Текст книги "Самая длинная ночь"
Автор книги: Борис Рабкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
Г а й д а р (хохочет). Негодяй! Что ты натворил! Мне, сиротинушке, и так несладко здесь живется, теперь этот фрукт вовсе со свету сживет. Что хоть я похитил?
Д р у г. Фабулу и реминисценции.
Г а й д а р. Что-что? Реминисценции? (Хохочет.) Ну, будут мне плохие дела! И он поверил?
Д р у г. Не только поверил, еще и подтвердил, что ты весьма подозрительный тип. Выдаешь себя за известного писателя, а приехал в больницу с завалящим чемоданишкой. И вдобавок ко всему гостинцы отдаешь дворниковой дочке. Оч-чень подозрительно.
Г а й д а р. Шпионит. Вот негодяй!
Д р у г (достает из портфеля сверток). Держи, сиротинушка. Дворникова дочка любит апельсины?
Г а й д а р. Обожает!
Д р у г. Ты потише все-таки. Не ори, этот тип наверняка где-нибудь поблизости крутится. (Уводит Гайдара за угол снежной крепости.) Ну как ты тут, веселая голова? Как поживает мадам контузия?
Г а й д а р. Придушил. Совсем было распоясалась, старая карга. Но придушил. Видишь – уже гулять выпускают.
Д р у г (осматривает снежные сооружения). Музей изящных искусств! Все сам наработал?
Г а й д а р. Были ассистенты. Только – тсс! Посторонним на территорию больницы вход воспрещен. Забор высок. У ворот сторож. Маленькая военная хитрость…
Д р у г. Ребят приманил?
Гайдар смеется.
Слушай, что ты с ними делаешь?
Г а й д а р. А ничего особенного. Я просто их люблю.
Д р у г. Любить еще мало. Нужно, чтоб они тебя любили. Ты с ними добр?
Г а й д а р. Они не любят очень добрых.
Д р у г. Значит, лучше быть строгим?
Г а й д а р. Не нужно быть ни строгим, ни добрым.
Д р у г. Так каким же нужно быть?
Г а й д а р. Серьезным. (Указывая на снежные сооружения.) Ты думаешь, это просто так, забава? Нет, брат, это не просто забава. Это знаешь что такое?
Д р у г. Что?
Г а й д а р. Это новая повесть. А может быть, киносценарий. Точно еще не решил. Мудрый доктор велел все тетрадки и карандаши у меня отобрать, чтоб зря больничный хлеб не ел, а стопроцентно лечился. За неимением бумаги и карандашей леплю новую вещь из снега. Так еще никогда не работал. Ни одной строчки не написано, а в голове уже весь план. Ребята здорово помогли. (Указывая на фигуры.) Они, черти, уже разговаривать начинают. Вот этот, например, Коля – веселый шофер. Философ. С ним побеседовать – одно удовольствие. А это сын артиллерийского командира Саша Максимов: упорный характер, гордость, воля. Сороковой год. Финская война. Отцы на фронте. А у детей игра – штурмуют снежную крепость. Оттого, что события развиваются параллельно, игра приобретает совсем не шуточное значение. Будет и песня. Гордая музыка. Выходит раненый красноармеец…
Под треск пулеметов, под грохот и гул
Вставала из снега пехота,
Но самою первой навстречу врагу
Поднялась четвертая рота.
Четвертая рота второго полка,
Фланговый участок бригады.
Огонь пулеметов, удары штыка,
Снаряды… Снаряды… Снаряды…
Как тебе?
Д р у г. Песня хорошая. Если хочешь, сегодня расскажу о твоей новой работе на совещании в ЦКмола.
Г а й д а р. На каком таком совещании?
Д р у г. Сегодня комсомольцы собирают совещание по вопросам военно-патриотического воспитания детей. Ты разве не знал?
Г а й д а р (взволновался). Откуда мне знать? Разве мне кто-нибудь скажет? Они же все сговорились! Они же меня берегут! Я тут чахну, подыхаю с тоски, а они… Я должен быть на этом совещании!
Д р у г (оглядываясь). Тихо! Вон комендант маячит. Кто же тебя из больницы отпустит?
Г а й д а р. Это верно – никто не отпустит, а просить не стоит. (Вдруг вскрикнул.) Ты на машине?
Д р у г. Да тихо же!
Они продолжают разговаривать полушепотом, давясь от смеха. Доносятся только отдельные восклицания: «Ну, это уж слишком. Круто!» – «Авось не съедят!» – «Успеем заехать…» – «Семь бед – один ответ». Они идут по направлению к больнице. Гайдар впереди, Друг сзади, сосредоточенно помахивая портфелем. Навстречу выходит К о м е н д а н т.
