилось, что рука самого Провидения пометила щеки Табби углем, уготовив для нее роль Месрура, прославленного предводителя чернокожих стражей гарема.

Не так-то легко оказалось создать чаемое нами общество, ибо трудности бывают в любом деле. Недавний мой товарищ оказался низким негодяем и, после того как потерпел поражение в попытках узурпировать трон, проявил себя человеком без стыда и совести, отказавшись простираться ниц перед калифом и называть повелителем правоверных, заявив, что он, бывший товарищ, так не играет и всячески иначе был груб и дерзок. Это злонамеренное поведение было подавлено общим негодованием объединенного сераля, а мне в награду достались улыбки восьми прекраснейших дочерей земли.

Однако ж улыбки расточать удавалось лишь тогда, когда мисс Гриффин отворачивалась, да и то украдкой, ибо среди последователей пророка бытовала легенда, будто она видит не только глазами, но и через маленький кружок, вплетенный сзади в узор на ее шали. Но каждый день после обеда, на один час, нам удавалось воссоединиться, и тогда любимая жена и остальные жены королевского гарема соперничали за право украшать своим очарованием досуг сиятельного Гаруна, освобождаясь тем самым от придворных обязанностей, каковые в основном носили арифметический характер, ибо повелитель правоверных был слаб по части сложения и вычитания.

При сем неизменно присутствовал и преданный Месрур, предводитель чернокожих стражей гарема (мисс Гриффин всегда призывала к себе этого офицера яростным звонком в один и тот же час), но ни разу не сумел оправдать свою историческую репутацию. Во-первых, вечно притаскивал с собой на заседания дивана метлу, даже когда калиф носил на плечах красную мантию гнева (накидку мисс Пипсон), и, как ему ни втолковывали его обязанности, никогда не мог справиться с ними удовлетворительно. Во-вторых, его излюбленное восклицание: «Ах вы, крошки мои ненаглядные!» – не было ни восточным, ни подобающим сану калифа. В-третьих, сколько ни учили его говорить: «Бисмилла!» – он вечно твердил: «Аллилуйя!» Также этот офицер, что отнюдь не подобало его званию, был не в меру смешлив, широко распахивал рот, проявлял свои чувства самым неуместным образом и как-то раз – дело было при покупке прекрасной черкешенки за пятьсот тысяч кошельков с золотом (это еще дешево!) – обнял разом калифа, любимую жену и саму рабыню. (Позвольте же мне между делом сказать: «Благослови, Господь, Месрура, и пусть к этой благородной груди прильнут когда-нибудь родные дочери и сыновья, скрашивая ее тяжкие дни».)

Мисс Гриффин была просто образцом благопристойности, и я поистине затрудняюсь представить себе, какие чувства обуяли бы ее, узнай она только, выводя нас попарно на прогулку по Хемпстед-роуд, что величественно шествует во главе многоженства и магометанства. Я искренне верю, что та тайная и необузданная радость, что охватывала нас при зрелище ничего не подозревающей мисс Гриффин, и то угрюмое торжество от сознания, что мы владеем убийственной тайной, неведомой мисс Гриффин (ведающей решительно все, что мы учили по книжкам), и были главными родниками, питавшими наш секрет. Секрет этот хранился под покровом непроницаемой тайны, но в один прекрасный день оказался на грани саморазоблачения. Угроза эта и чудесное избавление от нее случились в воскресенье. Мы все десятеро во главе с мисс Гриффин вошли в церковь, куда ходили каждое воскресенье, обеспечивая заведению дополнительную рекламу таким вот немирским способом, – когда священник как раз зачитывал описание Соломона во всей славе его домашнего уклада. При упоминании этого монарха нечистая совесть мгновенно зашептала мне: «И ты, Гарун, и ты!» Вдобавок добрый пастырь чуточку косил, что также действовало на руку совести, ибо создавало впечатление, будто читает он, обращая непосредственно ко мне. Густой румянец, сопровождаемый холодным потом, залил мое лицо. Великий визирь стал более мертв, чем жив, а весь сераль покраснел так, словно закатное солнце Багдада озарило своим сиянием прекрасные личики этих дочерей Востока. В сей зловещий миг мисс Гриффин поднялась и обвела детей ислама свирепым взором. Мне уже чудилось, будто церковь и государство вступили в заговор с мисс Гриффин с целью разоблачить нас и что мы все вот-вот будем облачены в белые простыни и выставлены на позор в центральном проходе, но моральные устои мисс Гриффин оказались столь западными (если можно так назвать их в противовес восточным мотивам), что она заподозрила всего-навсего греховное наличие яблок у нас в карманах и мы были спасены.

