Текст книги "Мастер и марионетка (ЛП)"
Автор книги: Бренди Элис Секер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)
11. Семья Вальдавелл
Когда солнце прощается с землёй, возвращается Дессин.
Он приносит одеяла, подушки, воду, газовую лампу и несколько банок с консервами. Я успеваю мельком увидеть небо, прежде чем он закрывает дверь. Оно цвета свечи, когда огонь вот-вот погаснет.
– Привет, – он улыбается, показывая ямочки, с тёплым, душевным выражением. Взгляд человека, встретившего старого друга после долгой разлуки.
Здравствуй, Кейн.
– С возвращением!
Он делает несколько шагов ко мне и останавливается.
– Боже, взгляни на себя. Это моя вина, Скайленна. – Он ставит на пол принесённые припасы и осматривает мою ногу. – Насколько сильно болит?
– Это не твоя вина. Это я решила подразнить тебя, пытаясь возглавить наш поход. – Я приподнимаюсь. – Сейчас не так уж и больно.
Ложь. И он видит её насквозь, но слишком вежлив, чтобы указывать на это.
После того как я немного поспекулирую по поводу того, как давно не клала голову на подушку, он подкладывает мне за спину пушистую белую (слегка серую) подушку, пока я налетаю на банку зелёной фасоли, а затем на банку яблочных долек в коричном сиропе, предназначенных для пирога. Я мурлычу, вылизывая банку, а он просто наблюдает, скрестив руки и ухмыляясь.
Мысль на мгновение парализует меня изнутри, когда я возвращаю ему пустую банку. Он настороженно смотрит на меня.
– Что-то не так?
Дом. Его дом. Его семья. Я смотрю на заднюю дверь прекрасного коттеджа и поджимаю губы. Он следует за моим взглядом, затем касается тыльной стороны моей руки двумя пальцами.
– Я в порядке, пока не зайду туда, – твёрдо говорит он.
Я беру его руку и надолго замолкаю.
– Жаль, что я не могла их знать.
Он выглядит так, будто собирается ответить, но затем его глаза опускаются. Я чувствую, как депрессия сковывает его цепями. Он так и не сбежал из этого дома, не так ли?
– Ты не против, если я спрошу про твоего отца?
– Уайетт.
Мы ложимся на импровизированную постель, которую он соорудил для нас. Его рука поддерживает мою голову. Я прижимаюсь к нему, вдыхая аромат сандала и тёмного мускуса.
– Дессин сказал, что твой отец получил по заслугам. Что он имел в виду?
Он вздыхает, глядя на потрескавшийся потолок.
– Тебе это приснится потом в кошмарах.
– Он сказал, что твой отец предал твою семью. – Ответа нет. – Ты скучаешь по нему? – лезу я, но тут же жалею об этом. Мы всего в нескольких метрах от его родного дома. Уверена, ему и так непросто.
– Однажды ты простишь свою мать и отца. Сейчас тебе может казаться, что это невозможно, но однажды… это придёт само. Но я никогда не прощу Уайетта. Я редко соглашаюсь с Дессином. Я почти никогда не одобряю его поступки. Но то, что он сделал… это была справедливость. Это было ужасно и отвратительно. Но Уайетту в аду будет куда хуже.
Я содрогаюсь от подробностей, которые он умалчивает.
– Если ты не расскажешь, что сделал с ним Дессин, то хотя бы скажи, что такого совершил Уайетт? – Он качает головой. – Пожалуйста? – Я беру его руку, лежащую у него на животе, и прижимаю к своей груди. Разглаживаю его ладонь по своей коже. – Вот здесь. Это безопасное место.
Он поворачивает голову, его взгляд скользит к моей груди, затем возвращается ко мне, будто он думал об этом – прикасаться ко мне, быть так близко – но всё равно удивлён, что это происходит.
– Уайетт был чиновником Демехнефа. Они проводили эксперименты над… – он отводит взгляд, – определённым типом детей. И когда моя мать была беременна мной, Уайетт быстро понял, что я подхожу под их требования. Уайетт знал, что эксперимент требует травмирующего детского опыта, проведённого до шести лет. Он знал, что это затронет всю семью. Но всё равно предал нас. – Холодный ветер свистит в щели двери сарая. – Он управлял повозкой, когда меня увозили. Он ждал снаружи, пока они причиняли нам боль. Пока они убивали нас.