К о м е н д а н т (семеня рядом). Извиняюсь, у вас все?
Д р у г. У нас никогда не бывает «все», кое-что в запасе всегда остается…
К о м е н д а н т. Я это понимаю, но в данном случае…
Д р у г. В данном случае гражданин Гайдар уедет со мной.
К о м е н д а н т. То есть как?
Д р у г. Вам непонятно?
К о м е н д а н т. Понятно. Но нужно поставить в известность главного врача…
Д р у г. Мы никого ни о чем не обязаны ставить в известность. В управлении милиции с него снимут допрос и к вечеру доставят обратно. Вы не согласны?
К о м е н д а н т. Я бы просил…
Д р у г (перебивает). Как ваша фамилия? (Достает блокнот.)
К о м е н д а н т. Кокорин.
Д р у г (быстро задает вопросы, записывает ответы). Имя? Отчество?
К о м е н д а н т. Афанасий Германович.
Д р у г. Год рождения?
К о м е н д а н т. Восемьсот девяносто шестой.
Д р у г. Образование?
К о м е н д а н т. Неполное среднее.
Д р у г. Социальное происхождение?
К о м е н д а н т. Я согласен… Везите его в управление.
Д р у г. Идите, гражданин Гайдар!
Гайдар не выдержал, обернулся на ходу, состроил Коменданту рожу. Гайдар и Друг уходят. Комендант обалдело стоит посреди засыпанной снегом аллеи.
Темнота.
Шаг атакующих…
Барабан…
Мелодия «Березоньки»…
ВОСПОМИНАНИЕ СЕДЬМОЕ
И пока не придут со сменой,
Не уйду с моего поста.
Не нужна мне ценой измены
Ваша ласка и красота.
А. Гайдар. Из дневников
1924 год. Сентябрь. Харьковщина.
Степная дорога. Ночь. Яркие звезды. Шалаш. Костер. У костра хромой С т а р и к с берданкой.
С т а р и к (заслышал шаги, поднял берданку). Кто там? Кто идет?
Входит А р к а д и й. На нем потертый брезентовый плащ. За спиной котомка.
А р к а д и й. Здравствуй, дедушка!
С т а р и к. Здравствуй! Кто ты есть за человек и куда путь-дорогу в ночную пору держишь?
А р к а д и й (в тон ему). Есть я, дедушка, солдат-красноармеец, вышедший в бессрочный после службы, а иду я искать счастья-работы.
С т а р и к. Коли так, садись к моему костру – гостем будешь. (Отложил берданку, поковырял щепкой в котелке, висящем над огнем.) Сейчас картошка поспеет, повечеряем. (Достал из шалаша припасы, расстелил тряпицу.) Вот хлеб. Вот сало. Чай в чайнике. Только сахара нет.
А р к а д и й. И у меня нет. (Порылся в котомке.) Два пирожка черствых – весь мой припас.
С т а р и к. Небогато.
А р к а д и й. Всю наличность на железнодорожный билет истратил. Было заработано в городе Симферополе двенадцать рублей и сорок копеек. Высыпал я их на стол кассиру и говорю: «Дайте мне, товарищ, билет, докуда этих денег хватит». Посмотрел он на меня странным взглядом, порылся в своих книгах… «Ежели, говорит, сюда гривенник прибавить, то как раз до Баку без плацкарты хватит, а ежели отнять полтинник, то с плацкартой до Харькова». Ну, я на плацкарту и польстился. Купил в Харькове на вокзале пирожков, закинул котомку за спину и зашагал на ночь глядя незнакомой дорогой.
С т а р и к (разливает чай). Ты на Донбасс иди, на шахты. По дороге прокормиться нетрудно, сейчас в каждом селе рабочие руки – золото. В аккурат до холодов дойдешь. Там, под землей, работа денежная.
А р к а д и й. За деньгами я, дедушка, не гонюсь, работал и на земле, и под землей, и в поле, и в заводе. Побывал в разных краях. Работа везде есть, и люди везде есть хорошие, а покою моей душе нигде нет. Застучит машина, а мне мерещится – пулеметы строчат… Зацокают лошадиные подковы, блеснут косы в руках у косарей, а мне чудится – разворачиваются к бою эскадроны… И пускаю я коня в галоп, и рву я шашку из ножен… А шашки-то на боку нет, и коня нет. Мираж. А по ночам снятся боевые товарищи, солдатский строй, голос трубы на рассвете, четкие слова военной команды. Просыпаюсь – вроде никого не убил, а душа болит.
