Текст книги "Самая длинная ночь"
Автор книги: Борис Рабкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)
В о р о н и н. Это мираж, Голиков, фата-моргана, игра больного воображения. Звезды имеют форму шара, круглого раскаленного шара. Вы больны, Голиков. Вся Россия больна! Только больной народ может позволить, чтобы им командовали пятнадцатилетние мальчишки. Впрочем, нам некого винить – мы, русские либералы, сами немало способствовали распространению этой заразы, сами насаждали ее.
Пауза.
А р к а д и й. Так что же вы все-таки делали в Андреевичах, Александр Васильевич? Зачем прятались?
В о р о н и н. Вот мы и подошли к концу нашего разговора. Курите, Голиков? Табак есть?
Аркадий молча протянул кисет. Оба закурили.
(Усмехнулся. Затянулся крепко.) Не успел удрать. Кавалерист я скверный, вскочил на неоседланную лошадь… ну и вылетел головой вниз в оврагах.
А р к а д и й. Зачем же было удирать, если совесть у вас чиста перед Советской властью?
В о р о н и н. А кто вам сказал, что совесть у меня чиста? Я служу при штабе генерала Соколовского. Слыхали, должно быть, о капитане Ковалеве?
А р к а д и й. Вы… (И умолк.)
В о р о н и н. Да, Ковалев – это я.
А р к а д и й. Шутите, Александр Васильевич…
В о р о н и н. Какие уж тут шутки. (Оторвал подкладку от фуражки, вынул документ, подал Аркадию.) Девичья фамилия матери. Упокой, господи, душу ее! Если бы на вашем месте был кто-либо другой, я бы так легко не признался в этом, я бы стал лгать. Вышел бы из этой передряги менее рискованным способом, но вам… Нет! Как бы вы ни пыжились, для меня вы все равно останетесь мальчишкой, учеником, которого я год назад спас от исключения из училища.
Пауза.
А беретесь переделывать мир… Прощайте, Голиков! (Уходит.)
Пауза.
Аркадий стоит посреди комнаты в оцепенении. Входит А н г е л к а.
А р к а д и й (встретился с ее взглядом, прочел в нем что-то такое, отчего сразу пришел в себя, бросился к окну, кричит вниз). Александр Васильевич! Постойте! Стойте! Вернитесь! Задержите его! Это капитан Ковалев!
За окнами крики, суматоха, Аркадий и Ангелка перегнулись через подоконник, смотрят вниз. За окном топот копыт, выстрел. Аркадий медленно отходит от окна, опускается на стул, закрывает голову руками.
А н г е л к а (подходит к Аркадию сзади, обнимает его, шепчет нежно и страстно). Ничего, хлопчик, ничего, не жалей об нем, то кат, палач, он своими руками людей расстреливал. Пойдем ко мне, хлопчик, пойдем! Я тебя утешу, приголублю… Пойдем.
А р к а д и й (вырывается из ее объятий, кричит обиженно, совершенно по-детски). Дура! Дура! Дура! (Выбегает из комнаты.)
Темнота.
Шаг атакующих.
Барабан…
Мелодия «Березоньки»…
ВОСПОМИНАНИЕ ВТОРОЕ
– Все ли вы на месте?
Скоро бой.
Трусы, с коней слезьте.
Храбрые, за мной!
А. Гайдар. «Синие звезды»
1936 год. Июль. Крым.
Тропинка по дороге из Симферополя в Гурзуф.
Входят Г а й д а р и С ы н. У обоих за плечами походные рюкзаки, оба несут палки, как ружья.
Г а й д а р (поет).
Заводы, вставайте!
Шеренги смыкайте!
На битву шагайте,
Шагайте, шагайте!
С ы н (подхватывает).
Проверьте прицел.
Заряжайте ружье.
На бой, пролетарий, за дело свое!
На бой, пролетарий, за дело свое!
Г а й д а р (обернулся, взглянул на отставшего Сына, сбавил шаг). Какие будут приказания, мой маленький командир?
С ы н. А такие будут приказания, что жарко. Идем и идем уже целый час.
Г а й д а р. Всадники притомились?
С ы н. Маленько.
Г а й д а р (командует воображаемому отряду). Прива-ал! Коней расседлать! Кашеварам варить кашу.
С ы н (сбросил мешок, опустился на землю). Эх, сейчас бы мороженого…
Г а й д а р. Не входит в походное довольствие. А входит в него… (Достает из мешка и раскладывает припасы.) Хлеб ржаной, консервы рыбные, соль, лук да хорошая вода во фляге. Самая солдатская еда.
С ы н. Зря все-таки не дождались автобуса, были бы уже в Артеке.