Я обвиваю рукой его грудь и прижимаюсь лицом к изгибу его шеи. Он натягивает одеяло мне до подбородка и обнимает меня.
Как Уайетт мог так поступить с ним?
Я прижимаю ладонь к его сердцу.
Пожалуйста, Боже, не дай этому человеку страдать больше. Забери всю его боль. Отдай её мне. Я приму всё, что у него осталось.
Газовая лампа колеблется от лёгкого ветерка, проникающего в сарай. Мы держим друг друга так часами. Не спим, не говорим.
Но в глубине души я даю ему обет.
Обещаю защищать его.
Обещаю, что никогда не причиню ему боли.
Обещаю оберегать его от плохих людей.
Обещаю всегда бороться за его улыбку.
12. Смерть, что следует по пятам
Дни проходят в ожидании, пока заживёт моя рана.
Кейн старается сделать сарай немного уютнее: убирает часть инструментов, поправляет мою койку, чтобы она стала мягче, освобождает место для ужина. Он ещё пару раз обрабатывает мою лодыжку и следит, чтобы не началось заражение.
Сегодня он снова спустился в подвал и принёс несколько книг, которые Уайетт хранил под замком. Часами он читал мне низким, успокаивающим голосом. Если бы история не была такой захватывающей, я бы уснула. В ней рассказывалось о девяти детях, которых забрали из дома, разлучили и отправили в разные миры. Всё это время они думали, что их похитили из жестокости, но миры оказались прекрасными и полными магии. Позже они узнали, что их предназначение – вновь объединить все девять миров. Когда мы дочитали, Кейн провёл за книгой уже девять часов, с небольшими перерывами.
– Моя любимая книга, – зеваю я.
Он улыбается, поднимая на меня взгляд.
– И моя тоже.
Скрип раздаётся у двери, и мы оба резко поворачиваем головы на звук. В проёме, заполняя его собой, стоит массивный Дайшек.
– Похоже, нам пора двигаться дальше.
– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.
– Он мог не найти угроз во время обхода, но Роттвейлен чувствует, когда приближается опасность.
Я вздыхаю.
– Думаю, я готова. Поможешь мне встать?
Кейн обхватывает меня за талию и поднимает на ноги. Я осторожно наступаю на больную ногу. Она всё ещё немного опухшая, но боль терпимая, и можно снова идти. Возможно, просто придётся делать больше остановок.
– Чуть не забыл… – Кейн выходит наружу и возвращается с длинной деревянной палкой – крепкой и надёжной. – Чтобы тебе было легче идти.
Он передаёт её мне. Я проверяю, насколько это помогает, выходя из сарая на траву. Палка действительно берёт на себя часть веса, и это облегчает шаг.
– Мне нравится!
К счастью, мы были всего в нескольких милях от того места в горах, где скрывались Дефекты Демехнефа. Мне хотелось спросить его: что мы будем делать, когда найдём их? Как они нам помогут? Что, если Демехнеф обнаружит нас там и мы всех выдадим?
И почему бы просто не сделать так, как сказала Ночная орда, и не найти следующую колонию?
Но в его настроении что-то изменилось. Он стал чрезмерно осторожен. Я стараюсь быть такой же бдительной, как он, осматриваюсь по сторонам, стараюсь не наступать на сухие ветки. Но он напряжён. Он то и дело останавливается, замирает, вглядываясь вперёд. Мы молча понимаем друг друга – остаток пути проходим без слов.
Убежище прячется среди высоких, заросших сосен, совсем как в том домике из детства Кейна. Только здесь – холмы снега и льда. Он поднимает руку, останавливая меня. На этот раз на его лице не просто осторожность – это внезапное осознание угрозы. Он смотрит на меня, предупреждая: ни звука.
Мы пробираемся сквозь колючие ветви, и перед нами открывается поляна с хижинами, сараями и чем-то вроде продовольственного рынка.
Всё так мирно, так тихо, так краси...
Мой рот распахивается для крика.
Но одна рука закрывает мне глаза, а другая – рот, не давая мне ни увидеть, ни издать звук.
Застывший ужас.
Повсюду тела. Висящие на деревьях. Вниз головой. Мужчины, женщины, дети. Собаки. Кошки. Младенцы. Кровь, сочащаяся сквозь белые меха, в которые они одеты. Стекающая по шеям, заливая глаза. Их рты раскрыты – без языков, без зубов, без единого оставшегося крика.
