Текст книги "Клетка для дикой птицы (ЛП)"

Автор книги: Брук Фаст

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Брук Фаст

Клетка для дикой птицы

Название: To Cage a Wild Bird / Клетка для дикой птицы

Автор: Brooke Fast / Брук Фаст

Серии: Divided Fates #1 / Разделенные судьбы #1

Перевод: nasya29

Редактор: nasya29

Глава первая

Сто двадцать семь.

Столько жизней я за годы променяла на сытый желудок.

Сегодня должно было стать сто двадцать восемь.

Я торчала в тёмном закутке переулка с полудня, и такая стояла вонь мочи и гниющего мусора, что у меня слезились глаза.

Мышцы затекли, просили, чтобы их размяли, но я не шелохнулась, не отрывая взгляда от входа в явочную квартиру.

Обветшалый таунхаус зажали между собой два разваливающихся жилых блока, а входная дверь была настолько расшатана, что казалось, её можно снести одним хорошим пинком.

Что так долго?

Обычно ещё до того, как солнце скроется за верхушками небоскрёбов и продолжит спускаться к горизонту, у меня уже есть скованный наручниками беглец, которого я тащу в городскую тюрьму. Оттуда беглеца отправят в Эндлок, тюрьму более чем в сотне миль от городской границы. В Эндлоке он будет ждать своей участи – смерти от рук граждан Дивидиума.

Но, хотя осведомительница Эгги говорила, что беглец уйдёт из явочной квартиры до темноты, его как не было, так и нет, а в этот час вечера Нижний сектор уже гудел от активности. Торговцы кричали и проталкивали по улицам свои шаткие тележки, пытаясь сделать последние продажи рабочим дневной смены, спешащим спустить крохи зарплаты, а фигуры в тёмных капюшонах крались в толпе, надеясь подслушать что-нибудь, что можно будет обменять у властей на лишние кредиты.

Осторожные прохожие, скользя мимо моего укрытия, бросали на меня короткие взгляды – наверное, принимали за патрульного.

Я была хуже.

Охотница за головами – предательница.

Дверь явочной квартиры приоткрылась на дюйм. Я вжалась глубже в тёмный угол, затаив дыхание, боясь, что малейший звук оставит меня сегодня без добычи.

Мгновением позже дверь распахнулась настежь, и на улицу, в вонючий переулок, осторожно вышла фигура в дорогой одежде, надеясь затеряться в потоке работяг из Нижнего сектора.

Я выскользнула из укрытия, и, сделав шаг навстречу удаляющейся спине, ощутила, как на лице расползается мрачная улыбка.

Скоро всё закончится. Я уже видела, как цифры на моём браслете ползут от пары десятков к тысячам. Хватит на несколько месяцев аренды и кладовую, набитую пайками, чтобы пережить зиму мне и брату, Джеду. Может, даже хватит на новые ботинки вместо тех, что разваливаются у меня на ногах, и зимнее пальто для Джеда.

– Торин Бонд, – окликнула я.

Фигура застыла на полушаге и обернулась. Капюшон сполз, открыв взъерошенные каштановые волосы с проседью. Уставшие глаза с глубокими фиолетовыми полукругами под ними, морщины в уголках.

– Стой, – приказала я, когда он сделал ещё шаг, потянувшись рукой к наручникам, пристёгнутым к ремню моих чёрных карго. – Я не хочу причинять тебе боль.

Наполовину ложь. В небольшой части меня жило удовлетворение от мысли, что можно будет пустить в ход кулаки против гражданина из Верхнего сектора – одного из тех богачей, которые только и делали, что брали и брали, спокойно глядя, как мы голодаем.

– Тогда не причиняй.

И с этими словами Торин исчез в бурлящей толпе, словно тень, проглоченная рекой человеческих тел.

Чёрт.

Я потеряю преимущество, если он доберётся до контрольно-пропускного пункта на границе между Нижним и Средним секторами. С обеих сторон КПП выстроились в очередь тысячи людей, дожидаясь, пока патрульные стражи сканируют их браслеты, сверяя личность и подтверждая, что у них есть нужные разрешения на пересечение границы сектора. Если Торин доберётся туда, я либо потеряю его в толпе, либо его узнает один из стражей и заберёт мои кредиты себе.

