Текст книги "Самая длинная ночь"
Автор книги: Борис Рабкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)
Е р ш о в. Я думаю о вас. Я сегодня ночь не спал – думал. Коллектив, понимаешь, не стадо, не толпа. Ты, Надя, Сергей, Геннадий… Характеры. Все разные, непохожие. И судьбы у вас сложатся по-разному. Только одно общее: люди вы, ребята, молодые люди. Ты толково говорил об обратной связи, Виктор. Она существует не только в машинах. Все мы связаны между собой обратной связью. Совесть – наш сигнал ошибки. Если не прислушиваться к этому сигналу, он начинает звучать все реже. А потом наступает духовная глухота. И вот ходят, понимаешь, по жизни такие специалисты… (После паузы.) Да… В общем, Глушко вы понравились. Идите к директору, изложите свою точку зрения. Возможно, он вас поймет. Горохова уберут из группы. Но я с вами работать не буду. Не смогу. Оттолкнуть Горохова – это сделать первый шаг. И страшен он тем, что второй сделать гораздо легче…
Пауза. Входит М а р у н и н.
Здравствуйте, Кирилл Дмитриевич.
М а р у н и н (сухо). Здравствуйте.
Е р ш о в. Можно зайти к вам?
М а р у н и н. После занятий, сейчас занят.
Е р ш о в. В час тридцать я уезжаю. (Идет за Маруниным.)
Марунин и Ершов уходят.
С е р г е й. Давайте резолюцию. (Кричит.) Давайте, вам говорят!
Г е н а. Ты что, взбесился?
С е р г е й (кричит). Я командир, я отвечаю за группу!
Н а д я. А Родислав прав – есть у него характер.
С е р г е й. Вы моего характера еще не знаете, я вам еще покажу характер! У кого резолюция?
Ребята вопросительно смотрят друг на друга.
Г о л о с а. У меня нет.
– Я тоже не брал.
– У меня взял Слезкин.
– Я Генке отдал.
– У меня тоже кто-то…
В и к т о р. У кого резолюция? Отдайте ему.
М а ш а. Может, выронили?
Все оглядываются, ищут на полу. Резолюции нет.
Входит Л а р и с а Л е о н и д о в н а.
Л а р и с а Л е о н и д о в н а. Без завтрака хотите остаться? В столовую живо!
З а т е м н е н и е.
Музыка.
На табло меняется надпись:
«СЕГОДНЯ 2 ФЕВРАЛЯ. СУББОТА.
ТРЕТИЙ ЧАС ЗАНЯТИЙ.
10.50—11.35.
КАРТИНА ДЕВЯТАЯ
Вестибюль училища.
Идут занятия. Сегодня дежурит Г е н а. Он разговаривает по телефону и раскачивается на стуле. Входит М а р у н и н, останавливается, слушает.
Г е н а (в трубку). Да так, вообще. Сам понимаешь. Ага. (Смеется.) Я сломался. Спрашиваешь! (Смеется.) Ну да? Ах ты, боже ж мой! Ну, финиш! (Замечает Марунина, бросает трубку на рычаг, вскакивает.) Извините, Кирилл Дмитриевич, я по делу…
М а р у н и н. Так и понял. Дай-ка стул.
Г е н а (подает стул). Пожалуйста, садитесь.
М а р у н и н. Переверни.
Г е н а. Как?
М а р у н и н. Кверху ножками.
Гена переворачивает стул.
(Пробует ножки – не расшатались ли.) После занятий отнесешь в столярку, склеишь. (Тычет пальцем в горшки с цветами.) Почему не политы?
Г е н а. За цветы ответственные девчонки из «СМ».
М а р у н и н. А ты безответственный? Ты не здесь учишься? Это не твое училище?
Г е н а. Мое. Я просто не обратил внимания…
М а р у н и н. Обрати. Лейка в туалете. Вода в кране. Нужны еще какие-нибудь указания?
Гена убегает. Марунин осматривает вестибюль – все ли здесь в порядке, поправляет бумажки на доске приказов, проводит пальцем по карнизу – нет ли пыли. Возвращается Гена с лейкой.
Должны приехать гости. Проводишь прямо ко мне. Только без этих – «супер», «финиш» – скромно, вежливо, корректно.
Уходит.
Пауза. Гена поливает цветы. Входит Г о р о х о в. Очевидно, пришел прямо с работы; на нем грязная телогрейка, в руках закрытая хозяйственная сумка, небрит, пьян.
Г е н а. Э-э, куда? (Ставит лейку, преграждает Горохову дорогу.) Вам чего нужно?