Все мертвы.
Я сгибаюсь от боли, обхватывая себя руками, словно пытаясь оградиться от этого кошмара.
Губы касаются моего уха и шепчут:
– Мы не одни.
Дессин. Я замираю. Тот, кто это сделал, всё ещё здесь. Боль висит в воздухе – свежая, острая, как инфекция в открытой ране. Мне хочется, чтобы он убрал руку – я хочу осмотреться, найти угрозу, которую он почуял. Но я больше никогда не хочу видеть этот пейзаж смерти. Кровь, окрашивающую снег, будто чернила, пролитые на белую бумагу.
– Не открывай глаза, любимая. – Жар в его шёпоте говорит мне, что он вот-вот начнёт действовать.
Дессин делает шаг вперёд по снегу, убирая руки с моего лица. Хруст. И я знаю, что должна послушаться. Закрыть глаза. Притвориться, будто я где-то далеко.
Но в панике и страхе они сами распахиваются.
Справа, за сосной, мелькает движение. Дэссин не оборачивается, но я знаю – он заметил. Он протягивает руку назад и хватает меня за ладонь.
– Останься здесь.
Он вкладывает в мою руку старый ржавый нож с деревянной рукоятью, сжимая мои пальцы вокруг него. Чтобы я могла защититься, если он не успеет ко мне.
Адреналин бурлит в крови, как неспокойная река, а в глубине груди оживают барабаны войны.
Дессин отходит от меня, выходя на середину маленькой мёртвой деревни. Открытая цель. Зверь, рождённый и взращённый для разрушения, для хладнокровной, выверенной резни.
Он останавливается в центре поляны. Ждёт. Дышит ровно, словно чувствует, где прячется каждый из них.
– Я сдаюсь, – насмехается Дессин.
Его рост – метр девяносто, но весь он – сплошной обман. Бог, стоящий среди насекомых, не боящийся их смертного оружия.
Движение повсюду. Мужчины в белом и лесной зелени, сливающиеся с окружением. Мечи. Кинжалы. Арбалеты.
Я – как птенец, оставленный в гнезде, беспомощный перед началом битвы.
Они сближаются, шаркая сапогами по снегу, замыкая его в смертельном круге.
Тот, кто, кажется, возглавляет засаду, высокий – неестественно высокий, будто циркач на ходулях. Его тёмная эспаньолка колышется на зимнем ветру. На нём чёрный цилиндр с вышитым красным символом – красный крест и другие неразборчивые знаки.
Дессин изучает их. Его взгляд настолько уверен, что мои мышцы сами расслабляются.
– Давненько я не останавливал сердце. А здесь их тридцать семь. Думаю, закончу твоим.
Он кивает человеку в цилиндре.
Те продолжают медленно сходиться, арбалеты нацелены ему в голову, окружая, как дикого зверя, вырвавшегося из клетки.
– Я бы предложил обсудить это по-мужски, но скажите… разве мужчины вешают младенцев за пальцы на ногах?
Они бросаются на него.
Дессин выхватывает из-под рубахи металлическое кольцо с обоюдоострым лезвием, заставляя его плавно вращаться вокруг указательного пальца.
Первые два выстрела из арбалетов он уклончиво избегает. Но следующие два… Дессин ждёт их. Он использует круглый клинок, чтобы размахнуться, провернуться и, ловко разрезая стрелы пополам, будто сухие прутья, отбить их.
А когда люди смыкаются вокруг, Дессин расправляет крылья своей силы, выпуская дракона, жаждущего испепелить их огнём.
Он бросается вперёд, перерезая глотки этим странным круглым ножом. Кровь брызжет на его лицо и грудь, хлеща из сонных артерий. Одной рукой он ловит стрелу в полёте и вонзает её в череп человека слева.
Остальное происходит в тумане.
Я вижу кишки, вываливающиеся на снег. Вижу, как Дессин обезглавливает людей с ружьями вращающимся клинком. Вижу, как боевые искусства вдыхают жизнь в его тело, обнажая самого смертоносного танцора в мире.
Остаётся около пятнадцати человек, и все они бросаются на него разом.
От этого зрелища у меня сжимается живот. Столько мечей, столько лучников… он неизбежно будет сражён.
Как будто первые двадцать один убитый им – всего лишь передовой отряд, призванный измотать его.