Я назвал сераль единым. Всего лишь по одному вопросу, а именно: имеет ли повелитель правоверных право на поцелуи в этом святая святых дворца? – разошлись мнения его несравненных обитательниц. Зобеида отстаивала контрправо любимой жены царапаться, а прекрасная черкешенка прятала лицо в зеленую бязевую сумочку, изначально предназначенную для учебников. С другой стороны, юная газель неземной красоты из плодоносных равнин Камдентауна (откуда ее завезли торговцы того каравана, что раз в полгода после каникул пересекает безбрежную пустыню) придерживалась более вольных взглядов, но по недомыслию распространяла их и на эту собаку и сына собаки, великого визиря, который не имел никаких прав вообще и о котором и говорить-то не стоило. Наконец эта трудность была разрешена путем компромисса и избрания самой юной рабыни на роль общей представительницы. Она вставала на стул, и пресветлый Гарун запечатлевал на ее щечках приветствие, предназначенное всем его владычицам, а после представительница получала личное вознаграждение из казны Гарема.

Так было, пока в самом расцвете моей славы и величия сердце мое не начал глодать червь тревоги. Я стал задумываться о матушке: что она скажет, когда на каникулы я привезу с собой домой восемь прекраснейших дочерей земли, причем без приглашения. Подумал я и о том, хватит ли у нас кроватей, и о доходах отца, и о пирожнике – и уныние мое удвоилось. Сераль и коварный визирь, словно почуяв причины заботы, угнетавшей их повелителя, еще более усугубили ее. Они наперебой выражали безграничную свою верность и заверяли, что будут жить или умрут вместе с ним. Низведенный этими выражениями привязанности до полнейшего ничтожества, я долгие часы пролеживал без сна, обдумывая свою злую долю. В глубоком отчаянии я прикидывал даже, не пасть ли на колени перед мисс Гриффин, признавшись в родстве с Соломоном и отдавшись на волю неумолимых законов моей родной страны, но на выручку мне пришел неожиданный случай.

Однажды мы, как обычно, вышли пара за парой на ежедневную прогулку – по какому случаю визирь получил ежедневный приказ следить за мальчишкой из лавки напротив, и ежели тот осмелится дерзновенным взглядом оскорблять красоту гарема (что он проделывал регулярно), то удушить его этой же ночью, – и сердца наши пребывали в печали, ибо несусветный поступок неземной газели поверг весь двор в глубочайшую немилость. Накануне эта очаровательница под предлогом того, будто настал день ее рождения и будто ей были присланы в корзине несметные сокровища, дабы отпраздновать это событие (и то и другое – бессовестнейшая ложь!), тайно, но весьма настойчиво пригласила соседских принцев и принцесс числом тридцать пять на бал и ужин со специальным уведомлением, что «до двенадцати никто не разойдется». Подобный взлет газельей фантазии привел к нежданному появлению у дверей мисс Гриффин огромного сборища в праздничных одеяниях, в различных экипажах и под различным эскортом. Гости всходили на крыльцо в ореоле самых пылких предвкушений, но покидали его с позором и в слезах. При первом же двойном стуке в дверь газель ускакала на чердак и заперлась там, а миссис Гриффин при появлении каждого нового гостя приходила во все большее расстройство, пока, наконец, не разразилась слезами. Последовавшая затем капитуляция стороны, нанесшей оскорбление, повлекла за собой одиночество на хлебе и воде в чулане для нее и лекцию небывалой длины для всех нас, в ходе которой мисс Гриффин употребила следующие выражения: «Я уверена, вы все знали об этом»; «Все вы один другого хуже»; «Шайка маленьких негодяев».

После всех этих происшествий мы уныло влачились вперед, и каждый, а я в особенности, учитывая гнетущую меня мусульманскую ответственность, совершенно пал духом. И тут к мисс Гриффин обратился какой-то незнакомый человек. Он некоторое время шел бок о бок с ней, о чем-то беседуя, а затем взглянул на меня. Предположив, что это представитель закона и что час мой пробил, я мгновенно обратился в бегство с расплывчатым намерением добраться до Египта.