Граница, разделяющая два сектора, бросалась в глаза – постройки в Нижнем секторе были трухлявыми остатками прежнего мира, не изменившимися с тех пор, как Совет после Второй гражданской войны поделил город на три сектора.

В нескольких кварталах отсюда, по ту сторону КПП, Средний сектор пестрел новыми зданиями и хорошо одетыми гражданами. Их отутюженные костюмы и развевающиеся платья были лишь началом пропасти между «ими» и «нами».

Я выхватила взглядом Торина в потоке людей. Он расталкивал локтями толпу, но плотная масса тел замедляла его.

Я помчалась вдоль края людского потока, заставляя себя бежать быстрее.

Наручники у меня на поясе лязгали о бедро в такт каждому шагу, почти заглушая шлепки моих ботинок по утрамбованной земле.

Оглянувшись через плечо, Торин с облегчением выдохнул, не увидев меня за собой.

Как я и планировала.

В этот момент я шагнула прямо ему на пути.

Его челюсть отвисла, и я, возможно, даже рассмеялась бы при виде этого, если бы он не отдёрнул руку и не попытался врезать мне по носу.

Я пригнулась и врезалась ему в ноги, опрокинув вперёд, лицом в шершавую землю. Некоторые из прохожих отпрянули, ахнув, другие лишь недовольно покосились и обошли нас стороной.

Торин ойкнул, сгреб горсть земли с гравием и запустил мне в лицо.

Я вскрикнула, прикрывая глаза, но всё равно почувствовала, как осколки впиваются в щёки.

Этого хватило Торину, чтобы успеть встать на четвереньки, но я запрыгнула ему на спину ещё до того, как он смог подняться, и мы оба снова рухнули в кучу.

Торин перекатился, оказываясь сверху и обдавая меня тяжёлым, затхлым дыханием. Я врезала ему головой в лицо, пока он не успел придумать следующий ход, и его крик задохнулся, когда собственные зубы разорвали ему кожу на моём лбу.

– Сучка гребанная! – заорал он, выплёвывая зуб и кровавую слюну; сгусток шлёпнулся мне на щёку.

– Оригинально, – пробормотала я, морщась, чувствуя, как кровь стекает по коже. – Вот бы за остроумие тоже платили кредитами.

Мелькнула мысль подобрать зуб Торина. Охотники, приезжавшие в Эндлок, по традиции собирали зубы своих убитых и носили их на цепях на шеях или нанизанными, как жемчуг. Я видела зубы в качестве запонок или как центр тяжести вычурных, усыпанных бриллиантами колец. Это были мрачные трофеи – символы статуса. Те, кто не отличался в охоте, доходили до того, что покупали зубы у торговцев на подпольных рынках, лишь бы не выбиваться из круга. Я видела, как соседи вырывали себе зубы, чтобы продать богачам в особенно лютые зимы, когда не могли заплатить за жильё или купить детям пайки.

Руки Торина сжали мне горло, перекрывая кислород и любую связную мысль. Я забилась, нащупывая хоть какое-то оружие, но пальцы находили лишь землю. Инстинкт сработал раньше разума: я врезала ему коленом между ног, а затем точным ударом в гортань. Оттолкнув его, я перевернула Торина на живот, вдавила колено ему в спину и, жадно хватая воздух, попыталась выровнять дыхание.

Я отстегнула наручники от ремня и с силой защёлкнула их на его запястьях.

Он захрипел, но всё же умудрился вывернуть шею так, чтобы встретиться со мной взглядом. Я его не подняла.

Никогда не смотри в глаза.

Это было первое правило охоты за головами.

– У меня есть дети, – всхлипнул он.

Я сглотнула.

Так же, как и у моих родителей, когда Совет отправил их в Эндлок.

Дивидиумом правил Совет, сформированный после войны – три лидера, которых избирала коллегия чиновников из каждого сектора.

Каждому советнику закрепили свой сектор для надзора за соблюдением правил: советницу Эдер – за Нижним сектором, советника Баскана – за Средним, советника Пенью – за Верхним.