Г а й д а р. Это так. Искупались бы, наелись пионерских щей да и спали бы в холодочке.
С ы н. Ага.
Г а й д а р. Солнце не печет, ноги не горят, в животе сытая музыка и прохладный ветерок с моря. Хорошая жизнь!
С ы н. Хорошая!
Г а й д а р. Вот то облако, что похоже на верблюда, видишь?
С ы н. Вижу.
Г а й д а р (кричит облаку). Верблюд, верблюд, хочешь соли?
С ы н (смеется). Вот он сейчас как плюнет!
Г а й д а р. Не доплюнет. Он от нас вон как далеко, а ближе подбежать не может, хвостом за скалу Ганзуры зацепился. Вон того орла, что парит в небе, видишь?
С ы н. Вижу.
Г а й д а р (кричит орлу). Орел, орел, далеко ли до моря?
С ы н. Вот он нас сейчас как клюнет!
Г а й д а р. Не клюнет, это мой знакомый орел, мы с ним еще во время гражданской войны побратались, он для моих всадников сторожевую службу нес. Белые вершины гор видишь? Небо синее видишь? Серые камни, желтые скалы, извилистую тропинку, что петляет между камней и скал, видишь?
С ы н. Вижу, только к чему ты все это?
Г а й д а р. А к тому, что если бы поехали мы с тобой в автобусе, да наелись бы пионерских щей, да спали бы в холодочке, то ничего бы этого мы не увидели. В животе было бы густо, да в душе пусто. (Закусывают.) Круче посыпай хлеб солью, мой маленький командир. Соль жажду утоляет лучше воды. Так. Хорошо. Поедим, покурим, запоем и зашагаем дальше. (Закончил есть, собрал в пригоршню крошки, бросил в рот, набивает трубку табаком, поет.)
Шел солдат с похода,
Зашел солдат в кабак,
Сел солдат на лавку —
Давай курить табак.
С ы н. Это что за песня?
Г а й д а р. Солдатская, старинная. (Поет.)
Эх, раз! Эх, два…
(Вынул тетрадку в клеенчатом переплете, карандаш, делает записи.)
С ы н. Папа, спой еще какую-нибудь солдатскую.
Г а й д а р. Хорошо. Слушай. (Отложил тетрадь, карандаш, поет.)
Горные вершины
Спят во тьме ночной.
Тихие долины
Полны свежей мглой.
Не пылит дорога,
Не дрожат листы…
Подожди немного,
Отдохнешь и ты.
С ы н. Папа, это хорошая песня, но ведь это же не солдатская.
Г а й д а р. Как не солдатская? (Широким жестом обвел вокруг.) Горы. Сумерки. Идет отряд. Он устал, идти трудно. За плечами выкладка шестьдесят фунтов, винтовка, патроны… А там, на перевале, – белые. «Погодите, – говорит командир, – еще немного, дойдем, собьем… тогда и отдохнем. Кто до утра, а кто и навеки…» Как не солдатская? Очень даже солдатская.
С ы н. У тебя все песни солдатские – и «Березонька» солдатская, и «Жаворонок» солдатская, и «Заводы, вставайте» солдатская. Какая же не солдатская?
Г а й д а р. Плохая – та не солдатская. Вот эта, например:
У самовара я и моя Маша,
А на дворе совсем уже темно.
С ы н. А эта? (Поет, подражая псевдонародной манере эстрадных исполнителей.)
Он был шахтер – простой рабочий,
Служил в донецких рудниках.
И целый день с утра до ночи
Долбил породы угрюмых шахт.
Г а й д а р (скривился, как от зубной боли). Не-ет, это не солдатская.
С ы н. А как ты узнаешь, солдатская или не солдатская?
Г а й д а р. Это просто: если хочется запеть на воле, когда над головой небо, под ногами дорога, а впереди славная цель, – значит, солдатская. Солдатские песни простые, мужественные, честные, как сама солдатская жизнь. Понял, мой маленький командир?
С ы н. Понял, папа. Крепкие?
Г а й д а р. Так. Крепкие. (Снова взял в руки карандаш, тетрадку. Пишет.)
С ы н. Про что ты пишешь?
Г а й д а р. Про то, как сломался наш автобус, как пошли мы с тобой пешком, как ты попросил меня запеть солдатскую песню, а я запел «Горные вершины». И что ты мне на это сказал, и что я ответил. Пригодится в работе. (Пишет.)
С ы н. Папа, а почему ты писатель?
Г а й д а р. Писатель – это работа. Каждый должен в поте лица добывать трудовую копейку. Нужно оправдывать свое существование перед людьми, зверями, перед разными воробей-птицами, соловей-птахами, перед рыбой-карась, линь, голавль, лещ, плотва, окунь. А перед глупым ершом и злобной щукой оправдываться мне ни к чему.