Г о р о х о в (смотрит на него долгим ласковым взглядом, протягивает руку, намереваясь коснуться его лица). Малый…
Г е н а. Только без рук. Не туда забрел, мужик. Здесь училище, пивная за углом.
Г о р о х о в (достает из кармана огурец, вытирает о телогрейку, протягивает Гене). На. Пик…
Г е н а (смеется). Чего?
Г о р о х о в. Пик… Пик… куля.
Г е н а (пытается вытолкнуть его за дверь). Ступай, ступай.
Г о р о х о в (добродушно). Брось. (Снова пытается коснуться его лица.) Малый…
Г е н а. Иди по-хорошему, а то силой выведу.
Г о р о х о в. Ты? Меня? (Смеется.) Давай!
Г е н а (наскакивает на Горохова, пытается столкнуть с места, тот стоит непоколебимо). Силен мужик…
Г о р о х о в (достает из кармана морковку, протягивает Гене). На. Кушай.
Г е н а. Что я тебе, кролик? Училище здесь, понимаешь? Стряхни пыль с ушей. Что тебе нужно, в конце-то концов?
Г о р о х о в. Ты Славика знаешь?
Г е н а. Какого Славика?
Г о р о х о в. Сына моего – Славика Горохова знаешь?
Г е н а. Так ты… Вы… Славки Горохова отец, что ли?
Г о р о х о в. Отец. Горохов Михаил Иванович.
Г е н а. Ну, цирк! На уроке Славка. Скоро перемена – позову.
Г о р о х о в. Ни-ни. Звать не надо. Он не велит мне в училище ходить.
Г е н а. С мастером хотите поговорить? Его нет, уехал.
Г о р о х о в. Я с товарищами его хочу поговорить. С которыми вместе учится. Можешь сделать?
Г е н а (заранее предвкушая предстоящую потеху). Это для нас не вопрос. (Придвигает стул.) Садитесь, Михаил Иванович. А о чем вы хотите говорить?
Г о р о х о в (шарит по карманам, складывает на стол огурцы, репу, яблоки; одно протягивает Гене). Ранет.
Г е н а. Не надо, Михаил Иванович, я так, из уважения все для вас сделаю.
Горохов находит наконец в кармане смятый конверт, показывает Гене.
(Выхватывает конверт, вынимает бумагу, читает.) «Резолюция… общего собрания группы «ССБ-1» среднего ПТУ…» Откуда это у вас? Почта?
Г о р о х о в. Славику. Не показал, спрятал. Он… он… (Вынимает спрятанный под телогрейкой слесарный циркуль, такой, какие делали ребята на занятиях в мастерской.) Дома. (Изображает работу напильника.) Вжик-вжик, вжик-вжик…
Г е н а (берет, рассматривает с профессиональной придирчивостью). Курсовая работа – слесарный циркуль. Скажи… Заклепка недоработана. Шарнир пригнал плохо. Фаски не сняты. А уж отделочка! (Проверяет на глаз прямизну поверхностей.) Это не циркуль – это каракатица.
Г о р о х о в. Малый, не в этом суть. Страшно!
Г е н а. Что страшно?
Г о р о х о в. Не понимают они жизни. Ничего не понимают. Глупые. Я объясню. Я попрошу. Наболело. Надо сказать. Столько мне надо сказать.
Г е н а. Речь!
Г о р о х о в. Речь!
Г е н а (заводит его). Правильно, Михаил Иванович, пусть хоть раз послушают умного человека!
Г о р о х о в. Пусть. Я скажу!
Г е н а. Скажи, скажи.
Музыка.
На табло меняется надпись:
«ПЕРЕМЕНА 15 МИНУТ.
10.05—10.20».
Хлопают двери, коридоры наполняются шумом, голосами. Появляются М а ш а, потом другие р е б я т а.
Эй, все сюда.
М а ш а. Что случилось, кто это?
Г е н а. Ты Горохову резолюцию посылала?
М а ш а. Какую еще резолюцию?
Г е н а. Мне-то не ври, я же видел, как ты ее в портфель прятала. Отец его пришел. Ну, сейчас цирк будет!
М а ш а (испуганно). Какой цирк? Не надо…
Вокруг них начинают собираться ребята, сыплются вопросы.
Г о л о с а. Что за цирк?
– Почему не надо?
– Что тут происходит?
– Говорят, цирк приехал.
– Ну да?!
– Эй, приехал цирк!
Г е н а. Тихо, граждане! Сейчас Михаил Иванович речь говорить будет! Говори, Михаил Иванович, говори.
Г о р о х о в (поднимает руку и, когда наступает тишина, начинает, очень волнуясь). Дорогие детки… Цветочки жизни нашей, черт бы вас побрал… (Больше он ничего не может произнести, открывает сумку и начинает пригоршнями бросать ребятам мандарины.)