Жили они все в Верхнем секторе – в домах, где легко уместилось бы с добрый десяток семей.

– Пожалуйста. Я не хочу умирать, – слова Торина едва шевельнули воздух.

Он явно переоценивал мой характер, если думал, что мольбы о пощаде помогут.

– Я тоже, – пробормотала я. Сострадание не накормит Джеда.

Толпа продолжала обтекать нас, не моргая, – наглядное напоминание о том, сколько людей каждый день арестовывали и отправляли в Эндлок.

Большинство постоянных гостей Эндлока платили за право охотиться на преступников нижнего уровня – обычно только на это у них и хватало средств. Но больше всего богачам нравилось пинать «одного из своих». А такой заключённый, как Торин? Охотники из Верхнего сектора только и будут ждать шанса прицелиться в него.

У меня чуть сердце не остановилось, когда я утром проверила базу данных преступников на древнем планшете, на который пару лет назад насобирала кредитов, купив его с рук. На экране всплыла реклама, призывающая заглянуть в офис «Эндлок Экспириенс» в Нижнем секторе и обсудить бронирование бюджетного охотничьего пакета с включённым питанием и двумя ночами на кемпинге с видом на охотничьи угодья Эндлока.

Забронируйте сейчас – и получите бесплатный фоторежим и апгрейд оружия!

Я фыркнула, глядя, как текст проползает по экрану, и смахнула рекламу, открывая обновлённый список наград. Рядом с расплывчатой фотографией Торина значился размер вознаграждения за его поимку – десять тысяч кредитов.

Это была самая высокая награда, которую я когда-либо видела, а тюрьма заработает минимум вдвое больше, продав его жизнь охотникам.

У меня никогда не было ни денег, ни желания участвовать в охоте, хотя я отправила в тюрьму достаточно людей, чтобы чувствовать себя причастной к подписанию их смертных приговоров.

Я считала, что охота – это зависимость, как азартные игры или выпивка. Она дарила людям ощущение власти, иллюзию контроля в обществе, где нас связывали бесконечные правила. Правила, определяющие, в какие часы нам позволено выходить из дома. Правила, диктующие, куда именно мы можем ступать внутри Дивидиума – нам запрещено подниматься выше Нижнего сектора без официальных документов.

Я выдохнула, рывком поставила Торина на ноги и подтолкнула в сторону городской тюрьмы.

– Кого ты мне сегодня привела, Рейвен? – спросил капитан Флинт тем же суровым, бездушным голосом, что и бетонные стены вокруг.

Тюрьма была самым новым зданием в Нижнем секторе – и самым неприветливым. В передней комнате – только серые стены и зарешеченные окна, пустота, нарушенная одним-единственным столом посреди помещения и кроваво-красным флагом на стене за ним. В центре флага – три чёрных пересекающихся круга: один сверху, два снизу. Три круга. Три сектора. Три советника. Флаг Дивидиума.

Тяжёлые входные двери отсекли уличный гул, окунув нас в напряжённую тишину, которую нарушал лишь тонкий голос, доносившийся из маленького экрана планшета в руках капитана Флинта.

– У нас срочное обновление по поводу нападения на западный квадрант посевных полей, произошедшего почти две недели назад. После изнурительного расследования городская стража сообщает о выводах Совета: Эрис Сайбин, известная террористка и лидер организации мятежников, называющей себя Коллективом, признана виновной в поджоге, уничтожившем значительную часть будущего урожая города и приведшем к гибели нескольких полевых рабочих, а также к смерти Сайласа В. Эдера, мужа советницы Калтрионы Эдер.

Я прищурилась, всматриваясь в планшет.

Этого не могло быть.

Эрис возглавляла ячейку Коллектива в Верхнем секторе. Да, раньше она устраивала опасные митинги и нападения на Совет, но ни одно из них не было направлено против урожая. Повредить посевы – значит ударить не по Совету, а по Нижнему сектору. Обвинение Коллектива в смерти мужа советницы Эдер означало бы усиление патрулей и арестов в Нижнем секторе – законных или нет.

– Стража продолжает расследование, что именно делал Эдер по ту сторону пограничной стены Дивидиума, – продолжил голос, – ведущая версия: тщательно спланированное похищение и казнь, устроенные Коллективом. Эрис Сайбин всё ещё на свободе.