С т а р и к. С виду не такой уж ты старый вояка. Сколько лет прослужил?
А р к а д и й. Неполных пять.
С т а р и к. Я на японской полгода был – хватило. (Придвигает Голикову котелок с картошкой.) Ты вот что: ты не держи на сердце, ты высказывай, сынок, высказывай. Видениям, как недугу, выход нужен.
А р к а д и й (окончил есть, собрал хлебные крошки, бросил в рот). Спасибо, дедушка. (Расстелил плащ, вынул из полевой сумки излохмаченную пачку бумаги, часть отложил на землю, прижал камнем, чтобы не унес ветер, другую пристроил на полевой сумке, пишет, полулежа у костра.)
С т а р и к (присел рядом на корточки, взял отложенные в сторону листы, поднес к огню, читает по слогам). «В дни по-ра-же-ний и по-бед. Ро-ман». Пишешь?
А р к а д и й. Пишу, дедушка.
С т а р и к. Ну что ж, пиши, если дуже грамотный. Ничего. Писать тоже можно. Слово облегчает душу. (Вздохнул, перекрестился.) О, господи…
Пауза.
Аркадий пишет. Старик тихо молится, сидя с другой стороны костра.
Издали доносится свист.
(Прислушался.) Опять эти…
А р к а д и й. Кто?
С т а р и к. Беспризорники. Каждый вечер повадились. Когда двое-трое заявятся, а когда целая дюжина. Придут, сядут у костра и прямо на моих глазах кавуны жрут. Жрут, понимаешь, да еще скалятся. Что ты с ними будешь делать? Безотцовщина. Стрелять? Так ведь убить можно. Грех это – из-за кавуна человека жизни лишать, хоть он и коммунистический.
А р к а д и й. Кто коммунистический?
С т а р и к. Та кавун же. Коммуна тут у нас образовалась, сынок. Между прочим, неплохие кавуны растим. Только до наших коммунистических кавунов дуже много индивидуальных охотников.
Свист ближе.
Пальнуть, что ли, для острастки? (Щелкнул затвором берданки.)
А р к а д и й. Погоди, дедушка, не порть боеприпасы. Я сам с ними поговорю.
С т а р и к. Не сладить тебе с ними, сынок. У них один – ну чистый лошак. На руках ходит. Бердан у меня отнял, поставил себе на нос, кричит: «Балансе! Балансе!» Он кричит, а другие в это время кавуны жрут. А то возьмет два здоровенных, по полпуда, и вот жонглировает, жонглировает… Хоть бы уронил. Нет, не уронит! Здоровенный, чертяка, а совести бог не дал.
А р к а д и й. Залезай в шалаш, сиди тихо.
С т а р и к. Ты хоть бердан мой возьми. Малолетние они, малолетние, а на дороге по ночам часто слыхать: «Караул, грабят!» Не ровен час…
А р к а д и й. Не дрейфь, дедушка. Бердан при себе оставь. У меня пострашней орудие есть. (Похлопал себя по карману.)
С т а р и к. Пушка?
А р к а д и й. Самопал.
С т а р и к. Ну, тогда другое дело. (Полез в шалаш.)
Голиков убрал в полевую сумку рукопись, вынул из кармана трубку, усмехаясь, набивает табаком. Входят С е в к а и М и т ь к а. На обоих, как листья на капустных кочанах, в несколько слоев надеты одинаковые синие рубашки.
С е в к а. Здорово, дедка!
А р к а д и й. Здорово, здорово, соколы!
С е в к а. Тю-у! Так это ж не дедка… (Сел на корточки против Голикова, с веселым нахальством разглядывает его.) Ты кто, дяденька? Новый сторож?
А р к а д и й. Сперва вы мне ответьте, соколы: из какого это вы детского дома удули и зачем казенные рубашечки свои и чужие потырили?
С е в к а. А отчего это ты так решил, дяденька, что потырили?
А р к а д и й. Рубашечки синенькие и по-казенному шиты белыми нитками.
С е в к а. Верно башкой сообразил. Детдомовский?
А р к а д и й. Я не детдомовский, я красноармейский. Но вашего брата повидал немало. И вот вам мой приказ: чтоб с этого часа на бахчи ни ногой!
М и т ь к а (подносит к самому лицу Голикова увесистый кулак). А вот это видал, командир?
А р к а д и й (разглядывает кулак с уважением). Хорош! А в ладошке у тебя ничего не зажато? (Берет Митьку за руку, разжимает кулак.)