Шум. Хохот. Никто ничего не понимает. Ребята ловят мандарины.
Слышны возгласы.
Г о л о с а. Кто это?
– Не знаю.
– Это же Дед Мороз!
– Ура, Дед Мороз приехал!
Как-то сам собою образуется хоровод: взявшись за руки, ребята кружатся вокруг Горохова и поют: «В лесу родилась елочка, в лесу она росла…» Маша растерянно мечется – не знает, что делать. В центре хоровода Горохов и Гена. Горохов пытается отнять у Гены циркуль, тот увертывается, хохочет.
Г о р о х о в. Отдай, малый! Отдай!
Г е н а. А ты покукарекай, тогда отдам!
Г о р о х о в (кукарекает). Отдай!
Шум. Хохот. Входят С л а в а и Н а д я. Оба замерли, пораженные происходящим.
Н а д я (ворвалась в кольцо ребят, кричит исступленно). Перестаньте! Что вы делаете?!
Хоровод остановился, рассыпался. Послышались голоса.
Г о л о с а. А что? В чем дело?
– Это же Дед Мороз…
– Все поют, и я пою…
Маша бросается к Славе, хочет что-то сказать ему, объяснить. Слава отстраняет ее, медленно подходит к Гене, вырывает циркуль, сильным ударом сбивает его с ног. Гена вскакивает, бросается на него. Драка. Оба катаются по полу. Все разом бросаются их разнимать. Свалка. Разобрать ничего невозможно.
Г о р о х о в (пытаясь перекричать шум). Детки! Жалейте друг друга, детки-и!
Вбегает М а р у н и н.
М а р у н и н. Это еще что такое! Позор!
Все расступаются, с пола поднимаются Слава и Гена.
Г е н а. Я не виноват, Кирилл Дмитриевич, отец его пришел. Пьяный.
М а р у н и н (кричит Славе). Вон из училища! Вон! Вон!
З а т е м н е н и е.
Светится только надпись на табло:
«СЕГОДНЯ 2 ФЕВРАЛЯ. СУББОТА.
ТРЕТИЙ ЧАС ЗАНЯТИЙ.
10.50—11.35».
Музыка.
Надпись на табло меняется:
«СЕГОДНЯ 8 ФЕВРАЛЯ. ПЯТНИЦА.
ЗАНЯТИЯ ОКОНЧЕНЫ».
КАРТИНА ДЕСЯТАЯ
Кабинет директора училища.
За столом М а р у н и н. Входит Е р ш о в, направляется к столу, кладет перед Маруниным бумагу.
М а р у н и н (берет бумагу, читает). «Прошу освободить от должности мастера производственного обучения как не справившегося с работой». (Отложил бумагу. После паузы.) Где вы были?
Е р ш о в. Искал Горохова.
М а р у н и н. Я же просил вас зайти после того, как повидаетесь с группой. Не стоило целый день носиться по городу, его уже нашли.
Е р ш о в (почти равнодушно). Где? Когда?
М а р у н и н. Часа два назад. Прятался на садовых участках. Зря панику подняли.
Пауза.
Е р ш о в. Подпишите заявление.
М а р у н и н. И не подумаю.
Е р ш о в. Силой не удержите, отработаю две недели, как по закону полагается, все равно уйду. Лучше без волынки.
М а р у н и н (подошел к Ершову, обнял за плечи). Родислав Матвеевич…
Ершов отстранился.
Обиделись. Готов просить прощения. Погорячился. Каюсь. Делегация с минуты на минуту, а тут этот балаган, драка… Может быть, все-таки присядете, потолкуем?
Е р ш о в. Толковать не о чем. Дело минутное, постою.
М а р у н и н. Хотите правду? В этой истории с Гороховым, как педагог, я восхищался вами.
Е р ш о в. Не заметил. А вот как старались любой ценой уладить дело с Глушко – заметил.
М а р у н и н. Не представляете, как хочется иногда бросить все эти оргдела! Поймите же и меня: Глушко – величина. Для училища может сделать многое. Кроме того, вопрос престижа…
Е р ш о в. Сегодня в жертву престижу Горохова, а завтра… Что понесут в мир? (Вынимает из кармана знакомый конверт, подает Марунину.) Это?
М а р у н и н (вынул из конверта бумагу, пробежал глазами). Негодяи! Ах, негодяи! Кому-нибудь показывали?
Ершов усмехнулся, пожал плечами: мол, вот что вас волнует.