Стрелы летят одновременно, и он отражает их, используя окровавленный меч, чтобы сбить их с траектории.
Все, кроме одной.
Одна коварная стрела пролетает сквозь его защиту, с мокрым рвущим звуком рассекая руку.
Не смертельно. Всего лишь поверхностная рана.
Дессин кряхтит от удара. Я морщусь, вспоминая, что его руки уже изрезаны после клетки, в которой он был заперт ранее.
Они пользуются его мгновенной слабостью и набрасываются. Теперь они атакуют одновременно, обрушивая на ослабленную руку град ударов мечей и кинжалов.
Это слишком. Он не справ...
Но стремительно, как метеор, падающий на землю, в воздухе проносится видение чёрной смерти – и Дайшек властвует над всем. Его рёв сотрясает деревья, раскалывает лёд и обрывает битву.
Он возвышается на холме, взирая на насилие, оскаливаясь, демонстрируя своё главное оружие. Я едва не падаю в своём укрытии. Один лишь его величественный вид вызывает во мне прилив эйфории, разливающийся по жилам.
Его рык – это труба смерти, смесь львиного рыка и драконьего рёва. И тут же он спрыгивает с холма и валит шестерых мужчин в снег. Зрелище жестокое. Его зубы впиваются в плоть, разрывая разные части тела в клочья, поднимая фонтаны крови, и всё это под аккомпанемент адского рёва, вырывающегося из его груди. Я в ужасе от этой бойни, но мне хочется кричать от радости.
Дессин перепрыгивает через Дайшека и груду тел, которые тот пожирает, и с быстротой скаковой лошади бросается к неестественно высокому человеку.
Пока он исполняет своё обещание, моё внимание привлекает едва заметное движение за деревом всего в нескольких шагах от меня. Человек, пригнувшийся в снегу, целится из арбалета. Я знаю, что Дессин и Дайшек его не видят – он не шелохнулся ни на миллиметр.
Его выстрел может попасть в одного из них.
Может оказаться смертельным.
Я вскакиваю на ноги, бросаюсь сквозь деревья и отчаянно мчусь к затаившемуся солдату. Он уже прицелился. Его палец начинает сжимать спуск.
Нет!
Но крик о помощи так и не вырывается из меня. Слова застревают в горле. Остаётся лишь одно действие. Взмах руки. Цель, в которую я должна ударить.
Но я замираю, будто моя кисть привязана на ниточках – неспособная защитить, неспособная убить. И прежде чем я успеваю увидеть смерть одного из моих друзей, острое лезвие широкого меча пронзает толстый слой кожи и вонзается в позвоночник солдата.
Я тут же роняю нож и падаю на снег. Густая кровь хлещет из его шеи, растекаясь по снегу рубиновой рекой, растапливая лёд и дымясь на морозном воздухе.
Я задыхаюсь. Не могу отвести взгляд. Не в силах оторвать ошеломлённый взор от этого человека, который хрипит, истекает кровью и бьётся в луже собственной плоти.
Но стрела в его арбалете исчезла. Он выстрелил? Я опоздала?
Резко поворачиваю голову, ищу Дессина и Дайшека.
Вот они.
Целые. Невредимые. Они смотрят не на меня, а на кого-то рядом со мной. В правой руке Дессина – настоящее сердце, с густыми, липкими нитями крови, свисающими с него.
Солдат булькает, дёргаясь в последних судорогах.
Но это не я убила его.
Я застыла. Остановилась, прежде чем мой нож смог спасти Дессина и Дайшека.
Кто-то опередил меня.
13. Штормоведы
Перед нами стоит мужчина, сложенный как медведь, с длинной медной косой и огромными карими глазами. Он одет в несколько слоёв звериных шкур, ремни с оружием и толстые тёмные меха.
Рядом с ним – стая белых волков. Их лапы хрустят по снегу тихо, осторожно, будто один неверный шаг может развязать войну.
Дессин бросается ко мне, его сильная, окровавленная рука сжимает моё плечо, давая понять – он здесь. Я в безопасности от этого незнакомца. Но волки окружили нас, и я не могу понять, нападут ли они.
Но рядом с нами сидит что-то высокое и невозмутимое, с чёрной шерстью, припорошенной снегом и кровью.
Дайшек.
Он не атакует. Он спокоен. Не чувствует угрозы.