М и т ь к а (вскрикивает от боли, вырывает руку). Пусти! Черт! Пусти! (Отскакивает в сторону, достает из кармана нож.)
А р к а д и й (строго). А вот это уж лишнее, сокол. Брось! Ну, кому говорят. Брось!
М и т ь к а (размахивая ножом, пятится от Голикова). Севка, зови огольцов!
Севка засовывает в рот два пальца, свистит.
А р к а д и й (отбирает у Митьки нож, Севке). Ой, не свисти, сокол, не зови огольцов, плохо будет. Если уж я свистну, сейчас на помощь прискачет целый кавалерийский отряд. Кони как огонь, сабли как золотые, все винтовки на пять патронов заряжены, а пулеметы на двести пятьдесят.
С е в к а. Может, и пушки будут?
А р к а д и й. Нет, пушки не потребуются. Снаряды арбузы на бахче попортят.
С е в к а. Во заливает!
А р к а д и й. Я заливаю? А ну гляди… (Закатывает не спеша рукава, манипулирует руками, показывая, что ладони у него пусты, протягивает руки вверх, к усыпанному яркими звездами небу, и вдруг в руке у него оказывается пятиконечная красноармейская звездочка.)
С е в к а (восторженным шепотом). Фокусник…
А р к а д и й (Митьке, который стоит к нему поближе). Подойди. Иди, иди, не бойся.
Митька с опаской подходит. Голиков снимает с его головы кепку, прикалывает к ней звездочку, надевает кепку обратно ему на голову.
С е в к а. А мне?
Манипуляции руками повторяются. Аркадий «достает с неба» вторую пятиконечную звездочку, прикалывает ее к кепке, которую с готовностью протягивает ему Севка.
Ей-богу, фокусник! Люзионист!
А р к а д и й. Какой же я фокусник, соколы? Я демобилизованный солдат-красноармеец.
С е в к а. Как же ты звездочки с неба достаешь, если ты не фокусник?
А р к а д и й. Прослужи в Красной Армии с мое – и ты научишься. Думаешь, небо просто так, для красоты звездочками утыкано? Нет, брат, каждая эта звездочка – с шапки убитого в бою красноармейца.
М и т ь к а. Сказки.
А р к а д и й. Понимай как можешь. Для тебя сказки, а для меня самая святая правда… (Набивает трубку табаком, раскуривает.)
С е в к а. Ну же, ну, рассказывай!
А р к а д и й. Было это в огневом девятнадцатом году…
Из шалаша высовывается С т а р и к, слушает. По мере рассказа Аркадия он будет высовываться все больше и к концу его окажется на траве у костра рядом с ребятами.
Служил у меня в роте красноармеец Вася. Василий Крюков. Смелый разведчик. Отважный боец. Из каких только передряг живым не выходил, но однажды случилось так, что ранили под ним лошадь и стали его нагонять белые казаки. Видит Василий, не уйти ему от погони. Тогда отшвырнул он пустую винтовку, отстегнул саблю, сунул наган за пазуху и, повернув ослабевшего коня, поехал казакам навстречу. Казаки удивились: не в обычаях красных было бросать оружие на землю. Поэтому они не зарубили Крюкова с ходу, а окружили и захотели узнать, что ему нужно, на что он надеется. Василий снял с головы серую папаху с красной звездой и говорит: «Кто здесь начальник, тот пусть поскорей берет эту папаху». Казаки решили, что в папахе зашит военный пакет, и позвали своего начальника. Но когда тот подъехал и протянул руку, Василий выхватил наган из-за пазухи и выстрелил прямо в лоб офицеру.
М и т ь к а. А сам?
А р к а д и й. Что ж сам… Знал, на что идет… Зарубили его казаки.
С т а р и к. Упокой, господи, душу раба твоего. (Крестится.)
А р к а д и й (после паузы). Изуродованное Васино тело мы нашли только к вечеру. Все было при нем: и красноармейская гимнастерка, и ножны от шашки, даже сапог не сняли. Только на серой Васиной папахе не было красной звезды… А вечером над нашими позициями зажглась в небе новая, никем не виденная раньше звездочка. С той поры я не раз замечал, как после боя вспыхивают в небе новые звезды. И нет им числа…
Пауза.
С е в к а (вдруг зашмыгал носом, всхлипнул). А у меня папанька тоже в Красной Армии погиб…
А р к а д и й. На каком фронте?
С е в к а. На Польском.
А р к а д и й. А фамилия ему как?
С е в к а. Суханов. Может, встречали? Степан Дмитриевич.
А р к а д и й. Нет, не встречал. Был у нас в полку один Суханов, но того Михаилом звали.