С ы н. Ты все шутишь, а я серьезно. Почему другие – инженеры, или машинисты, или кондукторы в автобусе, а ты писатель? Откуда ты узнал, что ты не кондуктор, а писатель?
Г а й д а р. Серьезно?
С ы н. Гей-гей!
Г а й д а р. Ну, если гей-гей… (Заговорщически оглянулся по сторонам, понизил голос.) Вовсе я не писатель.
С ы н. А кто же ты тогда?
Г а й д а р. Солдат.
С ы н. Ну, солдатом ты когда был, еще в гражданскую.
Г а й д а р (упрямо). Я и теперь солдат. Вовсе не писатель, а солдат.
С ы н. Зачем же ты пишешь книжки, если ты не писатель, а солдат?
Г а й д а р. Затем, что было мне дано такое секретное задание.
С ы н. Кем дано?
Г а й д а р. А вот слушай. Только никому. Слово?
С ы н. Гей-гей!
Г а й д а р. Как ты знаешь, был я в девятнадцатом году сильно ранен. Выздоровел. Да, видно, не совсем. В двадцать третьем заклевала меня медицина вчистую. И пошел я жаловаться на нее Михаилу Васильевичу Фрунзе. Прошу, чтоб оставили в строю. «Помогите, говорю, товарищ Фрунзе, отстал от своего отряда!» А он выслушал и говорит: «Нет, говорит, Голиков, хитрый человек, в строю я тебя оставить не могу. Будет тебе от меня особое секретное задание, особый приказ. Вот тебе, говорит, другое имя: Гайдар. Замаскируйся, хитрый человек, этим именем и притворись детским писателем. Воспитывай для Советской страны краснозвездную гвардию. Был ты, говорит, комполка, а теперь доверяю я тебе целую армию, которой еще придется принять на себя грозные удары врага. Принимаешь армию, Гайдар?» Ну я, понятное дело, по стойке «смирно» и чеканю: «Принимаю, товарищ заместитель председателя Реввоенсовета». А ты говоришь – писатель…
С ы н. Ой, что-то не верится…
Г а й д а р. Да у меня справка дома есть. Вернемся – покажу. С печатью, штампом, как полагается… Управление Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Часть по службе высшего комсостава. Семнадцатого апреля тысяча девятьсот двадцать третьего года. А внизу подпись: «Фрунзе».
С ы н. И про секретное задание там написано?
Г а й д а р. Гей-гей! Кто же в справках про секретные задания пишет? На то они и секретные. (Надевает мешок.) Пошли?
С ы н. Пошли. (Тоже надевает мешок.) Запоем?
Г а й д а р. Запоем.
С ы н. Солдатскую?
Г а й д а р. Ясно, солдатскую. (Поет.)
Во поле березонька стояла.
Во поле кудрявая стояла.
С ы н (подхватывает).
Э-эх, люли-люли, стояла!
А-ах, люли-люли, стояла!
Шагая в ритме песни, Гайдар и Сын уходят. Уже из-за кулис доносится:
Пойду я в лес погуляю,
Белую березку заломаю.
Э-эх, люли-люли, погуляю!
А-ах, люли-люли, заломаю…
Темнота.
Мелодия «Березоньки»…
Шаг атакующих…
Барабан…
ВОСПОМИНАНИЕ ТРЕТЬЕ
Все прошло, но дымят пожарища.
Слышны рокоты бурь вдали.
Все ушли от Гайдара товарищи.
Дальше, дальше вперед ушли.
А. Гайдар. Из дневников
1923 год. Апрель. Москва.
Кабинет М. В. Фрунзе. Ф р у н з е за своим рабочим столом. Входит А р к а д и й.
А р к а д и й (отдает честь, рапортует). Товарищ заместитель председателя Реввоенсовета, бывший командир пятьдесят восьмого отдельного полка Голиков по вашему вызову явился.
Звонит телефон.
Ф р у н з е. Садитесь, Голиков.
А р к а д и й. Разрешите стоять.
Ф р у н з е. Если вам так удобнее – пожалуйста. (Взял трубку телефона.) Фрунзе. Хорошо. Через пять минут выезжаю. (Положил трубку, Голикову.) Три раза мне докладывали о вас адъютанты, дважды звонили из ЦК комсомола, и наконец я получаю от вас это. (Берет со стола листы бумаги.) «Благодарственное слово Красной Армии». В стихах. Если вы избрали поэтическую форму специально для того, чтобы привлечь мое внимание, вы достигли цели. Мне захотелось взглянуть на командира полка, который пишет заместителю председателя Реввоенсовета романы. Удивляюсь, как вам не пришло в голову приложить к этому букетик незабудок. Коротко и точно: чего вы хотите?