Комиссиями замучают. (Убрал бумагу в ящик стола.) Мы получаем детей не с небес, не из рождественской сказки – вы это знаете не хуже меня, – живых, реальных, тех, что дает школа, со всеми их достоинствами и недостатками. Между прочим, во время вашего отсутствия они ходили к Глушко, пытались попасть на прием. К счастью, Николая Сергеевича не было – уехал в командировку.
Пауза.
Ну, что же вы молчите?
Е р ш о в. Все, что мог, сказал, больше нечего.
М а р у н и н. Тогда я вам скажу: сейчас вы, как никогда, нужны группе. Они там, кажется, все переругались. Вы знаете, какую роль в истории Горохова сыграли Селезнев и Белых. Одни осуждают, другие оправдывают…
Е р ш о в. Да имеют ли они вообще право судить! Эти двое только довели до конца подлость, которую задумали все.
М а р у н и н. В конце-то концов виноваты оказались не все…
Е р ш о в. Я виноват, один. Не справился. Все. С самого начала решил: не выйдет с Гороховым – обратно на завод.
М а р у н и н. Принцип?
Е р ш о в. Принцип.
М а р у н и н. Уважаю принципы. Но принцип, возведенный в абсолют, очень часто оборачивается беспринципностью. Знаете, на что похоже сейчас ваше поведение? На дезертирство.
Е р ш о в. Это не так.
М а р у н и н. Извините, Родислав Матвеевич, но с моей точки зрения это выглядит так. В группе у вас тридцать человек. В конце концов, в каждом деле есть неизбежный процент отхода.
Е р ш о в (кричит). Мы не пылесосы делаем, не тракторы! Их можно на переплавку, под пресс! А детей куда? Тоже под пресс? В утиль? На свалку? Куда?
М а р у н и н (кричит). Хватит демагогии! Слушать противно. Хватит в облаках витать, спуститесь на землю. Я не бог. Мы живем в реальном мире, а он бывает жесток, груб, несправедлив. Но мы все равно должны делать свое дело. Должны! Вы на кого, собственно, обиделись – на меня или на своих учеников? Если на учеников – глупо, если на меня… Вы коммунист, вас партком сюда направил, – боритесь, жалуйтесь.
Е р ш о в. Жаловаться не на кого, разве что на себя самого. Может быть, это самое трудное дело на земле – быть воспитателем. Не смог научить самому главному. Не тяну. Нет у меня педагогических способностей.
М а р у н и н. Я, по-вашему, кто – Сухомлинский? Где их взять – Сухомлинских? Давайте все разбежимся, потому что мы не Макаренко, не Ушинские! Ладно, хватит дурака валять, вы нужны не мне, а ребятам, вашим ученикам. Уйдете, они обвинят в этом Селезнева и Белых. Скажут, из-за них. Хотите, чтоб этих тоже пришлось разыскивать с милицией? Вы им нужны. И они нужны вам. Вы ведь жить теперь без них не сможете!
Е р ш о в. Смогу.
М а р у н и н. Не сможете.
Е р ш о в. Смогу! Подпишите заявление.
Дверь распахивается, в кабинет толпой вваливаются р е б я т а. Здесь все ученики Ершова. Они расступаются, и вперед выходит… С л а в а. Так они и стоят друг против друга: Ершов, Слава, а за его спиной вся группа.
М а р у н и н. Ну вот, а вы говорите: не научили… (Не спеша, обстоятельно рвет заявление Ершова.)
Пауза.
З а т е м н е н и е.
Музыка.
На табло меняется надпись:
«СЕГОДНЯ 9 ФЕВРАЛЯ. СУББОТА.
7.45—8.30
ЗАВТРАК».
З а н а в е с.
СОЛДАТСКАЯ ПЕСНЯ
Эскизы к портрету Аркадия Гайдара
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Ф р у н з е М и х а и л В а с и л ь е в и ч.
Г а й д а р А р к а д и й П е т р о в и ч.
Г о л и к о в А р к а д и й.
Л е й т е н а н т Р у д н и к о в.
Ж е н а.
С ы н.
Н а т а ш а.
Д р у г.
Р о т н ы й.
В о е н к о м.
М а р у с я.
В о р о н и н.
М и т ь к а.
С е в к а.
С т а р и к.
А н г е л к а.
К о м е н д а н т.
Л е ш к а.
Ч а с о в о й.
П у л е м е т ч и к.
С в я з и с т.
Н а б л ю д а т е л ь.
К р а с н о а р м е й ц ы.
В пьесе использованы мотивы ранних рассказов и автобиографических сочинений А. П. Гайдара, отрывки из его дневников и писем. Хотелось бы, чтобы стихотворные эпиграфы, приведенные перед началом воспоминаний, не остались литературными украшениями, а прозвучали в паузах перед началом действия.