М и т ь к а. А мой потерялся. Давно. Я и не знаю, за кого он воевал: за белых или за красных.
А р к а д и й. А тебе как бы хотелось?
М и т ь к а. Ясно, за красных!
С е в к а (Аркадию). А вы на каком фронте воевали? Тоже на Польском?
А р к а д и й. И на Польском, и на петлюровском, был с товарищем Подвойским при взятии Жмеринки, в армии Ларцева на Кавказе, защищал Тамбов от банд Антонова… Во многих местах пришлось.
С е в к а. Вот бы нам такого командира в детдом! Ни один бы не убежал. А то ведь там что – приходил каждый день дядька и читал политическую науку: ску-у-учная. Как у нас в России хорошо, и как у буржуев за границей плохо. А то еще старая мадам приходила, учила гимнастическому танцу: «Р-раз – два, р-раз – два!» Как сломанный граммофон. Слышь, командир, пойдем с нами! А? Пойдем! Мы для тебя картошку будем воровать. Не в коммунах, нет. В коммунах не будем. У кулаков на хуторах. Котелок есть. Проживем. Пойдем!
А р к а д и й. А куда это вы лететь собрались, соколы?
М и т ь к а. Пора к теплу поближе.
С е в к а. Хотим махнуть в Крым.
А р к а д и й. Ночуете вы где?
М и т ь к а. Где придется.
С т а р и к. Лезьте ко мне в шалаш, там сено. Все лезьте!
А р к а д и й (снимает плащ). А укрыться можно моим плащом. Большой. На троих хватит.
М и т ь к а. Пойдешь с нами? Пойдешь?!
А р к а д и й. Залезай в шалаш, маслюк. Вроде нам с вами по пути… Там что-нибудь придумаем…
Аркадий, Митька, Севка скрываются в шалаше. Некоторое время оттуда доносится возня, смех, затем наружу высовываются три головы.
Спокойной ночи, дедушка!
С т а р и к. Спокойной ночи, сынки!
Пауза.
(Подбрасывает хворост в огонь, садится, зажав берданку между колен, молится.) Охрани, господи, и в доме, и в поле, и в пути, и в дороге от зверя, от змея, от лихого человека всех странствующих, путешествующих, всех солдат-красноармейцев: и тех, которые служат, и тех, которые отслужили свое и в бессрочный вышли, и всю Красную Армию!
Темнота.
Шаг атакующих…
Барабан…
Мелодия «Березоньки»…
ВОСПОМИНАНИЕ ВОСЬМОЕ
Эй вы, кони-птицы!..
Ну-ка, с шага в рысь…
К западным границам
Тучи собрались.
А. Гайдар. «Кавалерийская-походная»
1941 год. Июль. Москва.
Кабинет в райвоенкомате. За столом пожилой В о е н к о м.
Входит Г а й д а р.
Г а й д а р. Разрешите, товарищ военный комиссар?
В о е н к о м (снял очки, посмотрел на вошедшего долгим усталым взглядом). Входите…
Гайдар четким военным шагом подошел к столу, вынул из кармана гимнастерки сложенный вчетверо лист бумаги, развернул, подал Военкому.
(Взял бумагу, вздохнул, надел очки.) Ну… Что вы еще придумали? (Читает.) «Товарищ Гайдар-Голиков, орденоносец, талантливый писатель, активный участник гражданской войны, освобожденный от воинского учета по болезни, в настоящее время чувствует себя вполне здоровым и хочет быть использованным в действующей армии. Партбюро и оборонная комиссия Союза советских писателей поддерживают просьбу товарища Гайдара-Голикова о направлении его в медицинскую комиссию на переосвидетельствование». (Встал, порылся в картотеке, достал учетную карточку.) Вы проходили переосвидетельствование двадцатого июля. Комиссия признала вас негодным к военной службе. Товарищи, подписавшие письмо, знают об этом?
Г а й д а р. Нет.
В о е н к о м. Значит, вы ввели их в заблуждение.
Г а й д а р. Нет. Эту неделю я провел под Москвой, в Болшеве. Отдохнул. Окреп. В настоящее время чувствую себя вполне здоровым.
В о е н к о м. Семнадцать лет болели и за неделю выздоровели? Аркадий Петрович, я уважаю ваш талант, ваше упорство… (Развел руками.) Это несерьезно. Никакая комиссия не возьмет на себя смелость отправить вас на фронт.
Г а й д а р. По состоянию здоровья я могу заниматься литературной работой?
В о е н к о м (заподозрил подвох). Да, конечно…
Г а й д а р. Дайте мне такую справку.