Новостной поток сменился рекламой ювелирной лавки в Среднем секторе, специализирующейся на браслетах с подвесками, выточенными из зубов заключённых Эндлока.

Тучная туша Флинта склонилась над устройством; он ни разу не поднял глаз, даже когда я толкнула перед собой Торина.

Торин волок ноги всю дорогу до тюрьмы, успокаиваясь только тогда, когда я вытащила кинжал и пообещала лишить его достоинства. После этого за ним ещё попробуй угоняйся.

– Торин Бонд, – объявила я, передавая его стражам по обе стороны от вычурного стола Флинта.

Планшет опустился, всё внимание Флинта переключилось на человека, оказавшегося в его власти.

– О, Совет, ты пошла за беглецом из Верхнего сектора? – его голубые глаза впились в мои, и я не смогла понять, то ли он восхищается моей смелостью, то ли потешается над моей дуростью.

– Флинт, речь идёт о десяти тысячах кредитов.

Он пробежался взглядом по листу пергамента, выискивая имя Торина.

– И за что его?

– У его жены в прошлом году был роман. Когда Торин их застукал, он донёс на её любовника стражам – заявил, что тот украл дорогие часы. Мужчину отправили в Эндлок. Убили. А пару недель назад жена Торина нашла часы спрятанными у него в кабинете и донесла уже на него.

Флинт присвистнул.

– Сочно.

– Эта сука меня подставила, – рявкнул Торин, и стражи резко дёрнули его за руки, пока он не заткнулся.

Я скривила губы, обращаясь к Флинту, но достаточно громко, чтобы Торин услышал:

– Даже если бы он этого не сделал, разве наблюдать, как дети голодают, имея больше еды, чем способен съесть, – недостаточно тяжкое преступление?

Наверное, это было нечестно. Может, во мне просто говорила злоба на то, что Торин родился в семье, которая и понятия не имела, до чего приходится опускаться большинству из нас ради выживания.

Но еда была не единственным, что отделяло Нижний сектор от Верхнего. В Нижнем секторе попасть в тюрьму было почти так же просто, как сделать вдох. В Верхнем же большинство граждан отделывались лёгким выговором за всё, кроме самых чудовищных преступлений.

А то, что сделал Торин, было ничем не лучше убийства.

Флинт только хмыкнул, не желая говорить лишнего о Верхнем секторе – вдруг где-то поблизости слушают шпионы Совета.

Стражи увели Торина за дверь. Его запрут в камере временного содержания, пока не объявят готовым очередной тюремный транспорт в Эндлок.

Флинт покачал головой, потом провёл пальцем по планшету, набирая код доступа к системе вознаграждений.

– Тихий день. Ты у меня первая сегодня.

Он нажал последнюю кнопку, и браслет на моём запястье завибрировал. Я развернула его экран к себе и наблюдала, как цифры постепенно растут, чувствуя, как по телу разливается облегчение.

У меня оставалось всего пятьдесят кредитов – остаток награды за беглеца, которого я сдала месяц назад. Женщину по имени Перри.

В Нижнем секторе хватало незаконных делишек, но схема Перри была самой прибыльной. В основном потому, что она основывалась на человеческом отчаянии. Она продавала поддельные лекарства. Антибиотики, которые не лечили инфекцию, фальшивые сердечные препараты – что угодно, только плати. Эгги слышала, что арест Перри мало что изменил и дело живёт дальше, а я всё ещё пыталась выйти на остальных участников.

Я прищурилась, когда цифры на экране замерли на отметке чуть выше восьми тысяч. Повернулась к Флинту:

– Восемь? Должно быть десять.

Он пожал плечами, скривившись:

– Ты привела мне бракованный товар. У него не хватает зуба и фингал под глазом. Ты же знаешь, за поломанных Эндлок меньше платит.

Он говорил так, словно раны заключённых, их жизни – всего лишь неудобство для его доходов. Но если я произнесу это вслух, он станет свидетелем моей собственной двойной морали.

Их смерть тоже оплачивала моё существование.