Увидев, как я уношусь прочь со всей быстротой, с какой несли меня ноги (у меня было смутное ощущение, что кратчайший путь к пирамидам лежит за первым поворотом влево, а там вокруг таверны), сераль поднял крик, мисс Гриффин завопила как оглашенная, верный визирь пустился за мной вдогонку, а мальчишка из лавки напротив бросился мне наперерез и отрезал путь к бегству. Когда же меня привели назад, никто не смеялся надо мной, а мисс Гриффин только и сказала с небывалой для нее кротостью: вот странно! И зачем только я пустился бежать, когда джентльмен взглянул на меня?

Если бы я уже отдышался и мог отвечать, то сказал бы, что у меня нет ответа, поскольку еще не отдышался, промолчал. Мисс Гриффин и незнакомец поставили меня между собой и отвели назад во дворец в каком-то новом качестве, хотя и (как я с изумлением осознал) не в качестве преступника.

Мы вошли в комнату, и мисс Гриффин тут же вызвала к себе своего неизменного помощника, Месрура, предводителя чернокожих стражей гарема. Пошептавшись с ней о чем-то, Месрур принялся утирать слезы.

– Благослови вас Бог, миленький мой! – сказал сей офицер, поворотившись ко мне. – С вашим папочкой очень плохо!

– Он болен? – спросил я с замирающим сердцем.

– Да смилуется над вами Господь, мой ягненочек! – произнес славный Месрур, опускаясь на колени, чтобы я мог припасть головой к дружескому плечу. – Ваш папа умер!

При этих словах Гарун аль-Рашид обратился в бегство, сераль исчез, и с того мгновения я никогда более не видел ни одной из восьми прекраснейших дочерей земли.

Меня забрали домой, где царила не только смерть, но и долги, и все пошло на распродажу. Некая неведомая мне сила под названием «скупка» облила мою кроватку таким презрением, что пришлось положить туда еще и медную лопаточку для угля, вертел и птичью клетку, чтобы все вместе это создало лот, а потом он пошел с молотка за ломаный грош и старую песню. Я слышал, как об этом говорили, и все гадал, что же это за песня такая и до чего же, должно быть, грустно ее петь!

А потом меня послали в громадную холодную неласковую школу для взрослых мальчиков, где и еда, и одежды были тяжелые и скудные и ни того ни другого не хватало вдоволь; где все ученики – и большие, и маленькие – были грубы и жестоки; где мальчишки знали про распродажу абсолютно все задолго до того, как я туда поступил, и постоянно распрашивали меня, во сколько меня оценили и кто меня купил, и вопили мне: «Раз… два… три… продано!» Я никогда и никому даже шепотом не сообщал в этом гнусном месте, что некогда был Гаруном и владел сералем: ведь я знал, что если хотя бы упомяну об этом, то мне придется так худо, что уж лучше будет сразу броситься в грязный пруд возле площадки для игр, вода в котором напоминала на вид тухлое пиво.

Увы мне, увы! С тех пор как я поселился в детской, друзья мои, ее не посещал никакой призрак, кроме призрака моего же собственного детства, призрака моей невинности, моей наивности. Много раз преследовал я этого призрака, но никогда мои широкие взрослые шаги не могли догнать его, мои большие взрослые руки – его коснуться, а взрослое сердце – вновь ощутить всю былую его чистоту. И вот теперь вы сами видите, как я стараюсь идти по жизни бодро и радостно, насколько это удается мне, обреченному брить в зеркале постоянно меняющихся клиентов, а также ложиться и вставать со скелетом, назначенным мне в пожизненные спутники на этой земле.

Призрак садовой комнаты

Мой друг и поверенный задумчиво потер свое лысое чело – надо сказать, удивительно похожее на шекспировское, – точь-в-точь как потирает его в тех случаях, когда я обращаюсь к нему за профессиональным советом, и, ухватив солидную щепотку табака, сообщил:

– Мою спальню посещал призрак судьи.

– Судьи? – воскликнули мы все хором.

– Именно. В парике и мантии он сидит на судейской скамье во время сессии. Когда мы расходимся по комнатам на ночь и я присаживаюсь перед сном в удобное белое кресло у камелька, порой вижу и слышу его. Я никогда не забуду рассказ, что поведал он мне, как ни на миг не забывал с тех пор, как впервые услышал.

– Значит, вы уже видели и слышали этого судью раньше, мистер Андери? – спросила моя сестра.

– Частенько.

– То есть он никак не связан с этим домом?

– Нет-нет. Он то и дело возвращается ко мне в часы праздности и досуга, и история его преследует меня неотступно.

