Текст книги "Костер на льду (повесть и рассказы)"
Автор книги: Борис Порфирьев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 19 страниц)
Он развел руками:
– Ничего не поделаешь – приказ есть приказ. Кроме того, звонили из обкома партии. В общем, поезжайте завтра в город – вас вызывает Вересов.
Лада, выслушав мой рассказ, сказала:
– А вот сейчас ты возражаешь напрасно: тебе дают работу по силам и вовсе не собираются сделать из тебя профессионала-спортсмена. А в занятиях диском жизнь в городе, конечно, тебе поможет. А я устроюсь в библиотеку.
Последний довод меня убедил.
Вересов встретил меня, улыбаясь; поднялся из-за стола и пошел мне навстречу с протянутой рукой. Не выпуская моей ладони, произнес:
– Поздравляю. Радуюсь за нашу область – молодец, что прописали в ней рекорд РСФСР. Расскажите обо всем – о Ялте, о соревнованиях.
Я был растроган тем, что у человека, который занимается всей промышленностью области, нашлось время и желание поинтересоваться моими успехами в спорте. Он слушал меня внимательно, расспрашивал о мелочах и, в конце концов, заявил, что радуется счастливому стечению обстоятельств – перевод в город поможет моим занятиям.
Немного обескураженный, я возвращался к Ладе.
Она сжала ладонями мое лицо, потерлась лбом о лоб, прошептала прерывающимся от волнения голосом:
– Я всегда верила в тебя, мой милый...
Отстранившись, глядя мне в глаза, предложила:
– Давай наш отъезд отпразднуем в лесу...
Как и в прошлом году, она восхищалась каждым цветком, каждой букашкой, каждым замысловатым сучком.
Я любовался ею, когда она колдовала над костром, мне нравилось смотреть на ее распущенные волосы, украшенные розовым шиповником, на ее худенькие, едва загоревшие плечи, на ее тонкие длинные пальцы.
Мы провалялись у костра до восхода месяца – маленького, как серпик, наблюдая за огненными, полосками искр, летящих в густую темень неба.
Лада, положив голову на мои колени, пела тихо песню про парня, у которого легкая рука. И этим парнем был я.
Когда позже, уже в городе, я получил извещение, что включен в команду, едущую на международные игры молодежи и студентов, я подумал, что и впрямь у меня легкая рука, и уже не считал, что попал в нее случайно.
Лада поступила в библиографический отдел областной библиотеки; мы начали привыкать к городу.
Казалось, ничего мне не напоминало о Хохлове. Даже во время командировки в Быстрянку я не столкнулся там ни с Тасей Меньшовой, ни с Соповым. Я ночевал в том же общежитии, в той самой комнате, где когда-то так завидовал пожарницкому салу. Ох, и пир мы закатили на этот раз с Настей! Мишка не смог одолеть пряников и конфет и отвалился от стола, сжимая в руках пистолет и коробку пистонов, присланные ему Ладой.
За окном возвышались леса новостройки и подъемный кран торчал над ними, как сторож. Настя сказала, что директор обещал ей в новом доме комнату.
Нам тоже обещали комнату, и мы с Ладой радовались этому.
Я думал, что с Хохловым для меня покончено навсегда. Но однажды, дней за десять до отъезда на спортивные игры, меня на улице остановил Шельняк.
Он признался, что поджидает меня, и поздравил с повышением.
– Я всегда предсказывал, что вы сделаете карьеру,– сказал он заискивающе.
Забегая передо мной, заглядывая мне в лицо, он попросил меня оказать ему услугу.
У меня перед глазами возникла фигура Калиновского и в мозгу прошелестели его слова: «Не принимайте услуг от людей, связанных с вами работой,– рано или поздно вы не сможете им отказать в ущерб ей».
– Помните,– продолжал шептать лебезящий передо мной человек с челюстью лошади и с меланхолическими миндалевидными глазами,– помните, я вам достал сульфидин, когда он был на вес золота, а вы обещали потом оказать мне услугу?..
– Но у меня слишком маленькая власть,– попробовал я отшутиться.
– Мне нужна лишь ваша протекция, – торопливо уточнил он.– Я бы очень хотел встать во главе ОРСа. Должность вакантная, работа не налажена—я бы смог развернуться. А о том, как Шельняк работал, вы знаете лучше других... Замолвите, пожалуйста, слово перед начальством?..
Мне было очень неловко. Да, работать он умел, по кто от этого выигрывал – рабочие или Хохлов?..
Я потупился; шагал молча.
– Александр Николаевич, люди обязаны помогать друг другу в беде. Ведь сульфидин мне было нелегко достать... Вам проще замолвить слово... Меня оклеветали, запачкали документы,– а все лишь потому, что я работал с Хохловым... И потом – у меня жена...
Это было для меня новостью.