– Джеду уже восемнадцать, – выпалила я вместо этого, надеясь, что он сжалится и докинет ещё пару сотен. Мой брат, Джед, и был причиной, по которой я вообще стала охотницей за головами: он зависел от меня, а я была готова на всё, лишь бы он не голодал.

– Уже? – присвистнул Флинт, выходя из системы наград и захлопывая передо мной возможность получить больше кредитов. – Помню день, когда ты впервые сюда заявилась.

Тогда Джеду было одиннадцать, а мне – шестнадцать.

Тюрьма казалась моим наивным глазам чудовищным местом. Безупречно гладкие цементные стены и громилы-стражи, которые орали сквозь запертую дверь, когда заключённые по ту сторону начинали бузить. Капитан Флинт без лишних вопросов распечатал мне список разыскиваемых беглецов. На следующий день я бросила школу и вышла искать свою первую цель.

И при всех его недостатках я была ему обязана. Без Флинта мы с Джедом давно бы подохли на улице, не в силах наскрести на аренду нашей развалюхи.

– Быстро вырос, – выдавила я. И это было правдой. Я отвечала за Джеда с тех пор, как семь лет назад погибали наши родители.

Теперь Джеда официально считали полноценным членом общества, и за любой проступок его судили бы как взрослого, а не ограничивались зарубкой.

Несовершеннолетним позволяли трижды оступиться, прежде чем закон окончательно захлопывался перед ними. Три зарубки – и ребёнка отправляли в Эндлок, где его ставили в очередь на роль мишени в охоте, вне зависимости от возраста.

За каждое преступление ребёнку городская стража проводила на плече длинный, глубокий разрез табельным выкидным ножом – по этим шрамам и считали, сколько шансов у него осталось.

Я машинально потёрла два зарубка, вырезанные на задней стороне моего левого плеча, – толстые, навсегда вздувшиеся рубцы.

– Ладно, беги, – Флинт махнул в сторону двери, уже заскучав и стремясь вернуться к новостям. Он закинул ноги в носках на стол. – Пусть Совет наблюдает за тобой.

Я махнула Флинту и, протискиваясь мимо стражей у входа в городскую тюрьму, пробормотала обязательный ответ:

– И да направит он нас к вечному покою.

Глава вторая

– Налей пинту, Верн.

– Пока к Эгги не зайдёшь – ничего, – прорычал трактирщик, протирая потёртую деревянную стойку масляной тряпкой. – Она в комнате сзади, с остальными.

– Я и с кружкой эля в руке могу с ней поговорить. Даже лучше с кружкой эля в руке, если уж на то пошло, – возразила я, махнув в его сторону браслетом, демонстрируя экран, набитый кредитами. Называть это «элем» было щедрым комплиментом его самогону, который Верн гнал подпольно.

Плотный, взъерошенный мужчина владел этой затхлой подвальной таверной – с очень уж говорящим названием «У Верна» – столько, сколько себя кто помнил. Вечно ворчливый и немногословный, он не задавал лишних вопросов, пока посетители оплачивали счёт и затыкались, когда поблизости показывался патруль. Чем именно они там промышляли под его протекающей крышей, его волновало меньше всего.

Верн сканировал мой браслет и сунул мне в руку кружку; пиво плеснулось через край, заливая кожу.

– А теперь марш назад, – распорядился он, уже переводя колючий взгляд на следующего платящего клиента.

Я подняла кружку в притворном приветствии, но замерла, сузив глаза, когда увидела, как в таверну по ступеням спускается Джед.

В восемнадцать он состоял из одних углов и длинных конечностей – вылитый отец с его светлыми, почти белыми волосами, огромными голубыми глазами и россыпью веснушек, играющих на бледных щеках.

Хотя я была старше на пять лет, нас часто принимали за то, что я младшая.

Мне достались черты нашей матери – серые глаза и длинные тёмно-каштановые волосы, волнами падающие до середины спины. Единственное, что нас с Джедом роднило, – один и тот же цвет кожи.

– Что ты здесь делаешь? – огрызнулась я, хватая его за локоть и утаскивая в пустой угол таверны. – Тебе надо быть на работе. До комендантского часа чуть-чуть осталось.