А р к а д и й. Разрешите остаться в строю!
Ф р у н з е. Это невозможно. Отдел высшего комсостава запросил решение медицинской комиссии Первого коммунистического госпиталя, где вы лежали в последний раз. Вы непригодны к строевой службе.
А р к а д и й. Врачи ошибаются, товарищ Фрунзе! Одно время у меня действительно что-то шумело в висках, гудело и губы дергались, а теперь прошло. Я совершенно здоров.
Ф р у н з е (командует). Смирно! Кругом! Кругом! Кругом! Закройте глаза! Руки вперед! Быстро!
Выполнив команды, Аркадий едва удержался на ногах, зашатался, ухватился за спинку стула. Звонит телефон.
(Берет трубку.) Да. Сейчас выхожу. (Кладет трубку, Голикову.) Вы не можете командовать людьми. (Надевает фуражку, давая понять, что разговор окончен.)
А р к а д и й (с отчаянием). Я не могу жить без армии!
Ф р у н з е (остановился, посмотрел на него внимательно). Сколько вам лет?
А р к а д и й. Девятнадцать.
Ф р у н з е. Когда вы успели получить полк?
А р к а д и й. В двадцатом, товарищ Фрунзе.
Ф р у н з е. В двадцатом вам было всего…
А р к а д и й. Шестнадцать, товарищ Фрунзе.
Ф р у н з е. Такое возможно только во время революции. В каком году вы вступили в Красную Армию?
А р к а д и й. В восемнадцатом, товарищ Фрунзе. Мне было четырнадцать, но я был крепким, рослым…
Ф р у н з е. И соврали, что вам шестнадцать?
А р к а д и й. Так точно.
Ф р у н з е. У вас никогда не возникало желание отстегнуть саблю, сдать маузер и пойти с ребятишками в лапту играть?
А р к а д и й. Так точно. Командовал не как Чапаев. Оступался, своевольничал, жестоко меня за это одергивали. Но все это пошло мне только на пользу.
Ф р у н з е. Того, кто зачислил вас в армию, не спросив документов, следовало бы отдать под суд.
А р к а д и й. Нельзя его отдать под суд, товарищ Фрунзе. Командир особого отряда товарищ Ефимов спит вечным сном в братской могиле, и шумят над ним прибрежные ветлы украинской речки Ирпень.
Звонит телефон.
Ф р у н з е (берет трубку). Фрунзе. Немного задержусь. Пусть начинают без меня. (Положил трубку, снял фуражку, сел.) Расскажите о себе подробнее.
А р к а д и й. Родился в городе Львове, рос в городе Арзамасе. В восемнадцатом подал заявление в партию большевиков. По молодости лет приняли условно, «вплоть до завершенности партийного воспитания». Кроме порыва, не было в ту пору во мне ничего твердого, определенного. Сбежал из дома, уехал с отрядом товарища Ефимова воевать за светлое царство социализма. Был его адъютантом, потом слушателем шестых Киевских командных курсов. А там петлюровщина… Двадцать девятого августа тысяча девятьсот девятнадцатого года под Киевом, возле станции Боярка, был убит мой лучший друг, командир шестой роты второго полка курсантов Яшка Оксюз. Не забыть мне то утро – дымное, тревожное… (Он почти забыл о присутствии Фрунзе, захваченный яркими видениями прошлого.) Он лежал меж истоптанных огуречных и морковных грядок. Уже розовая пена дымилась на его губах, и говорил он что-то уж совсем непонятное. Бормотал, шептал, мотал головой, хмурил брови. Но я знал и понимал, что торопится он сказать, чтоб били мы белых и сегодня, и завтра, и до самой смерти, что Петлюра убежит с Днепра, что Колчака уже прогнали за Волгу, что письмо к жене-девчонке у него лежит (да я и сам видел), торчит из кармана потертого защитного френча. И в том письме, конечно, все те же ей слова: прощай, мол, помни! Но нет силы, которая сломила бы Советскую власть ни сегодня, ни завтра! И это все. (Он сильно взволнован.)
Ф р у н з е. Сядьте, товарищ Голиков. Продолжайте.
А р к а д и й. В том бою я заменил Яшку. Был ранен, контужен, выздоровел, закончил курсы – дали батальон, потом полк. Воспитание мое продолжалось. Революция разожгла меня, как угли постепенно раскаляют попавший в золу железный гвоздь. О старой контузии и думать забыл, да, видно, она меня не забыла. Свалился с седла на границе Тана-Тувы, где гонялся по степям за бандами полковника Соловьева.
Ф р у н з е. Да, биография у вас необыкновенная.