В о е н к о м. Таких справок военкомат не выдает.
Г а й д а р (указывая на принесенную бумагу). Напишите вот здесь: «По состоянию здоровья может заниматься литературной работой». Остальное мое дело.
В о е н к о м. Не имею права. Я ведь не врач. Послушайте, Аркадий Петрович, ну зачем вам сейчас ехать на фронт?..
Г а й д а р (перебивает). Товарищ военный комиссар, взгляните в окно. Ке вуайон ну сюр се табло? Что мы видим на этой картинке? Мы видим отрезок Красногвардейской улицы, мы видим прохожих, мы видим кирпичный дом с рекламным щитом новой кинокартины. На щите изображены мальчик и девочка в пионерских галстуках. Под ними надпись: «Тимур и его команда». Автор сценария – орденоносец, талантливый писатель, активный участник гражданской войны А. Гайдар. Сейчас он выйдет из вашего кабинета, пойдет по улице, а навстречу – ребята, которые только что посмотрели фильм. Один из них подойдет к талантливому писателю и спросит: «Аркадий Петрович, почему в своих книжках и вот в этой кинокартине вы учили нас быть смелыми и честными, не прятаться от опасности, в любую минуту быть готовыми к борьбе с врагом, а теперь, когда такая минута настала, такой час пришел, сами вы околачиваетесь в тылу?» Что я ему отвечу?
Пауза.
В о е н к о м. Когда вы в последний раз лежали в больнице?
Г а й д а р. Не имеет значения.
В о е н к о м (заглянул в учетную карточку). В январе этого года.
Г а й д а р. Все это не имеет значения, товарищ военный комиссар, в настоящее время…
В о е н к о м (перебивает сердито). В настоящее время вместе с вами нужно посылать на фронт персонального врача! Это наш третий разговор. Надеюсь, последний. Не будем все начинать сначала.
Г а й д а р. Товарищ…
В о е н к о м (перебивает). Все. Я занят. За-нят! Неделю не ночевал дома. До свидания, Аркадий Петрович! (Не обращая больше внимания на Гайдара, занимается делами, прерванными его приходом.)
Пауза.
Гайдар не уходит, он неподвижно стоит у стола, смотрит на Военкома, точно гипнотизирует.
(Вдруг взорвался, швырнул ручку на стол, вскочил.) Уходите! Вы мне мешаете работать! Уходите, или я позову дежурного и прикажу вас вывести! Думаете, я не стремлюсь в действующую армию?! Думаете, я не обивал пороги начальства?! Думаете, мне доставляет радость сидеть на этом военкоматском стуле?! Он горит подо мной. У меня брюки в подпалинах! Уходите!
Гайдар не двинулся с места.
(Распахивает дверь, зовет.) Дежурный!
Вбегает М а р у с я, вчерашняя школьница, девчонка в военной форме с пистолетом на боку.
Выведите этого товарища! (Уходит, хлопнув дверью.)
М а р у с я (смущена, не знает, как приняться за дело). Попало?
Г а й д а р. Крепко. Сердит…
М а р у с я. Он добрый. Только замучили его. Сами видите, что в военкомате творится. С утра до ночи. А у него несчастье – сын погиб. Пограничник.
Пауза.
Выйдите, пожалуйста, а то и мне попадет.
Г а й д а р (разглядывает Марусю). Сколько тебе лет, девочка?
М а р у с я. Я только на вид такая молодая, мне восемнадцать еще в феврале стукнуло.
Г а й д а р. Добровольцем?
М а р у с я. Добровольцем. А вас что, не берут?
Г а й д а р. Нет.
М а р у с я. Рекомендацию нужно. Точно вам говорю. Нас только по рекомендации райкома комсомола брали. Обещали в войска ПВО, а послали в военкомат дежурить. Временно. Все наши девушки ужасно рвутся на фронт. Говорят, немцы солдат цепями к пулеметам приковывают, чтоб не разбежались. К осени разобьют, нам ничего не достанется.
Г а й д а р. Ой, не торопись, Маруся, на твой век войны хватит.
М а р у с я. Думаете, не разобьют?
Г а й д а р. Думаю, нет, Маруся.
М а р у с я. А откуда вы знаете, что меня зовут Марусей?
Г а й д а р (с улыбкой). Сам не пойму. Так мне показалось, что тебя непременно должны звать Марусей. Была у меня одна знакомая Маруся. Давно, еще во время гражданской войны. В точности ты. И нос такой же курносый. Я про нее в своей любимой книжке написал. Называется «Голубая чашка». Что ты на меня так подозрительно смотришь? Не читала?