Мы все, как один, тут же потребовали рассказать эту историю, чтобы в дальнейшем она могла преследовать также и нас.

– Он почерпнул ее из своего судебного опыта, – предупредил мой друг и поверенный, – и она выдержана в судейском духе.

Слова эти относились, разумеется, не к новой понюшке табака, которая их сопровождала, а к истории, которая за ними воспоследовала.

В самом начале нашего века на маленькой ферме в северном округе Йоркшира поселилась некая достойная чета по фамилии Хантройд. Они поженились уже на склоне лет, хотя и начали водить дружбу на заре юности. Натан Хантроид был батраком на ферме у отца Хестер Роуз и сделал ей предложение, однако родители ее в ту пору придерживались мнения, что она может сделать партию и получше, поэтому, даже не посоветовавшись с дочерью, с высокомерием отвергли Натана. С горя молодой человек покинул родные края, порвав со всеми своими былыми связями, и вот когда ему уже перевалило за сорок, его дядя оставил ему небольшое наследство, которого хватило бы на то, чтобы обзавестись маленькой фермой да еще и положить остаток в банк на черный день. Одним из последствий этого завещания стало то, что Натан начал подыскивать себе жену и хозяйку, но занимался этим спустя рукава, покуда в один прекрасный день не услышал, что его старая любовь, Хестер, отнюдь не процветает в богатом замужестве, как он всегда полагал, а напротив, служит прислугой в городке Рипон. Отец ее обанкротился и попал на старости лет в работный дом, мать умерла, единственный брат в поте лица трудился, чтобы прокормить большую семью, а сама Хестер стала простой служанкой, к тому же не слишком привлекательной (ей уже исполнилось тридцать семь). Услышав о таком повороте колеса Фортуны, Натан испытал что-то вроде угрюмой радости (которая, к его чести, длилась не больше пары минут). Впрочем, знакомому, который сообщил ему об этом, он не сказал ничего вразумительного, как не обмолвился об этом и никому другому, но через несколько дней он, одетый в свой лучший воскресный костюм, постучался в дверь черного хода миссис Томпсон в Рипоне.

В ответ на добрый стук, какой только могла издать его добрая дубовая палка, на пороге появилась Хестер. На мгновение воцарилась тишина. Натан изучал лицо и фигуру своей первой любви, которую не видел более двадцати лет. Былая миловидность юности совершенно покинула Хестер, и она стала, как я уже упомянул, не слишком привлекательной и простоватой на вид, зато по-прежнему обладала чистой кожей и ясными милыми глазами. Фигурка ее не была уже такой пухленькой, как раньше, но ее аккуратно обтягивала бело-голубая сорочка, стянутая вокруг талии завязками премилого белого фартука, а короткая красная шерстяная юбка демонстрировала аккуратные ножки. Бывший ее возлюбленный не стал впадать в восторженный экстаз, а просто сказал себе: «Подойдет», – и приступил прямиком к делу.

– Хестер, ты, кажись, меня не узнала. Я Натан. Твой отец вытурил меня, когда я посватался к тебе: на Михайлов день как раз двадцать лет тому минет. С тех пор я как-то и не задумывался о браке. Но дядя Бен умер и оставил мне кое-какие сбережения в банке, вот я и купил ферму Наб-Энд и чуточку скота, а теперь мне нужна хозяйка, чтоб за всем этим приглядывать. Хочешь? Я не хочу тебя обманывать. Земли все больше пастбищные, можно было бы и пахать, но пока мне не хватает деньжат на лошадей. Вот и все. Если согласна выйти за меня, я приеду за тобой, едва уберу сено.

– Проходи, садись, – только и молвила Хестер в ответ.

Он вошел и сел. Некоторое время Хестер хлопотала вокруг: готовила обед для хозяев и обращала на Натана не больше внимания, чем на его палку. Он же наблюдал за ее быстрыми ловкими движениями, повторяя про себя: «Подойдет», – а минут через двадцать поднялся:

– Что ж, Хестер, я пойду. Когда зайти снова?

– Поступай как тебе нравится, да и я в обиде не останусь, – произнесла Хестер, стараясь говорить легко и непринужденно, но Натан видел, как краска залила ее лицо и тут же схлынула вновь, а сама она задрожала и отвернулась.