А р к а д и й. Биография обыкновенная, товарищ заместитель Реввоенсовета, это время было необыкновенное. Красная Армия для меня – вторая мать. Что бы ни случилось, верен ей останусь до самой смерти. Больше ничего не умею и не хочу делать в жизни.
Ф р у н з е. Подобные речи раздаются в этом кабинете не впервые. Мы значительно демобилизуем армию. Многие заслуженные товарищи, стоя здесь, на вашем месте, били себя кулаками в грудь. Некоторые даже обвиняли нас в измене. Некоторые, расставшись с армией, начали зверски пить. Это трусость и дезертирство! Не следует забывать: мы не просто солдаты, мы солдаты Революции. Наша верность – не просто солдатская верность – верность Революции. Для меня это аксиома, надеюсь, для вас тоже. В рядах армии или вне ее наша служба добровольна и бессрочна. Я понимаю, вам сейчас трудно, у вас нет опыта мирной жизни, нет профессии. Я зачислю вас в резерв. На полгода. С сохранением содержания по должности командира полка. Это максимум того, что я могу для вас сделать.
Звонит телефон.
(Берет трубку.) Фрунзе. Освободился. Выхожу. (Кладет трубку, протягивает Голикову лежащие на столе листки бумаги.) Возьмите свое письмо. Лирика – это прекрасно, но существует реальная действительность. Она достаточно сурова в настоящее время. (Единственный раз позволил себе улыбнуться.) А стиль у вас, между прочим, своеобразный. Прочел с интересом. Ищите свое место в жизни, солдат Революции. (И опять строго.) Есть вопросы?
А р к а д и й. Вопросов нет, товарищ заместитель председателя Реввоенсовета.
Темнота.
Шаг атакующих…
Барабан…
Мелодия «Березоньки»…
ВОСПОМИНАНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
А кто виноват?
Ну, никто не виноват.
Только мыши из черных дыр.
А. Гайдар. «Голубая чашка»
1931 год. Август. Москва.
Комната Гайдаров. Друг против друга – Г а й д а р и Ж е н а. Он только что приехал из Крыма. На нем обычная полувоенная одежда, сапоги, через плечо полевая сумка, плотно набитая бумагами. Первый момент встречи миновал, но не принес облегчения. Главное впереди. Оба понимают его.
Г а й д а р (набивает трубку табаком, закуривает). Хорош табачок. Сухумский. В Гурзуфе на рынке у одноглазого грека купил.
Ж е н а. Понравился Артек?
Г а й д а р. Крепко.
Ж е н а. «Дальние страны» закончил? Из «Молодой гвардии» два раза звонили.
Г а й д а р. Еще бы недельки две поработать – повесть могла бы стать много лучше.
Ж е н а. Зачем же ты раньше времени сорвался?
Пауза.
Г а й д а р (подошел, взял за плечи, заглянул в глаза). Почему ты не приехала?
Ж е н а. Я писала тебе. Разве ты не получал моих писем?
Г а й д а р. Посмотри мне в глаза прямо-прямо.
Ж е н а. Я смотрю…
Г а й д а р. Нет! Сейчас твои глаза такие же, как твои письма: красивые и не очень честные. (Неожиданно резко, властно.) Прямо смотри!
Ж е н а (принимает вызов). Ну?
Г а й д а р. Что случилось?
Ж е н а. Неужели ты не понимаешь?
Г а й д а р. Нет.
Ж е н а. Другой бы на твоем месте давно догадался.
Г а й д а р. Я не другой, я Гайдар. Я сам привык говорить правду в глаза и хочу, чтобы моя жена сказала мне правду прямо в глаза.
Ж е н а. Хорошо. Сколько дней за весь этот год ты прожил дома?
Г а й д а р. Не считал.
Ж е н а. Я считала. Двадцать восемь дней.
Г а й д а р. Этого требует моя работа. Ты же знаешь, сколько мучений доставляет мне работа.
Ж е н а. Нет. Ты просто бродяга, Гайдар! Ты по характеру бродяга. (Берет книгу, открывает, читает.) «Нигде я не сплю так крепко, как на жесткой полке качающегося вагона, и нигде я не бываю так спокоен, как у распахнутого окна вагонной площадки, окна, в которое врывается свежий ночной ветер, бешеный стук колес да чугунный рев дышащего огнем паровоза». Это написано тобой в двадцать пятом. Ты уже тогда был бродягой и с тех пор ни капли не изменился. (Указывая на письменный стол.) Тебе нравится этот стол?
Г а й д а р (ощупывает стол так, точно видит впервые). Крепкий.