– Я как раз туда и иду, – Джед закатил глаза, высвобождая руку. – Мне нужно было только по пути заскочить.

– В таверну? – прищурилась я. – Зачем?

Я окинула зал взглядом, но, похоже, никто на нас особенно не смотрел.

Джед попытался протиснуться мимо, но я выставила руку, не давая ему пройти.

– Ты знаешь, зачем я здесь, Рейвен, – прошептал он, кивнув в сторону комнаты для приватных встреч. – Мне уже восемнадцать. Я могу начать посвящение.

– Даже не думай, – прошипела я, едва сдерживая голос. – Ты не будешь с ними связываться. Это слишком опасно.

Паника когтями впилась мне в грудь при одной мысли, что его поймают и отправят в Эндлок. Мне удалось дотянуть нас до этого момента, держась от Коллектива как можно дальше, но, конечно же, он захотел пойти по стопам родителей и вступить к мятежникам.

– Мне не нужно, чтобы ты меня защищала, – голос Джеда дрогнул, ладони сжались в кулаки. – Мне нужно, чтобы ты перестала прикрываться мной, когда сдаёшь людей, лишь бы заплатить за жильё.

– Джед, я…

– Каждый раз, когда ты кого-то сдаёшь, ты становишься на сторону Совета. Принимаешь их сторону. Ты не лучше охотников, которые кончают, когда пускают пулю в голову заключённому.

У меня захлопнулся рот – его слова вонзились в меня, как тысяча острых осколков. Я знала, что ему ненавистна моя работа, но мы почти никогда об этом не говорили. Как и о родителях.

– Другой стороны нет, – прошептала я, чувствуя, как хрупко звучит мой голос. – Есть только сторона Совета и смерть.

– Ты говоришь прямо как они, – выплюнул Джед. – Ты даже не пытаешься сделать что-то по-другому.

– Если бы я не получила зарубок из-за тебя, может, у меня и был бы выбор, – прошипела я. И в тот же миг пожалела, что сказала это вслух.

Правда, я взяла зарубок на себя за Джеда, и правда, два зарубка сделали меня невостребованной на фабриках. Но это была не его вина. Моя. И я бы повторила это не раздумывая. Забрала бы всю его боль себе, если б могла.

Джед пару секунд смотрел на меня, сжав губы в тонкую линию, затем резко развернулся и зашагал к выходу.

– Куда ты? – спросила я, отбрасывая с раскрасневшейся щеки выбившуюся прядь.

– На работу. Не хочу тебя сейчас видеть.

Джед грохнул по ступеням наверх и исчез из таверны, даже не обернувшись. Я залпом допила свой эль, запивая всё внутри кислой жидкостью.

– Напиваешься, чтобы жить с самой собой, Торн?

Я простонала, подняв взгляд – к стойке прислонился сын Эгги, Грейлин. Его каштановые волосы с золотистыми прядями завились на концах от влажного воздуха в подвале, а в пальцах он вертел кинжал.

Самодовольный ублюдок.

Когда-то мои мать и Эгги шептались, прикрывая рты ладонями, и перекидывались заговорщическими взглядами каждый раз, когда видели, как Грей поддразнивает меня и как я при этом краснею.

А потом был украденный поцелуй, через неделю после моего шестнадцатилетия. Душная летняя жара сменилась восхитительно прохладным ветерком, и мы сидели на крыше моего дома, глядя на закат. Голый бетон Грей превратил в почти уютное место – расстелил одеяло и расставил обломки маминых самодельных свечей. Их мягкий свет смягчал его черты, пока небо из синего становилось оранжево-розовым, затем бархатно-чёрным, усыпанным звёздами.

Грей наклонился, изумрудные глаза неотрывно ловили мой взгляд, когда его ладонь легла мне на подбородок. Я выдохнула дрожащим дыханием, и он сократил расстояние, наши губы едва соприкоснулись, когда мы шагнули через границу дружбы во что-то совсем другое.

На следующий день арестовали моих родителей.

Через несколько дней они были мертвы, а я стала охотницей за головами, чтобы обеспечить Джеда.

Выбор, которого Грей мне не простил.