Репертуар Центрального театра Советской Армии.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1941 год. Август. Берег реки Ирши. Окопы. Воронки. Полуразрушенный кирпичный сарай.
Светает. Тишина. В обнимку с оружием спят к р а с н о а р м е й ц ы. На крыше – Н а б л ю д а т е л ь, у аппарата полевого телефона – С в я з и с т, возле сарая старший лейтенант Р у д н и к о в – стоит неподвижно, чутко прислушиваясь к тишине.
Оклик часового. Неясные голоса. Входит Ч а с о в о й с винтовкой и высокий человек в военной форме без знаков различия. Во рту потухшая трубка, на гимнастерке орден «Знак Почета», через плечо плотно набитая полевая сумка. Это военный корреспондент А р к а д и й Г а й д а р.
Ч а с о в о й (Рудникову). Товарищ старший лейтенант, до вас.
Гайдар подает Рудникову удостоверение.
Р у д н и к о в (читает, возвращает удостоверение. Берет под козырек). Командир батальона старший лейтенант Рудников. (Часовому.) Можете идти.
Часовой уходит.
Г а й д а р. Ваш батальон получил приказ захватить деревню Андреевичи?
Р у д н и к о в. Да. Андреевичи и господствующую высоту сто шестьдесят пять. Если удастся… Немцы атакуют наши позиции почти непрерывно. За ночь пять атак. Утром мы должны контратаковать и ворваться в деревню на плечах неприятеля. Так было задумано. Но вот уже целый час противник не подает признаков жизни. Ни одного выстрела. Тишина.
Г а й д а р. Я хотел бы присутствовать в батальоне при контратаке. Если она состоится.
Р у д н и к о в. Это опасно.
Г а й д а р. Знаю. На войне стреляют.
Р у д н и к о в. Обо всем, что произойдет здесь сегодня, завтра вы сможете прочитать в политдонесениях. В штабе полка.
Г а й д а р. Не могу писать о том, чего не видел своими глазами.
Р у д н и к о в. И все-таки я бы советовал…
Г а й д а р (перебивает). Простите… Я не нуждаюсь в няньках.
Р у д н и к о в. Ясно.
Н а б л ю д а т е л ь (с крыши). Товарищ старший лейтенант, есть видимость!
Рудников идет к сараю, быстро поднимается на крышу.
Гайдар следом за ним.
Р у д н и к о в (прильнул к окулярам стереотрубы). Никакого движения. Будто вымерли.
Г а й д а р. За бывшим господским домом роща. Смотрите в роще. Самое удобное место для накопления перед атакой.
Р у д н и к о в (оторвался от окуляров, удивленно взглянул на Гайдара). Нет там никакой рощи. (Уловил его нетерпеливый требовательный взгляд, уступил место у стереотрубы.)
Г а й д а р (смотрит в стереотрубу). Действительно нет… Вырубили.
Р у д н и к о в. Вы бывали в этих местах?
Гайдар не отвечает, кажется, он и не слышал вопроса. Жадно прильнув к окулярам, смотрит в стереотрубу. Точно порывом ветра донесло из дальней дали серебристый звук мандолины: «Во поле березонька стояла…»
Вы бывали в этих местах?
Мелодия оборвалась.
Г а й д а р (оторвался от окуляров). Однажды я уже брал Андреевичи. Только с другой стороны. Мы атаковали с Малинской дороги.
Р у д н и к о в. Наша часть отходит с боями от самого Буга. Разве здесь были другие бои?
Г а й д а р. Были.
Р у д н и к о в. Когда?
Г а й д а р. Двадцать два года назад. В девятнадцатом. Это была другая война. И противник был другой – послабее. Петлюра, атаман Битюг, Маркиз… В красном камзоле на катафалке разъезжал…
Внизу запищал зуммер полевого телефона.
С в я з и с т (быстро взял трубку). «Заря». Есть. (Рудникову.) Товарищ старший лейтенант, «Звезда».
Р у д н и к о в (Наблюдателю). Продолжайте наблюдение. (Спустился вниз, взял трубку телефона.) Старший лейтенант Рудников. Тихо, товарищ полковник. Разведка не вернулась. Нет. Никаких передвижений неприятеля не наблюдаем. Туман рассеивается. Что? Писатель? Так. Так. Понятно.
При слове «писатель» Гайдар насторожился, спустился вниз, подошел к Рудникову.
Минутку, товарищ полковник. (Прикрыл трубку рукой. Гайдару.) Из штаба полка сбежал писатель. Аркадий Гайдар. Начподив приказал дальше штабного блиндажа не пускать его, а он вышел к машине якобы за трубкой и сбежал на передовую. Говорят, пошел в нашу сторону… (Вопросительно смотрит на Гайдара.)