Ж е н а. Я купила его для тебя еще в прошлом году. Ты не написал за ним и двух строчек. Все в поездах, в гостиницах, по чужим углам. Почему ты не можешь работать дома? Почему ты не можешь жить, как все? Куда ты рвешься, Гайдар? Что тебя носит?
Г а й д а р. Как тебе объяснить? Не знаю… Иногда я сам себя не понимаю… Я догоняю отряд.
Ж е н а. Какой отряд?
Г а й д а р. Слова… Мое мучение! Мне трудно даются слова. Если бы можно было обойтись без них, если бы ты могла почувствовать то, что чувствую я. Отряд… Нет никакого отряда. И все-таки есть! Скачет. Уходит. Там, впереди, всегда впереди…
Ж е н а (не то смеется, не то плачет). Опять, опять, опять… Ты путаешь жизнь со сказкой, Гайдар. Ты слишком часто путаешь жизнь со сказкой. Я тоже люблю красивые сказки, но ведь нужно каждый день ходить на службу, в кооператив, готовить обед, стирать белье… Здесь Москва, а не город Зурбаган. Канал «Москва – Волга» только собираются строить, в наш порт пока еще не заходят корабли с алыми парусами.
Г а й д а р. Знаю: иногда я бываю невыносим. Но ведь я и сам мучаюсь! Тебе со мной нелегко…
Ж е н а. Со мной… Как будто бы ты со мной. Где ты, Гайдар? Ау-у! Привычная улыбка, трубка в зубах… «Что у нас сегодня на обед? Ах, вареное мясо? Сейчас сбегаю за солеными огурцами». И пропал. На две недели. О твоих благородных чудачествах рассказывают легенды. Одалживаешь у приятелей деньги, нанимаешь шикарные автомобили, собираешь со всей улицы девчонок и мальчишек и везешь всю эту ораву кататься. «Ах, как красиво, как трогательно! Совсем в духе капитана Грея, Гайдар осуществляет детские мечты». А по-моему, это эгоизм. Дешевое фанфаронство и эгоизм!
Г а й д а р. Но ведь там было радио! Представь радио в автомобиле! Мы мчимся со скоростью сто километров в час, над нами проносятся белые облака, кружатся в хороводах подмосковные березы, а мы слушаем Чайковского!
Ж е н а (после продолжительной паузы). Прости! Ты хороший человек, Гайдар. Слишком хороший. У тебя душа большого ребенка. Другой на твоем месте был бы просто смешон, а ты… Ты это ты. Тебя или нужно принимать таким, каков ты есть, или не принимать совсем. И все-таки представь, что будет, если все станут жить, как ты… У твоей жены нет зимнего пальто, а ты получаешь гонорар и отдаешь его какому-то совершенно чужому человеку.
Г а й д а р. Это хороший человек, демобилизованный командир. Ему очень нужны деньги. Он отдаст… когда сможет.
Ж е н а. Он никогда тебе их не отдаст. Ты даже толком не знаешь, кто он, куда уехал.
Г а й д а р. Пусть! Добро никогда не пропадает бесследно. Я сделал добро ему, он сделает другому, дойдет когда-нибудь очередь и до меня. Если не в виде денег, то в виде доброго слова, дружеского рукопожатия, горсти табаку. Это дороже денег. Разве ты не понимаешь?
Ж е н а. С тобой, наверное, хорошо на войне, Гайдар, или в походе у лесного костра. Там ты на месте. Для тебя мир слишком прост: здесь друзья, там враги, друзей люблю, врагов ненавижу… Дело, конечно, не в пальто, дело в нас самих. В тебе, во мне. По-разному мы смотрим на мир. Может быть, я ограниченный человек, чересчур трезвый. Для меня дом – это мой дом, для тебя дом – весь Советский Союз. Я бы тоже хотела ощущать всю страну как свой дом, но – не умею, не получается. Для меня сын – это мой сын, для тебя сын – каждый сопливый мальчишка, которого ты встретишь в любой захудалой деревне. Для меня деньги – деньги, для тебя – мусор. Мне много нужно в жизни, тебе – ничего, кроме двух пар чистого белья, да трубки, да табаку, да полевой сумки с рукописями. Я выросла в нормальной семье, тебе семью заменила армия. Ты солдат, Гайдар. И навсегда останешься солдатом. Ты человек девятнадцатого года. И навсегда останешься человеком девятнадцатого года.
Г а й д а р. Это не так уж плохо. Всем лучшим, что есть во мне, я обязан армии и революции.
Ж е н а. Сегодня не девятнадцатый, сегодня тридцать первый год, и ты давно не в армии. Так жить нельзя.
Г а й д а р. Иначе жить не умею.
Ж е н а. Я знала, что ты ответишь именно так.
Пауза.