М а р у с я. Странно вы говорите…
Г а й д а р. Что странно?
М а р у с я. Все странно. Про немцев и про «Голубую чашку»… Вы сказали: «Я написал». «Голубую чашку» написал писатель Аркадий Гайдар.
Г а й д а р. А я и есть писатель Аркадий Гайдар.
М а р у с я. Вы… (Вдруг прыснула, хохочет.) Аркадий Гайдар… (Хохочет.)
Г а й д а р. Не веришь?
М а р у с я (неожиданно грозно). А ну, идите!
Г а й д а р. Да ты что, Маруся?
М а р у с я (схватилась за пистолет). Идите! Аркадий Гайдар… На фотографию Гайдара вы, правда, немного похожи, только меня на этом не проведешь. Аркадий Гайдар теперь знаете где?
Г а й д а р. Где?
М а р у с я. На Западном фронте! Он еще в гражданскую, когда ему было пятнадцать лет, полком командовал, а теперь дивизией!
Г а й д а р. Это тебе точно известно?
М а р у с я. Точно! Нам комсорг роты рассказывал. Говорят, даже в газетах об этом писали.
Г а й д а р. Вот как… В газетах?
М а р у с я. Знаете, что такое «гайдар» в переводе на русский язык? Передовой! Всадник, скачущий впереди!
Г а й д а р. Да? (После паузы.) Извини, Маруся. Я пошутил. Я действительно не Гайдар, просто немного похож на него.
В о е н к о м (он вошел несколько раньше и слышал конец разговора). Идите.
М а р у с я (Гайдару). Ну! Идите!
В о е н к о м (Марусе). Это я вам.
М а р у с я. Мне?
В о е н к о м. Вам, вам.
М а р у с я. Товарищ военный комиссар, этот гражданин сказал, что он писатель Гайдар, а нам комсорг рассказывал…
В о е н к о м (перебивает). Я слышал, что рассказывал ваш комсорг роты. Идите.
М а р у с я. Слушаюсь. (Недоуменно пожав плечами, выходит.)
В о е н к о м. Извините, Аркадий Петрович. Нервы.
Г а й д а р. Вы меня извините. Не знал. У вас горе.
В о е н к о м. Да. На границе. В первый день войны. Вчера стало известно. Михаилом звали, Мишей. Между прочим, тоже зачитывался вашими книгами. До сих пор в домашней библиотеке хранятся. Затрепанные.
Г а й д а р. Я начинал писать в двадцать третьем году. Большинство тех, кто сражается сегодня в Красной Армии, – мои бывшие читатели. Грош цена всему, что я написал, если я не буду вместе с ними. (Придвигает Военкому принесенную бумагу.) Вот здесь. По состоянию здоровья может заниматься литературной работой. Больше ни о чем не прошу.
Пауза.
В о е н к о м. Подождите. Поговорю с врачами. (Берет бумагу, быстро выходит.)
Гайдар устало опустился на стул, закрыл глаза.
Темнота.
Шаг атакующих…
Барабан…
Мелодия «Березоньки»…
ВОСПОМИНАНИЕ ДЕВЯТОЕ
Бейте, барабаны,
Военный поход!
В тысяча девятьсот
Восемнадцатый год!
А. Гайдар. «Бумбараш»
1918 год. Декабрь. Квартира Голиковых в Арзамасе. Комната Аркадия. Поздний вечер. Все залито серебристым лунным полумраком. На постеленном на ночь диване, укрывшись одеялом, лежит А р к а д и й. Кажется, что он спит, но нет… Вот он осторожно сбросил одеяло, подошел на цыпочках к столу, зажег свет. Теперь мы видим: он лежал в постели одетым. Не надевая сапог, прошел в угол, достал спрятанный заранее вещевой мешок, поставил мешок рядом с сапогами возле стола, сел, быстро пишет. Входит Н а т а ш а. Она босиком, в длинной ночной рубахе. Видимо, только что проснулась и вошла, привлеченная светом.
А р к а д и й (не замечая Наташу, вполголоса перечитывает написанное). «Мама! Прощай, прощай! Больше всего ты ценишь в людях самостоятельность и меня приучила быть самостоятельным с младенческих лет. Когда ты получишь это письмо, я буду далеко. Сбылась моя давнишняя мечта: я ухожу в Красную Армию. Наш эшелон отправляется сегодня ночью. Все, что было раньше в моей жизни, – это пустяки, а настоящее только начинается…»
Наташа заплакала.
(Обернулся.) Тихо! Подслушивала?