– Подожди, – тороплю я Дессина. – Смотри! – Тычу в сторону Дайшека, который сидит и смотрит на этого звероподобного мужчину без капли агрессии.
Такая же реакция, как у него была на Руну. Он не причинил ей вреда.
– Он не нападает… – бормочу я. – Значит ли это…
– Это значит, он знает, что мы – Штормоведы, – отвечает человек-медведь. Его голос хриплый, мужественный, с грубым северным акцентом.
– Колония из Северного Сафиринового Леса. – Дессин делает вдох. – Волки с вами?
Как мотыльки на пламя, волки собираются вокруг Дайшека – на безопасном расстоянии, но достаточно близко, чтобы показать, что не причинят нам вреда.
– Они часть нашей колонии, да.
Дессин помогает мне встать, но, поднимаясь, я вспоминаю, что он всё ещё в крови. Не подумают ли они, что это мы убили этих людей? Что мы вырезали деревню?
– Жаль, что мы не смогли сражаться рядом с вами втроём. Для моего народа это было бы великой честью.
Я фыркаю.
– Я не сражалась. Но уверена, эти двое были бы рады вашей компании. – Киваю на Дессина и Дайшека.
Человек-медведь поднимает подбородок, будто не понимает. Его огромные карие глаза скользят по моему телу и возвращаются к лицу.
– Ты пока не сражаешься, – заявляет он, будто что-то осознаёт.
Что я только что сказала.
Медведь кивает, оглядывая разбросанные по деревне трупы. Тела, висящие на деревьях, как украшения.
– Мы похороним жертв и сожжём демонов. Будете нашими гостями в Цитадели Штормоведов сегодня?
Шоколадные глаза Дессина перебегают между мужчинами и женщинами в звериных шкурах, снимающими тела с деревьев.
– Меня зовут Гарантиан. Вы можете нам доверять.
Дессин обдумывает это.
– Я никому не доверяю, – говорит он, внимание всё ещё разделено между волками, членами колонии и Гарантианом. – Но мы примем ваше предложение о ночлеге.
Гарантиан и его стая ведут нас через густой снег и пушистые сосны.
Дайшек не отходит от меня ни на шаг, явно выбрав защищать слабое звено. Время от времени наклоняется к моей лодыжке, чтобы лизнуть перевязанную рану.
– Он больше, чем описывали легенды, – говорит Гарантиан. Его голос похож на скрежет лопаты по тротуару или на грохот колёс повозки по гравию.
Дессин остался где-то позади. Теперь Гарантиана изучает Кейн.
– Я видел стаю в детстве. Они не были такими крупными. Но даже тогда ни один зверь не мог сравниться с ними. Нам любили рассказывать о них страшные истории.
Он продолжает пытаться завязать беседу, но Кейн не поддерживает разговоры.
– Какая твоя любимая история? – спрашиваю я.
Для меня это не пустая болтовня. Мне хочется узнать больше о происхождении Дайшека.
Гарантиан хмыкает.
– Не знаю, насколько это правда. Мы слышали много историй о том, как стаи Роттвейленов контролировали численность популяции.
Мои брови взлетают.
– Что это значит?
– У животных. Не у людей. Около века назад здесь было нашествие ночных хищников. Они вырезали женщин во время месячных, раненых в боях мужчин, уничтожили несколько наших охотничьих отрядов. – Гарантиан наклоняется, чтобы погладить голубоглазого волка, идущего рядом. – Они почти истребили наших снежных эльфийских волков.
Каждый волк продолжает поглядывать на Дайшека. Но тот прилип ко мне, не обращая на них внимания.
– Их была целая армия. Несколько сотен. Голодные, скрюченные, уродливые твари. В конце концов, нам пришлось закрыть ворота цитадели, и они бы уморили нас голодом. Если бы не Роттвейлены. – Он кивает на Дайшека, улыбаясь. – Понадобилось всего двенадцать. Двенадцать. И они промчались по снегу, как адские гончие, посланные самим дьяволом, уничтожив несколько сотен ночных хищников. И, боже, как они сражались! Стратегично. Точно. Будто заранее спланировали поле битвы, каждый шаг, каждую атаку.
– После схваток он всегда оставлял меня без слов. Казалось, ему даже не нужна была грубая сила – только стратегия, – наконец откликается Кейн.
Звучит как кто-то ещё, кого я знаю.