Г а й д а р (пробует пошутить). Если ты подыскала себе другого Аркадия с усами и с золотым зубом, то я удаляюсь в Эфиопскую страну и буду там жить на деревьях вместе с обезьянами…
Пауза. Жена не приняла шутки.
Ты любишь его?
Ж е н а. Не знаю. Во всяком случае, не так, как любила тебя. Не имеет значения. Я смертельно устала от тебя, Гайдар. Не могу больше!
Пауза.
Г а й д а р. Двадцать шестой год. Комсомольский клуб. Совпартшкола. Голубой дом. На крыльце девчонка в ярком сарафане. Сапоги с коротким обрезом, шинель, серый костюм. Тени смутные, далекие, далекие… Это были мы?
Ж е н а. Перестань! Не надо! Прошу тебя, не надо, Гайдар! (Плачет.) Умоляю тебя, уходи! Уезжай куда-нибудь подальше! Так будет лучше для нас всех.
Г а й д а р (подошел, положил руку ей на голову, провел ладонью по волосам). Слушай…
Ж е н а. Я слушаю.
Г а й д а р. Поправить ничего нельзя?
Ж е н а. Нет.
Г а й д а р. Все?
Ж е н а. Все, Гайдар.
Г а й д а р. Ладно, я уеду. (Подошел к пианино, открыл крышку, играет одним пальцем «Березоньку».)
В тишине повисают редкие, пронзительно высокие ноты – он играет на клавишах самого высокого регистра.
Во поле березонька стояла.
Во поле кудрявая стояла.
Люли, люли, стояла.
Люли, люли, стояла.
Ой, пойду я в лес…
Перестал играть, закрыл крышку пианино, но мелодия не оборвалась, она продолжает висеть в воздухе, такая же чистая и пронзительная. Жена тихо плачет. Гайдар кинул через плечо полевую сумку, сунул в рот трубку, пошел к двери.
Ж е н а. За вещами потом зайдешь?
Г а й д а р. Ничего не надо. Две пары белья есть. Трубка. Табак. «Все мое ношу с собой». Прощай. (Уходит.)
Темнота.
Шаг атакующих…
Барабан…
Мелодия «Березоньки»…
ВОСПОМИНАНИЕ ПЯТОЕ
Путали левую ногу с правой,
Катились ручьями, потоками, лавой.
Пели «Варшавянку», «Березоньку», «Соловья»,
Пулеметным гиканьем пугали пургу.
Хохотали в зеленые глаза офицерскому сброду:
– Идешь ты, иду и я!
– Куда?
– В огонь, в воду…
Гайдар. «Пулеметная пурга»
1919 год. Декабрь. Местечко на реке Улла. Лазарет. На койке А р к а д и й. Из-под одеяла торчит забинтованная нога. По улице скачет кавалерийский отряд. Всадники все ближе. Слышен приближающийся цокот копыт и песня:
Во поле береза стояла!
Во поле кудрявая стояла.
Запевала выводит высоко и чисто, отряд подхватывает весело, лихо, с присвистом:
Э-эх, люли-люли, стояла!
А-ах, люли-люли, стояла!
Торопливо входит Р о т н ы й.
Р о т н ы й. Здорово, Голиков!
А р к а д и й. Здорово, ротный.
Р о т н ы й. Ну, как ты тут? Как себя чувствуешь?
А р к а д и й. Хорошо чувствую.
Р о т н ы й. Где ж хорошо, если фельдшер говорит, что контузило тебя сильно и вдобавок нога прострелена?
А р к а д и й. Нога – пустяки, кость не задело. Голова, правда, порядком болит, но это наплевать, терпеть можно.
Р о т н ы й. Вчера в бою молодцом держался, не трусил.
А р к а д и й. А чего мне трусить?
Р о т н ы й. Верно, трусить нечего. Однако кое-кто «отпраздновал», когда казаки лавой пошли. А ты – ничего…
А р к а д и й. Что ты, ротный, ерзаешь?
Р о т н ы й (вынимает из кармана кисет, стопку бумаги, подает Аркадию). Тут вот товарищи прислали тебе подарок: табаку хорошего, бумаги. Кури, брат, поправляйся…
А р к а д и й (прислушивается к приближающейся песне). Что? Прямо говори!
Р о т н ы й. Приказ получен.
А р к а д и й. Уходите?
Р о т н ы й. Уходим. На Житомир. И дальше. До полной мировой.
Отряд все ближе. Явственный цокот копыт, и песня набирает силу:
Пойду я в лес погуляю.
Белую березу за ломаю.
Э-эх, люли-люли, погуляю!
А-ах, люли-люли, заломаю!