В следующий же миг он звучно чмокнул ее. Хестер хотела уже возмутиться и отчитать невежу-фермера, но он казался столь серьезным, что она заколебалась, а Натан сказал:

– Я поступил, как мне нравилось, да и ты, сдается мне, в обиде не осталась. Тебе платят помесячно, и ты должна предупреждать об уходе за месяц, да? Сегодня восьмое. Восьмого июля мы поженимся. Мне некогда долго ухаживать, да и свадьба много времени не займет. В нашем возрасте выбросить на ветер два дня – и то уже роскошь.

Все происшедшее показалось Хестер дивным сном, но она решила не думать об этом, покуда не покончит со всей работой на день, а вечером, когда все было вымыто и начищено, пошла к своей хозяйке и предупредила об уходе, в нескольких словах рассказав всю историю своей жизни. И ровно месяц спустя, день в день, Хестер Роуз была выдана замуж из дома миссис Томпсон.

Плодом этого союза стал единственный сын Бенджамин. Через несколько лет после его рождения брат Хестер умер в Лидсе, оставив сиротами едва ли не дюжину ребятишек. Хестер горько оплакивала эту потерю, и Натан тихо сочувствовал ей в ее горе, хотя и не мог не вспомнить, сколькими оскорблениями осыпал его Джек Роуз в былые годы. Натан проявил себя безупречным мужем: отвез жену к поезду на Лидс; успокоил ее тревоги по поводу домашних дел, мысли о которых начали осаждать ее, едва все было готово к отъезду; щедро набил ее кошелек, чтобы она могла обеспечить все самые насущные нужды осиротевшей семьи, а когда поезд уже тронулся, бежал за вагоном и кричал:

– Стой! Стой! Хетти, если захочешь… если это не будет тебе в тягость… привози с собой какую-нибудь из Джековых девочек. У нас ведь на всех хватит и еще останется, а всякий скажет, что с девочкой в доме как-то веселее.

Поезд катил все дальше, а сердце Хестер переполняли молчаливая признательность мужу и безграничная благодарность Господу.

Вот так и вышло, что малютка Бесси Роуз поселилась на ферме Наб-Энд.

Известно, что добродетель находит награду в себе самой, а в данном случае награда эта была поразительно видимой и реальной, однако не стоит обманываться, полагая, будто награда добродетели всегда только такой и бывает. Бесси выросла милой, ласковой и живой девочкой, ежедневным утешением дяде и тете. Они так сильно полюбили ее, что даже сочли достойной парой своему сыну Бенджамину, который был в их глазах самим совершенством. Чтобы у простых, заурядных отца и матери родилось дитя необычайной красоты – большая редкость, и Бенджамин Хантройд был одним из таких исключений. Жизнь в трудах и лишениях наложила неизгладимый отпечаток на фермера и его жену, которая и в лучшие годы не блистала красотой, и тем не менее они явили на свет сына, что красотой и изяществом напоминал скорее наследника графского рода. Даже соседские сквайры-охотники, когда он отворял им ворота, придерживали резвых скакунов и превозносили пригожего мальчугана на все лады, что совсем его не смущало: он с младенчества привык к всеобщему восхищению окружающих и безграничному обожанию родителей. Что же до Бесси Роуз, то с тех самых пор, как она впервые увидела его, он безраздельно царил в ее сердце. И чем старше он становился, тем сильнее она любила его, убеждая себя, что ее святой долг – любить того, кто так дорог сердцам ее дяди и тети. И подмечая каждый невольный знак невинной любви девочки к кузену, его родители улыбались и подмигивали друг другу: все шло именно так, как им и хотелось, и нечего было далеко ходить за подходящей женой их Бенджамину. Все в доме будет идти своим чередом, Натан и Хестер проведут остаток дней своих в тепле и покое, окруженные любовью и заботой дорогих деток, а те со временем подарят им новых дорогих деток, которых они тоже будут безмерно любить.

Только вот сам Бенджамин относился ко всем этим планам весьма прохладно. Его послали в школу для приходящих учеников в соседнем городке – среднюю классическую школу, пребывавшую в том же глубочайшем небрежении, что и большинство подобных заведений тридцать лет назад. Ни мать, ни отец Бенджамина не могли похвастаться образованностью, что и определило их выбор школы: очень уж им не хотелось разлучаться со своим дорогим мальчиком и отсылать его в пансион, а учить хоть чему-то его надо. Сын сквайра Полларда ходил в ту же классическую школу Хайминстера, как ходили туда и другие мальчишки, обреченные в будущем приносить отцам лишь сердечную боль. Когда бы сия колыбель знаний не была столь безнадежно плоха, простодушный фермер и его жена, верно, поняли бы это куда скорее, но, если в той школе дети не могли научиться ничему хорошему, зато прекрасно осваивали умение обманывать. Естественно, Бенджамин был слишком смышлен, чтобы не сделаться полнейшим разгильдяем, а если бы даже ему того и не хотелось, то в классической школе Хайминстера вряд ли что-то могло увлечь его мысли в другое русло. Однако на первый взгляд он становился все умнее.