– Да, они были силой. Продуманные. Единые. Они сражались не только за свою стаю, но и за наш народ.
Я с гордостью смотрю на Дайшека, почёсывая его за ушами.
– Ни за миллион лет мы не подумали бы, что вид, настолько превосходящий других, будет уничтожен одним ударом. Война алхимиков – для трусов, – рычит Гарантиан себе под нос.
Моё сердце замирает. Демехнеф уничтожил Роттвейленов химическим оружием.
Будто меня ударили по лицу или вонзили нож в спину.
Он потерял всё. Свою стаю. Свою семью. И теперь он – единственный в своём роде.
Навсегда.
– Это ужасно, – бормочу я.
– Да. Но знаешь, эти существа известны не только жестокостью. Есть другие мифы, которые могут оказаться правдой. – Мы терпеливо ждём, пока он продолжит. – Говорят, Роттвейлены чувствуют зов сородичей с другого конца света. Это телепатическая связь, чтобы прийти на помощь даже самому слабому члену стаи. – Гарантиан делает глоток из кожаной фляги. – Или что в пылу битвы самый сильный может достичь такой силы рёва, что враги глохнут.
Мы останавливаемся, глядя на пустое пространство перед нами. Ничего, кроме снега. Лишь деревья, окружающие белую пустошь.
– Но мой любимый миф – о боге-альфе. Сильнейшем из альф, способном пересечь грань между жизнью и смертью, чтобы спасти своих. Говорят, такое случалось лишь три раза за их историю. – Гарантиан пожимает плечами. – Уверен, Багровые Кресты могли бы рассказать точные истории, если бы ещё существовали.
Мы молчим, ожидая дальнейших указаний, куда идти, но также осмысливая силу легенд о сородичах Дайшека.
– У вас есть лекарь? Нам нужно обработать раны, – говорит Кейн.
Я забыла, что стрела задела его уже израненную руку. Моя рука инстинктивно тянется к его бицепсу, прикрывая открытую плоть.
Кейн смотрит на мою руку, затем поднимает густые ресницы. Удивлённая улыбка.
– Эй! – Гарантиан кричит Дайшеку, который принюхивается к кудрявому красному растению. – Один укус – и масло сафиринов свалит тебя с ног, зверюга!
Кейн прочищает горло.
– Лекарь?
– Есть. Присоединитесь к пиру после того, как вас перевяжут? – спрашивает Гарантиан.
Но мы всё ещё не двигаемся. И тон Гарантиана намекает, что мы уже пришли.
– Чего мы ждём? – поворачиваюсь к нему и замечаю, как он наблюдает за каждым моим движением с осторожностью.
Он почёсывает медную бороду.
– Ты не видишь?
Я качаю головой.
– Чего? – спрашивает Кейн.
Гарантиан сужает глаза.
– Нам говорили, что ты можешь… – но обрывает себя. – Закройте глаза. Оба.
– Нет, – говорит Кейн.
– Тогда моргните.
Мои глаза закрываются без раздумий. Моргаю. Веки вздрагивают.
И это происходит – игра света, мгновение безумия, когда я вижу каменную крепость, заполнившую пустошь.
Я вздрагиваю и хватаюсь за руку Кейна.
Но Кейн молчит. Он смотрит на величественную архитектуру, как смотрят на золотые врата рая.
Это не замок из детской сказки. Нет, это то место, где на пиках торчат человеческие головы, отпугивая незваных гостей. То, что переживёт чуму, огненную бурю, войну. То, что создано не для королей, а для выживания.
Башни, бойницы, требушеты и статуи мужчин и женщин, одетых как Гарантиан, окружают великие стены.
Он древний. Старше нашего замка в Делллиане. Старше Красных Дубов.
Деревянный подъёмный мост опускается.
– Я не понимаю, – говорю я Гарантиану.
Кейн остаётся совершенно безмолвным.
– Эта цитадель построена на гробницах павших снежных эльфов. Их сущность навеки защищает нас. Завеса, чтобы ваш народ не наткнулся на нас случайно.
Мне трудно это проглотить. Сила мёртвых эльфов заставила меня увидеть пустое поле, а затем – каменную крепость.
Но больше никто не говорит ни слова, пока нас ведут внутрь.
Несмотря на снег снаружи, внутри цитадели тепло и уютно.
Нас провели через древний величественный замок в главный зал, где уже ждал пир.