А р к а д и й (как был, в исподнем, с забинтованной ногой, соскочил с койки, скачет на одной ноге, кричит). Где мои штаны? Штаны отдайте! Отдайте штаны! (Пошатнулся, падает.)
Р о т н ы й (бросился к нему, подхватил). Ты что? Сдурел! Разве так можно?
А р к а д и й. С вами.
Р о т н ы й (укладывает Аркадия на койку). Куда тебе?.. Лежи.
А р к а д и й. С вами.
Р о т н ы й. Жар у тебя. Горишь. Твое дело теперь лежать, раз ты контуженый, да еще вдобавок раненый.
Отряд уже под окнами. Песня звучит в полную мощь.
(Заторопился.) Извини, брат, пора мне. Поправляйся, брат. Выздоровеешь – догонишь отряд.
А р к а д и й (обессиленный пережитым волнением). Догоню…
Р о т н ы й. Догонишь. Ты догонишь. Непременно догонишь. Ну, так… До свидания, Голиков. (Неловко пятясь, уходит.)
Отряд прошел, но песня точно запуталась в стенах лазарета, не может вырваться на волю, кружит, бьется о стены, усиливается многократным эхом, вот-вот вдребезги разлетятся оконные стекла… Или это только кажется Аркадию?
Тары-бары-растабары
Красну девицу поймали.
Ты, девица, стой, стой, стой…
Темнота.
И одновременно песня оборвалась резко, точно отрезали.
Шаг атакующих…
Барабан…
П е р е р ы в.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Шаг атакующих…
Барабан…
Мелодия «Березоньки»…
ВОСПОМИНАНИЕ ШЕСТОЕ
Бейте, барабаны,
Тра-та-та-та!
Смотри не сдавайся
Никому и никогда!
А. Гайдар. «Бумбараш»
1941 год. Январь. Москва.
Уголок больничного парка в Сокольниках. Снежная крепость. Возле нее ряд вылепленных из снега фигур: часовой, горнист, командир, отдающий честь, солдаты. Фигуры смешные, вылеплены не слишком искусными руками. Оттепель. Падают крупные снежинки.
Г а й д а р в шинели, надетой поверх больничной пижамы, лепит очередную фигуру.
Г а й д а р (работает с увлечением, приговаривает).
Спит, тревожным сном объятый,
Наш начальник до утра.
Оловянные солдаты,
Нам в поход идти пора.
Тра-та. Тра-та.
Тра-та-та-та.
Снег, сугробы и леса…
(Закончил лепить, вытянулся по стойке «смирно», отдал фигуре честь.) С сегодняшнего дня часовые у крепости будут сменяться каждый час. Днем и ночью! (Ходит возле снежных сооружений, что-то негромко бормочет, потом во весь голос.) Война нелегка. Жена далека. Кругом шинели свистят шрапнели. Давай, солдат, табачку покурим. (Остановился возле одной из фигур, раскурил трубку, сунул ее фигуре в рот и запел очень жалобно.)
Письмо придет – она узнает.
На щеку скатится слеза,
И горько, гор-р-рько зарыдают
Ее прекрасные глаза…
Миль пардон! (Вынул трубку у фигуры изо рта. Ходит, дымит. Что-то сосредоточенно бормочет себе под нос. Вдруг громко засмеялся.) А он жив! Жив… А кошка мерзлая… (Принялся весело лепить новую фигуру.)
Тра-та. Тра-та.
Тра-та-та-та.
Снег, сугробы и леса.
Оловянные солдаты
Разошлись на полчаса…
Входят К о м е н д а н т и Д р у г. У Друга в руках портфель, на плечи накинут куцый больничный халат. Увлеченный работой, Гайдар их не замечает.
К о м е н д а н т (указывая на Гайдара). Вот. Это они…
Д р у г (очень внушительно). Угу. Можете идти. (Подходит к Гайдару.) Гражданин Гайдар?
Г а й д а р (обернулся, радостно). Гей! Гей! Кого я вижу!
Д р у г (тихо). Без эмоций, я из милиции. (Коменданту, который, вытянув шею, издали прислушивается к разговору.) Я же вам сказал: можете идти. Вам присутствовать не положено. Ясно?
К о м е н д а н т. Ясно. (Исчез.)
Д р у г. Вот теперь здравствуй!
Обнялись.
Маленькая военная хитрость, как любит говорить один мой друг. Утром приехал, узнал, что ты в больнице. Времени в обрез, а день, как назло, неприемный. Не пускают. Я к коменданту. Показал издали красную книжечку – членский билет Союза писателей. Он к нему прикоснуться побоялся, не то что в руки взять… Я эту породу знаю – у самих рыльце в пушку. Одним словом – из милиции. Пришел снять с тебя показания. Ты находишься под следствием по делу о хищении.