Г а й д а р (шепотом). Его здесь нет. Нет и не было.
Р у д н и к о в (в трубку, после секундного колебания). Он здесь, товарищ полковник. Да. У меня в батальоне. Здесь, но просит разрешения остаться. Дело в том, что товарищ Гайдар воевал в этих местах во время гражданской войны… Есть! (Передает Гайдару трубку.) Хочет говорить с вами.
Г а й д а р (берет трубку). Слушаю. Я, товарищ полковник. Не за тем приехал на фронт, чтоб отсиживаться в штабах. Никаких неприятностей не будет. Здесь тихо. Хорошо. Если начнется обстрел, вернусь. (Отдает трубку Рудникову.)
Р у д н и к о в. Слушаю, товарищ полковник. Понимаю. Хорошо. На мою ответственность. Дальше наблюдательного пункта я его не пущу. (Положил трубку.) То-то я удивился, что вы без сопровождающего. Если бы не узнал по фотографиям, пожалуй, приказал бы задержать.
Г а й д а р. Спасибо, друг. Ты все понял.
Р у д н и к о в. Значит, договорились? Не дальше наблюдательного?
Гайдар кивнул. Они вышли из сарая, сели на край разрушенной стены, помолчали.
Мой Вовка зачитывается вашими книгами. Да и сам я не так давно…
Г а й д а р (перебивает). Табачок есть?
Рудников протянул Гайдару пачку папирос, тот накрошил из папирос табаку в трубку. Закурили.
Вторую неделю на фронте, а продовольственным аттестатом обзавестись не успел. Невоеннообязанный. В петлицу ничего не дали. Плохо без табачку… (И вдруг без всякого перехода.) В девятнадцатом я командовал шестой ротой Железной бригады красных курсантов. Малин, Коростень, Новоград-Волынский, Клевень… Какие были среди нас политики! Какие стратеги! Как свободно и просто решали мы проблемы мирового масштаба! А вот дисциплина хромала и стреляли неважно. Искренне думали, что обрезать стволы у винтовок нам не разрешают только из-за косности военспецов главного штаба. Стояли такие же погожие осенние дни…
Со стороны противника донесся резкий, пронзительный звук фанфар. Он не очень громкий, но что-то в нем есть такое, отчего спящие красноармейцы разом проснулись. Одни вскочили на ноги, другие остались сидеть или лежать на земле, тревожно прислушиваясь к этим внезапно нарушившим тишину утра трубным звукам.
Р у д н и к о в. Ну, кажется, начинается… (Бросился наверх, к стереотрубе.)
Гайдар вскочил, бежит следом за Рудниковым.
Запищал зуммер полевого телефона.
С в я з и с т (схватил трубку). «Заря». Есть! Товарищ старший лейтенант, вас. «Звезда»!
Р у д н и к о в (смотрит в стереотрубу). Давай сюда аппарат!
Разматывая провод с катушки, связист тащит аппарат на крышу, подает трубку Рудникову.
(В трубку, не отрываясь от окуляров.) Все в порядке. Начинается музыка, товарищ полковник. Из деревни вышел взвод трубачей. Не прячутся. Совершенно открыто. (Командует красноармейцам.) По местам! Без команды огонь не открывать!
На несколько мгновений все пришло в движение. Красноармейцы заняли свои места, и снова все замерло в напряженной неподвижности.
(В трубку телефона.) Кажется, будет психическая, товарищ полковник.
Внезапно фанфары смолкли. Тишина.
Ага, вот и они… Эсэсовцы. На касках черепа. Дивизия «Мертвая голова». Идут засучив рукава. Точь-в-точь как в кинофильме «Чапаев». Связь кончаю. Ясно. Остальное по плану. В нужный момент поддержите артиллерией. (Положил трубку. Гайдару.) Хотите посмотреть?
Г а й д а р (припал к стереотрубе). Да они пьяные…
Р у д н и к о в. Водка особого назначения. Подмешаны одурманивающие вещества.
В тишине становится слышен ровный, неторопливый шаг атакующих. Он приближается неотвратимо и грозно, кажется, ничто не в силах его остановить. Забил барабан. Гайдар вдруг сорвался с места и, стремительно спустившись по лестнице, бросился к окопам.
Стойте! Аркадий Петрович! Вернитесь! Вы же обещали!
Гайдар уже спрыгнул в окоп. Красноармейцы расступились, освобождая ему место в цепи. Рудников махнул рукой, прильнул к окулярам стереотрубы.
Шаг атакующих. Барабан. И вдруг опять призывно и нежно запела мандолина: «Во поле березонька стояла…» Ту же мелодию пропели рожок, труба…
Темнота.