Кейн отодвигает для меня тёмно-вишнёвый деревянный стул. За столом мужчины, женщины и дети уплетают жареного поросёнка, горы картофельного пюре, тушёную морковь со спаржей и свежеиспечённый хлеб.
Тысячи свечей горят в зале. Свечи, стекающие по стенам. Свечи, свисающие с готических арок потолка. Свечи, расставленные вдоль длинного стола, за которым сидит не меньше пятидесяти человек.
Когда Кейн садится рядом со мной, я разворачиваю салфетку, кладу на колени и беру вилку с ножом.
Осматриваю еду перед собой.
Слишком много.
Я не могу съесть так много.
Начинаю отодвигать большую часть еды на одну сторону тарелки. Оставляю только три кусочка мяса, четыре ломтика моркови и три стебля спаржи.
Никакого картофеля. Картофель – это углеводы.
Люди наблюдают.
Вилки перестают стучать по тарелкам. Болтовня затихает. Тишина.
Даже Кейн поворачивается посмотреть, что я делаю.
– Тебе не нужно так делать здесь, – Гарантиан прочищает горло. – Не в нашем доме.
Я поднимаю на него взгляд, на его яркие карие глаза, на жалость, расползающуюся по лицу.
– Я ничего не делаю, – говорю я, щёки пылают.
Перестаньте смотреть на меня.
– Твоя еда, dashna, – говорит женщина справа от него. Её длинные каштановые волосы заплетены в косы. – Ты можешь съесть всё здесь.
Зал всё ещё смотрит на меня. Что они видят? Почему их волнует, что я ем?
Кейн использует вилку, чтобы вернуть мою еду обратно.
Он наклоняется к моему уху, так близко, что никто больше не слышит:
– Они больше не контролируют тебя, милая. Ешь, пока не насытишься.
Он прижимает губы к моему виску, задерживаясь на мгновение дольше, чем нужно.
Зал снова оживает. Лязг столовых приборов. Смех. Радость.
Слова Кейна заставляют меня хотеть плакать. Комок подкатывает к горлу. Жжение за веками, будто я сдерживаю море травмы.
– Спасибо, – шепчу я, прежде чем он отстраняется.
Это было так автоматично, когда я жила с Ауриком. Когда за мной наблюдали в психушке. Показывать миру, сколько во мне самообладания. Показывать любопытным глазам, что мне не нужна еда, чтобы выжить.
Смотрите, какая я сильная. Мне не нужно есть. Я могу жить на крохах. Я – женщина.
Но здесь всё иначе.
Штормоведы едят вместе. Женщины уплетают еду, будто она вот-вот закончится. А мужчины сияют, глядя на них.
Как люди могут быть такими разными? Как они могут жить на одном континенте и не разделять одни убеждения?
Кейн подталкивает мою тарелку костяшками пальцев, и я не сдерживаю голод.
Наклоняюсь над тарелкой и начинаю жадно есть без сожалений.
Это воодушевляет.
Это как выйти на солнце после цепей тьмы.
Как быть вытащенной со дна океана за мгновение до того, как захлебнёшься.
Горячий, насыщенный вкус жареного поросёнка взрывается во рту. Сочное мясо в кленовой глазури.
Я хочу петь. Я хочу танцевать.
Но вместо этого тёплые слёзы капают на тарелку.
Они давят изнутри, будто кто-то встряхнул газированную бутылку моей души.
Слёзы прорываются, свободно падая, не оставляя следов на щеках.
И звук оглушителен.
Кап. Кап. Кап.
Эхо в великом зале. Труба, возвещающая о моей душевной неустойчивости.
Я проглатываю мясо и засовываю в рот ложку картофельного пюре с розмарином.
Перестань плакать.
Но это непроизвольно. Сила, мощнее моего самообладания, как дикая лошадь, на которой я пытаюсь удержаться.
Тёплая рука сжимает мой затылок. Гладит вверх-вниз, показывая – он здесь. Он не отпустит.
И этот жест сжимает моё сердце стальными тисками.
Тихий всхлип вырывается из груди, из моего рта, полного еды.
И я даже не заметила, как зал снова замолк, пока пара тонких рук не обвила меня сзади.
Подбородок на моём плече. Мягкий материнский запах корицы и жареных каштанов.
– Вот так, dashna. Отпусти. Выпусти, малышка.