Н а т а ш а (давясь слезами, бросилась к нему, обхватила руками). Аркаша, Аркаша! Не уезжай!
А р к а д и й. Тихо, Наташа, тихо. Разбудишь маму.
Н а т а ш а. Не уезжай! Не уезжай! Хочешь, чтоб опять городовые поймали и домой привели?
А р к а д и й. Перестань. Перестань. Тише. Я теперь не тот, и война теперь не та, и городовых теперь нет. Их самих переловили еще в прошлом году.
Н а т а ш а. А что с нами будет, ты подумал? Что со мной будет? Тебя же могут ранить или даже убить! Я сейчас же, сейчас же разбужу маму. Отдай мешок!
Хватает за лямку стоящий на полу мешок, но Аркадий успевает схватиться за вторую. Выпускает из рук лямку, хватает сапог Аркадия и отбегает с ним к двери.
Без сапога не уедешь. По снегу… Нельзя без сапога.
А р к а д и й. Наташа, отдай сапог.
Н а т а ш а. Не отдам. Не подходи. Орать буду. Весь дом на ноги подниму.
А р к а д и й. Орать ты не будешь и сапог мне сейчас же отдашь.
Н а т а ш а. Не отдам.
А р к а д и й. Отдашь.
Н а т а ш а. Не отдам. Почему это отдам?
А р к а д и й. Потому что я тебе сейчас все объясню, и отдашь.
Н а т а ш а. Издали объясняй, не подходи.
А р к а д и й (вынимает из кармана аккуратно сложенную газету, читает негромко, но с большой убедительностью). «Товарищи! Пришло такое время, такая минута, когда каждый рабочий, каждый крестьянин должен бесповоротно решить: чего же он хочет? Хочет ли он опять в рабство к помещикам и капиталистам? Быть может, ему неохота унавоживать своими косточками родные поля для вековечных врагов своих? Тогда больше нельзя никому сидеть у себя за печкой! Тысячу раз нет! Товарищи, скорее к оружию! Не опаздывайте! Вся надежда только на нас самих. Урал близко, Самара и Симбирск еще ближе. Со всех сторон метят коварные враги в сердце Советской России – красную Москву. Все к оружию!»
Из-за стены слышен сонный недовольный женский голос: «Аркадий! Ты опять читаешь вслух по ночам? Гаси свет».
Хорошо, мама. Сейчас. (Погасил лампу.)
Комнату опять залил лунный полумрак. Аркадий и Наташа стоят, боясь шелохнуться, напряженно прислушиваются: на раздастся ли опять голос матери, не донесутся ли из коридора ее шаги?
Все тихо. Следующая сцена идет полушепотом.
Н а т а ш а (крепко прижимая к груди сапог, протягивает руку за газетой). Покажи.
Аркадий отдает ей газету.
(Читает с трудом при лунном свете, стоя у окна.) «Пришло такое время, такая минута, когда каждый рабочий, каждый крестьянин…» А мы тут при чем? Мы не рабочие и не крестьяне. У нас только папочка из крепостных, а мама хоть и бедного, но дворянского рода.
А р к а д и й. Наталья! Я тебе за такие слова косы оборву. «Уж не хочет быть она крестьянкой, хочет быть столбовою дворянкой». Наша мама акушерка, а папочка учитель народных школ. А сами мы – трудовая интеллигенция. Это то же самое, что рабочие и крестьяне. Мы не паразиты, нет! Мы добываем хлеб своим трудом. Отдай сапог!
Н а т а ш а. Не отдам.
А р к а д и й. Наш папочка воюет не в белой, а в Красной Армии. Солдаты выбрали его командиром полка. Они бьются с генералом Колчаком под Симбирском. Они бьются из последних сил. Они ждут подмоги. Что, по-твоему, должен делать сын красного командира? За печкой сидеть? Или ты хочешь, чтоб наши изнемогли в борьбе? Хочешь, чтоб нашего папочку злые казаки острыми шашками изрубили? Я тебе давал читать «Тараса Бульбу» – читала?
Н а т а ш а. Читала.
А р к а д и й. Что сделали подлые ляхи со старым Тарасом из-за неверного сына Андрия, помнишь?
Н а т а ш а. Разве в Красной Армии больше воевать некому? Ты же еще совсем мальчик… (Всхлипывает.) Мальчишка-мальчиш… Тебе всего четырнадцать.
А р к а д и й. Неправда! Не всего четырнадцать, а уже четырнадцать. И тебе не всего десять, а уже десять. Дело не в годах, а в убеждениях. Если есть у человека убеждения, он и в десять взрослый, а нет – так он и в сорок еще дитя.