Идут враги. Кованые солдатские сапоги точно стремятся заглушить мелодию, наступить на нее, растоптать, она увертывается, живет, взлетает все выше…
ВОСПОМИНАНИЕ ПЕРВОЕ
Эшелоны да цепи… Дым,
шинельная Русь,
Казачье седло…
И усадьбы ничьи, и поместья ничьи,
А по талому снегу – кровяные ручьи.
По ночам – от пожаров светло.
А. Гайдар. «Пулеметная пурга»
1919 год. Октябрь. Деревня Андреевичи. Помещичья усадьба. Комната на втором этаже. Следы поспешного бегства. На столе остатки еды, опрокинутые бутылки. За окнами еще слышны отдельные выстрелы, но ясно, что бой подходит к концу.
Стремительно распахивается дверь, вбегает А р к а д и й. Шинель нараспашку, головного убора нет, в руке маузер.
А р к а д и й (быстро осмотрел комнату, сунул маузер за пояс, подбежал к окну, распахнул его, смотрит в бинокль. Кричит вниз). Гей-гей! Сергунок! Дубовую рощу, что за рекой, видишь? Скачи к ней напрямик через поле. Перехвати Онищенко. Скажи – пусть возвращается. Скажи – я приказал. А то оторвутся далеко, как раз напорются на засаду. Дуй! Аллюр два креста!
За окном свист, удаляющийся топот копыт.
(Смотрит в бинокль. Уловил какой-то подозрительный звук внутри комнаты. Стремительный прыжок в сторону. Маузер опять в руке, направлен под кровать.) Кто там есть? Выходи! Вылезай, ну!
Из-под кровати вылезает перепуганная А н г е л к а.
Ты кто?
А н г е л к а. Горничная. Я горничная, пан командир. Горничная… Ангелка…
А р к а д и й. Зачем пряталась?
А н г е л к а. Не знаю, пан командир. Клянусь Иисусом! Как стали палить, так под кровать и полезла.
А р к а д и й. Хозяева где?
А н г е л к а. Нету хозяев, пан командир, еще в прошлом году из Андреевичей в Варшаву уехали. Меня оставили сторожить дом. Ей-богу, пан командир!
А р к а д и й. Не называй меня паном, какой я тебе пан. И не дрожи. Что ты дрожишь? Не бойся.
А н г е л к а. Я уже не боюсь, пан командир. Ой, какой же вы молоденький да хорошенький, пан командир…
А р к а д и й. Сказано: не называй паном. Кто здесь пировал?
А н г е л к а. Так офицеры же, пан… Ой, да как же вас называть-то?
А р к а д и й. Товарищ. Не пан, а товарищ. Поняла?
А н г е л к а. Поняла, пан командир. Офицеры в усадьбе стояли, пан командир. «Ангелка, принеси это, Ангелка, подай то…»
А р к а д и й. И ты подавала?! Они тут у вас двадцать человек до смерти, а ты…
А н г е л к а. Как им откажешь? Одна я в доме, пан командир, совсем одна…
Красноармеец Л е ш к а вводит в комнату В о р о н и н а. На Воронине испачканная учительская шинель, он слегка прихрамывает. При их появлении Ангелка начинает испуганно пятиться и незаметно исчезает.
Л е ш к а (весело). Гляди, командир, какую птицу изловили! Офицер не офицер… Прятался в клуне. Документов нет. Говорит – потерял. Спрятал, должно быть, или выкинул. Ребята хотели ликвидировать, я не дал, сказал, надо до командира, как он решит.
Пауза.
А р к а д и й (смотрит на Воронина с радостным изумлением). Иди, Лешка, присмотри за моим Буланкой, у ограды стоит…
Л е ш к а. Поговоришь?
А р к а д и й. Поговорю.
Л е ш к а. Ну-ну… (Уходит.)
А р к а д и й (улыбнулся лукаво). Швеция должна была признать себя побежденной, Великая Российская империя приобрела устье Невы, Кронштадт и северное русло исторического пути, связывающего Европу с Азией. И таким образом… Здравствуйте, Александр Васильевич!
В о р о н и н (узнает и не узнает). Голиков…
А р к а д и й (рапортует по-военному). Бывший ученик четвертого класса Арзамасского реального училища Аркадий Голиков.
В о р о н и н. Так это вы – командир? (Вдруг начинает истерически смеяться, вся его массивная фигура трясется, очки прыгают и соскакивают с носа.) Вы командир… Ко-ман-дир… Это прекрасно! Значит, я все-таки имею шанс. Если бы командиром был ученик второго класса Ольхович, он бы без церемоний пустил меня в расход, я ему систематически ставил двойки по древней истории. (Перестал смеяться так же внезапно, как начал.) Боже милосердный, до чего мы дошли! Я, Александр Васильевич Воронин, сорокалетний дворянин, коллежский советник, учитель истории, окончивший два факультета Московского университета, стою перед своим пятнадцатилетним учеником Аркадием Голиковым, и он вправе решить: жить мне или умереть.