Внешне это был едва ли не прирожденный джентльмен. Когда он приезжал домой на каникулы, отец и мать гордились его изяществом и хорошими манерами, принимая их за доказательства его утонченности, хотя на деле утонченность эта вылилась в презрение к родителям за их простоватость и необразованность. К тому времени как ему стукнуло восемнадцать – и он был отдан в учение клерком в адвокатскую контору в Хайминстере, поскольку наотрез отказался стать «неотесанным пахарем», как называл работящих честных фермеров вроде своего отца, – лишь одна Бесси Роуз во всем доме была им недовольна. Четырнадцатилетняя девочка инстинктивно чувствовала, что с парнем что-то неладно. Увы! Прошло каких-то два года – и шестнадцатилетняя девушка боготворила саму его тень и не могла даже представить, что с таким сладкоречивым, красивым и добрым молодым человеком, как кузен Бенджамин, может быть что-то неладное. Бенджамин же обнаружил, что легчайший способ вытрясать из родителей денежки на любые свои прихоти – это умасливать их, изображая полное согласие с ними и притворяться влюбленным в хорошенькую кузину Бесси, тем более что она ему нравилась, так что обязанность была отнюдь не такой уж неприятной. Правда, когда юный клерк находился вдали от дома, помнить о ее робких правах на него не считал нужным и напрочь выбрасывал девушку из головы. Письма, которые он обещал ей писать, пустячковые поручения, которые она просила исполнить, – все это, по его мнению, не стоило его драгоценного внимания. И даже когда был с Бесси, он ужасно злился, ежели она смела расспрашивать его, как он проводит время или с какими женщинами водит знакомство в Хайминстере.

Когда же ученичеству настал конец, Бенджамин замыслил ни много ни мало, как на пару лет отправиться в Лондон – ничто другое его не устраивало. Бедный фермер Хантройд начал уже горько сожалеть о своих честолюбивых чаяниях вырастить сына Бенджамина джентльменом, но теперь поздно было пенять на себя. Оба родителя понимали это, и потому не возроптали и ни словом не возразили, когда сын впервые заговорил об отъезде, но Бесси сквозь слезы заметила, что тем вечером ее дядя и тетя казались необычно утомленными и долго сидели рука в руке у камелька, праздно глядя на яркие языки пламени, точно видели среди них картинки того будущего, какое раньше рисовали себе в мечтах. Бесси сновала вокруг и, убирая со стола, гораздо больше обычного гремела посудой, словно шум и суета помогали ей сдержать рыдания. Бросив один зоркий взгляд на Натана и Хестер, девушка старалась больше не смотреть в их сторону, опасаясь, как бы при виде их опечаленных лиц у самой не хлынули из глаз слезы.

– Присядь, девочка, присядь. Придвинь табуретку к камину, и давай-ка потолкуем о планах нашего мальчика, – наконец проговорил Натан, выходя из ступора.

Бесси присела к огню и, набросив на лицо передник, склонила голову на руки. Глядя на обеих женщин, Натан видел, что вот-вот не одна, так другая разразится слезами, и поспешил заговорить, надеясь это предотвратить:

– Ты уже слышала об этом безумии, Бесси?

– Нет, ни разу! – приглушенно донеслось из-под передника.

Хестер показалось, будто в тоне как вопроса, так и ответа прозвучал укор, и материнское сердце не могло этого вынести.

– Надо было раньше думать: мы ведь сами его к этому подталкивали, – все к тому и шло. Эти вечные экзамены, катехизисы, все-то надо сдать. Ясно, ему лучше поехать для этого в Лондон. Это не его вина.

– А кто сказал, что его? – едва не вспылил Натан. – Но коли уж на то пошло, так наш адвокат Лоусон говорит, что ему хватило бы и пары недель, чтобы все свалить с плеч и сделаться законником не хуже прочих. Нет-нет, парнишку самого тянет в Лондон, вот он и хочет прожить там год, а то и два.