Её материнский голос успокаивает, как тёплое молоко, как сидение у камина зимней ночью.
И она крепко обнимает меня, её мягкие волосы касаются моей щеки.
Нежность, которой я никогда не получала от Вайолет.
Любовь, которую Скарлетт никогда не получала от нашей матери.
Рыдания вырываются из меня, ломая доспехи. Разрушая стены, которые я возвела, сохраняя храброе, непоколебимое лицо в дурдоме.
Рука Кейна теперь сжимает моё бедро, напоминая, что он никуда не денется.
– Я здесь, dashna. Я здесь, – успокаивает меня женщина.
В эту ночь великий зал наполнен моими рыданиями.
Моя агония вырывается с поводка, показывая Штормоведам мои израненные внутренности.
И клетка, в которой я была заперта, начинает открываться.
– Это было так стыдно, – признаюсь я Кейну.
Мы стоим спиной друг к другу, переодеваясь из зимней одежды.
Гарантиан проводил нас в нашу комнату после ужина, великодушно не упоминая мой срыв. Женщина, которая держала меня, пока я плакала, представилась как Асена. Жена Гарантиана, также известная как королева белых волков.
Она постелила нам дополнительные меховые покрывала, оставила ночную рубашку и горячий чайник у камина.
– Нет, не было. – Кейн снимает ботинки, бросая их в угол. – Я ждал, когда это наконец накроет тебя.
– Ждал?
– Этот город – яд, милая. Он оставил на тебе след. – Он поворачивается ко мне, когда я натягиваю ночнушку. – Даже когда тебя выпускают из клетки, часть тебя остаётся там. Всё ещё в ловушке. Всё ещё умоляет выпустить.
Я сглатываю.
– Ты так чувствуешь? Будто всё ещё в тринадцатой комнате?
Он задумывается. Поворачивается ко мне, опираясь на локоть, устраиваясь под слоями меха.
– Я никогда не был узником той комнаты. Дессин был. Некоторые другие видели её изнутри ненадолго, но это была тюрьма Дессина. Его травма.
– А твоя?
– Мои воспоминания, – признаётся он. – Мои сожаления. Моя вина.
Его левый кулак сжимается.
Я киваю, забираясь в постель рядом с ним. Мои глаза всё ещё опухшие и красные от рыданий, как у ребёнка, в столовой.
Все эти люди видели мой срыв.
И всё же они были так добры, так понимающи.
– Можно спросить кое-что? – выдыхает Кейн.
Я копирую его позу, опираясь на локоть, чтобы смотреть на него.
– Почему ты осталась с ним? Ты оставалась в том городе, ела как грызун, подчинялась приказам, как собака. Принимала мизогинию Аурика. – Он качает головой, будто пытаясь стряхнуть ярость от последних слов. – Ты могла сбежать.
Я могла. Но я дала обещание.
– Я не могла сказать Дессину правду, когда он спрашивал, потому что, узнай он её, он бы взбесился. – Вспоминаю его взгляд, когда он узнал, что Аурик ударил меня. – Если бы я ушла, я не смогла бы помочь ему или тебе. Если бы я ушла, я не смогла бы исполнить последнее желание Скарлетт. Без Аурика мне негде было жить. Я готова была терпеть любое насилие от него или кого угодно, лишь бы оставаться рядом с Дессином.
Плечи Кейна опускаются, будто правда оказалась тяжелее, чем он ожидал.
– Ты права. – Он выдыхает. – Дессин устроил бы ад.
– Теперь твоя очередь ответить на мой вопрос. Когда Дессин сражался с людьми Демехнефа в своей комнате, зачем ему было добивать того человека? Того, с серпом… он ударил его три раза ржавым ножом, хотя тот был уже мёртв.
Кейн поднимает брови и отводит взгляд, будто вопрос слишком сложен.
– Это компульсия. – Он пожимает плечами. – Этот серп забрал три жизни в день, когда он появился. А тот старый нож – последний подарок моего отца, чтобы защищаться. Ему просто нужно это делать, когда он видит это оружие.
Тошнота обволакивает желудок. И мурашки, как крошечные пауки, бегут по спине.
Я киваю, пытаясь скрыть ужас.
– Он тебе нравится? Дессин, я имею в виду. Я знаю, что тебе приходится с ним жить, в каком-то смысле, но… он тебе правда нравится?
Кейн смеётся.