А р к а д и й. Живите, Александр Васильевич! Живите и не обижайтесь, пожалуйста! Ребята погорячились. «А ля гер, ком а ля гер!» Помните, как вы защищали меня от нападок нашей француженки Сюзанны Ивановны? Вот была ведьма! Ведьма и ретроградка.
В о р о н и н. Вы тоже были порядочным шалопаем, Голиков. Способным, подающим большие надежды шалопаем.
А р к а д и й (декламирует).
Мечтать о просторе, о счастье, о воле
И гаснуть, покорно отдавшись судьбе,
Теряя последние силы в неволе…
Нет, лучше погибнуть в борьбе!
За окнами топот копыт.
(Выглядывает в окно.) Ты что же это на рожон лезешь, Онищенко? Я тебе что приказал?
Снизу отвечают что-то не слишком почтительное.
Я тебе за такие слова… Вернемся в полк – рапорт подам! Вышли дозорных на Малинский тракт. Коней не расседлывать. Час отдыха, и уноси ноги. Смотри у меня!
В о р о н и н (после паузы). Ах, Голиков, Голиков, вы были таким милым мальчиком: веселым, шаловливым, не по годам развитым. Помню, как вы играли старика садовника в наивной детской сказке «Среди цветов» с трубкой в зубах, с бородой из мочалы…
А р к а д и й. Время пришло такое, Александр Васильевич, отчаянное время. Нужно переделать мир!
В о р о н и н. Совсем пустяк – переделать мир… (Прихрамывая, подошел к столу, сел.)
А р к а д и й (бросился к нему). Вам нужна помощь? Простите же меня, простите! Увидел, обрадовался, забыл спросить. Что вы здесь делаете? Как попали в Андреевичи?
В о р о н и н. Длинная история. Давно из Арзамаса?
А р к а д и й. С января.
В о р о н и н. И что же, матушка вас сама благословила?
А р к а д и й. Ну, не совсем благословила…
В о р о н и н. «Разыскивается мальчик с родинкой над правым глазом и шрамом за ухом»?
А р к а д и й. Вроде этого.
В о р о н и н. Значит, на этот раз удалось удрать подальше Нижнего?
А р к а д и й. Подрос, и опыта стало больше.
В о р о н и н. Что там в Арзамасе?
А р к а д и й. Все тридцать шесть церквей на месте, обыватели по-прежнему полощут в прудах белье, пожарный колокол на каланче отбивает время. Но уже и в наш богоспасаемый городишко стали проникать новые веяния. В училище заправляет ученический комитет. Кадеты наши чуть не полопались от злости, мы им поприжали хвосты. Часто вспоминали вас, жалели, что уехали. Вы-то уж наверняка были бы с нами. Вы один среди наших учителей умели понимать и поддерживать молодежь. Вы были нашим любимым учителем. Единственным любимым. Есть и ваша заслуга в том, что почти все наши хлопцы сразу же вступили в РКСМ: Нестроев, Каленовский, Гольдин, Терепыгин…
В о р о н и н. А Цыбышев? Он учился не в вашем, в седьмом классе. Вы не знаете о его судьбе?
А р к а д и й. Петя погиб. Умер от ран.
В о р о н и н. Он был в Красной Армии?
А р к а д и й. Конечно. Он был коммунистом.
В о р о н и н. Это был очень одаренный юноша… (После паузы.) Семнадцать лет я вдалбливал в головы своим ученикам, что Великая Российская империя вечна и непобедима, и почти все они стали ее разрушителями. Ирония судьбы.
А р к а д и й. Не горюйте, Александр Васильевич, мы сделаем для вас новую историю! И начинаться она будет так: «В октябре тысяча девятьсот семнадцатого года Великая Российская империя была побеждена и завоевана людьми, приобретшими начало и конец пути, который связал в одно целое Европу, и Азию, и весь мир!»
В о р о н и н. Ах, Голиков, Голиков, вы ужасающе молоды… Беретесь переделывать жизнь, но что вы знаете о жизни? Решаете судьбы людей, но что вы знаете о людях? Считаете себя марксистами, но вы не читали ни Маркса, ни Ленина, ни Плеханова.
А р к а д и й. Это верно, я не читал Плеханова, Александр Васильевич, но я часто по ночам смотрю на небо и вижу, что все оно усыпано пятиконечными звездочками.