«Если мы будем присматривать друг за другом, у нас есть шанс выжить. Вот как они побеждают, Рейвен – когда мы думаем только о себе».

Сначала его слова звучали искренне, как просьба. Но когда он понял, что во мне что-то изменилось, что я сделаю всё, лишь бы выжил Джед, и только Джед, Грей стал холодным и отстранённым. Будто больше не знал меня. И я его тоже. Будто все эти годы растаяли в никуда, стоило только опустеть шкафам и накопиться долгам по аренде.

Я коротко тряхнула головой, отгоняя воспоминание.

– Может, только пьяной мне и по силам выносить твоё общество.

Грей расхохотался, сверкая улыбкой, которая так и не добралась до его зелёных глаз.

– Куда делся Джед?

Я отвела взгляд от того, что плескалось в его глазах – странной смеси печали и отвращения – и принялась разглядывать россыпь мелких шрамов на загорелой коже его щёк и рук. Некоторые почти исчезли – как длинный шрам на левой стороне лба, оставшийся после того, как он провалился сквозь прогнивший пол нашего шалаша в заброшенной фабрике, когда ему было двенадцать. Другие были ещё свежими – наверняка заработал их на очередной вылазке Коллектива.

Он был одного роста с Джедом, но Грея никто бы не назвал долговязым: его поношенная рубашка очень понятно обтягивала всё, что скрывалось под ней, так что воображать рельеф мышц не приходилось.

– Держись от него подальше, Грей.

Я с грохотом опустила кружку на стойку и махнула браслетом в сторону Верна, выхватив пинту эля, которую он как раз протягивал другому посетителю. Когда тот выругался мне вслед, я подмигнула и не спеша пересекла таверну к двери, ведущей в заднюю комнату. Грей, конечно, следовал за мной по пятам.

– Хэтти убили на последней охоте, – слова Опал долетели до меня, как только я проскользнула за дверь, и глаза привыкли к полумраку. Она обращалась к жене Эгги, Лории. – Нам нужна замена, если мы вообще надеемся вытащить Кита. Лучше кого-то с боевым опытом, если мы собираемся провести её через Пустоши живой. Кроме лютых условий, до нас дошли слухи о мародёрах, которые обчищают путешественников, а иногда и похищают их.

Я нахмурилась. Попытка перебраться через Пустоши была почти таким же смертным приговором, как и срок в Эндлоке.

Лория перевела взгляд на меня и подняла руку, обрывая Опал на полуслове.

– Запиваешь свои проблемы? – спросила Эгги в повисшей тишине. Что не так с этой семьёй и их маниакальным вниманием к тому, сколько я пью?

Эгги сидела во главе длинного стола, затягиваясь из глиняной трубки. Справа от неё – Лория, руки скрещены на груди, глаза сузились, пока она изучала меня. Большинство из дюжины стульев вокруг стола были заняты людьми разных возрастов; пустовали только стул слева от Эгги и место в самом конце стола, куда тут же скользнул Грей.

Горох свечей освещал помещение, окрашивая лица в тёплый оранжевый свет. После комендантского часа, когда электричество отключали на всю ночь, наш сектор, кроме фабрик, работавших круглосуточно, жил при свечах и керосиновых лампах. В Нижнем секторе уровень преступности был самым высоким, и Совет любил использовать это как оправдание для ночного комендантского часа. Говорили, что это «ради нашей безопасности», но на деле – чтобы Средний и Верхний сектора могли тянуть из и без того слабой сети столько энергии, сколько захотят.

Нижний сектор был самым густонаселённым – почти сто тысяч человек, столько же, сколько в Среднем и Верхнем вместе взятых, – но при этом мы занимали самую маленькую часть города, утрамбованные в крошечные домишки, как муравьи в своём муравейнике.

– Нет ничего лучше тёплой кружки эля, чтобы заглушить вину за то, что отправила ещё одного человека на смерть, – я вскинула кружку и жадно сделала большой глоток. К тому же, Джед работал до рассвета. Когда я доплетусь до квартиры, его всё равно не будет, и он не увидит мой помятый вид.

И не осудит меня ещё сильнее.

С того дня, как Джеду исполнилось восемнадцать, его загнали на убойную ночную смену на очистных сооружениях. Платили там меньше крошек со стола, но это было единственное, что нашлось, и у него не было выбора, пока где-то не освободится другое место.

– Он это заслужил, дорогая, – мягко сказала Эгги, заправляя за ухо проседь, выбившуюся из косы. Её загорелое, изборождённое морщинами лицо озарила грустная улыбка. Она уже знала, что я сдала Торина, – у неё люди повсюду. – Иди, садись.

Я послушалась, кивнув остальным членам Коллектива, пока опускалась на стул, и вытащила из кармана сложенный лист пергамента. Переправила его через стол Эгги.

– Вот, – прошептала я, чтобы остальные не услышали. – Таша Ванил. Одиночка, ребёнка сама тянет. Осталась на улице, когда в прошлом году обвалился её дом. В розыске за то, что украла пару батончиков пайка с рынка. Я нашла её, когда она рылась в мусорных баках в переулке за заводом, где работает Джед.

Это была наша с Эгги сделка. В обмен на информацию о местонахождении беглецов, за чьи преступления действительно стоило сажать, я помогала ей находить тех, кто не заслуживал ареста – тем более смерти в Эндлоке. Коллектив прятал их, забирал к себе. Я не знала, как именно, и никогда не спрашивала.

Эгги кивнула в знак благодарности, спрятав листок за пазуху под шаль.

– Мы позаботимся, – тихо сказала она.

– Итак, чему мы обязаны удовольствием твоего общества сегодня вечером? – подал голос Грей с другого конца стола. – Решила уйти от тёмной стороны и официально к нам присоединиться?

– Мечтай, – я откинулась на спинку стула, закинула в грязных ботинках ноги на стол и наблюдала, как куски засохшей грязи осыпаются на иссечённую царапинами столешницу. – Я здесь только потому, что Эгги сказала: у неё для меня есть работа. Хорошо оплачиваемая.

Помимо нашей сделки с Эгги, я держалась от Коллектива на почтительном расстоянии. В конце концов, именно из-за участия родителей в движении их и отправили в Эндлок.

Ну и из-за моего длинного языка.

Но Эгги была лучшей подругой моей матери, частью моей жизни столько, сколько я себя помнила. А с учётом суммы, которую она предлагала, и вознаграждения за Торина у меня, возможно, наконец-то появится достаточно кредитов, чтобы забить кладовую и подмазать надсмотрщика на станции, где работал Джед, чтобы тот перевёл его на дневную смену.

– Конечно, – процедил Грей так, словно услышал мои мысли. – Кредиты – это единственное, что тебя волнует. Твои родители бы…

– Грейлин, – осадила сына Эгги таким тоном, будто он всё ещё ребёнок, а не двадцатипятилетний мужик.

У меня загорелись щёки при упоминании родителей, но я не повелась на его наживку.

– Это просто неправда, – сказала я и залпом опустошила половину кружки, прежде чем со стуком водрузить её обратно. – Я ещё и о себе забочусь, Грей. Очень.

Он воткнул острие кинжала в стол и уже собирался подняться, но замер, когда Эгги подняла руку.

– Хватит, – сказала она и затянулась трубкой. – В мире и так насилия на десяток жизней вперёд. Я не потерплю его ещё и здесь.

Из её губ потянулись ленивые язычки дыма, окутывая меня сладковатым цветочным ароматом тлеющих листьев железокорня, которыми она набивала трубку, чтобы притупить боль в суставах.

Грейлин кивнул и смолк, но это не помешало ему сверлить меня взглядом через весь стол.

– Раз уж о насилии заговорили, – я оглядела присутствующих, отмечая, что одного лица не хватало. – Разве Эрис не должен был быть здесь сегодня?

Главы других ячеек иногда присоединялись к собраниям Нижнего сектора, чтобы из первых уст узнавать новости, которым не доверяли гонцов.

– Ты правда думаешь, он показался бы здесь после сегодняшнего выпуска новостей? – в голосе Грея звенело презрение.

– Значит, это правда? – Я всё ещё надеялась, что речь шла о ком-то другом. Что Эрис не дошёл до того, чтобы уничтожать еду.