– Она к вам очень хорошо относится, – торопливо продолжил Шельняк.– В свое время ее очень растрогала ваша забота о мальчике – она обожает детей и сама мечтает о ребенке, но, к сожалению, у нее не может быть детей... Александр Николаевич, пойдемте к нам? Я вас прошу. Это встряхнет жену. А то она в каком-то оцепенении... Пойдемте?..
Непонятно, почему я согласился на его просьбу.
Он по-прежнему то забегал вперед, то останавливался, торопливо говорил, заглядывая мне в глаза. Дверь открыл своим ключом, руки у него дрожали, взгляд был виноватым и настороженным.
В мягком старинном кресле, затянутом засаленным парусиновым чехлом, сидела Тамара.
Хохловская Тамара!
Она равнодушно посмотрела на меня и не ответила на приветствие.
Шельняк подбежал к ней, заговорил извиняющимся тоном:
– Тамарочка, смотри, кого я привел! Александр Николаевич принял участие в нашей судьбе. Он интеллигентный, благородный человек...
Тамара усмехнулась, медленным движением узкой бледной кисти стряхнула пепел папиросы на ковер.
Шельняк схватил с круглого инкрустированного столика пепельницу, забитую до краев окурками со следами губной помады, опростал ее на кухне, поставил перед Тамарой.
Комната была загромождена старинной мебелью. Когда-то эта мебель, видимо, сверкала полированными поверхностями, но сейчас, из-за толстого слоя пыли, казалась обитой серой фланелью. Пол и стены покрывали тяжелые ковры. И лишь в углу сиял квадрат охристых половиц, как заплата из ситца, положенная на вытершийся бархат.
– Тамарочка, ты соберешь нам на стол?– спросил Шельняк тоном, предчувствующим отказ.
Тамара даже не пошевелилась. Длинные ноги сжаты в коленях. Обнаженная рука лежит на подлокотнике неподвижно. В пальцах зажата папироса. Голубая струйка дыма вертикально уходит к потолку...
Шельняк сокрушенно покачал головой, извинился передо мной взглядом, стал торопливо доставать посуду из дубового резного буфета.
Я слышал, как на кухне хлопнула пробка. Затем он пригласил меня мыть руки. Вытирая грязной тряпкой бутылку коньяка, косясь на комнату, заговорщически шептал:
– Вот все время так. Не шелохнется. Может, вы расшевелите ее?
Но о чем я мог с ней разговаривать, если она даже не поднялась с кресла?
За столом говорил один Шельняк – жаловался на свою судьбу.
Но не бедно, видимо, он жил, если угощал меня колбасой, сардинами и коньяком – коньяком из хрустальной рюмки!
А он, видя, что я смотрю на сервировку, произнес сокрушенно:
– Все деньги уходят на питание. Так и тают, так и тают. Сколько труда стоило приобрести эту обстановку! Я вложил в нее все сбережения. И вот до чего дожили – начали продавать вещи,– он кивнул на квадрат желтых половиц в углу.– На днях пришлось расстаться с бюро, а какая это была вещь!
И вдруг Тамара не выдержала. С ожесточением раздавив в пепельнице папиросу, сказала брезгливо:
– Осип, как вам не стыдно унижаться?
– Ах, молчи!– воскликнул тот раздраженно.– Тебе хорошо – у тебя никаких забот, сидишь целый день с папиросой...
Она медленно встала; пересекая комнату, произнесла усталым голосом:
– Какие вы все мелкие люди, как скучно с вами,– и вышла в переднюю.
Изломанная волнением, рука ее не попадала в рукав.
Я подошел к ней и, подавая легкий плащ, сказал:
– Если вы уходите из-за меня, то не лучше ли уйти мне?
Я думал, Тамара выхватит у меня плащ, но она спокойно оделась, посмотрела надменно через плечо и произнесла:
– Из-за вас? Вы еще слишком мелко плаваете, чтоб так думать о себе.
Закрывая дверь, она смерила меня гордым взглядом и усмехнулась.
– Догоните ее, успокойте,– выкрикнул Шельняк.
Я пожал плечами и вышел. Догнав Тамару у ворот, сказал:
– Я ни в чем не виноват перед вами. И ни за что не осуждал вас. Больше того, когда бы навещали Мишку...
Зрачки ее сузились:
– Вы болван, глупый мальчишка. Пров Степанович и не из таких положений выходил. Кому вы жизнь испортили?– и пошла прочь, высокая, стройная, а я смотрел вслед и думал:
«Любит Хохлова? Жалеет о потерянном благополучии? Проклинает себя за то, что ошиблась в Шельняке, который без Хохлова ничего не может и не значит? Эгоистка, живущая всю жизнь за счет других? Но ведь я знал ее и совершенно иной! Как она была оживлена и хлопала в ладоши, выудив рыбку! А ее слезы в больнице у Мишкиной постели? Почему она стыдилась их?.. Нет, кому надо помочь, так это ей, а не Шельняку... А почему не Шельняку? Шельмой он был при Хохлове, а без него будет работать честно...»
Когда я дошел до этих рассуждений, мне показалось, что меня нагнал Калиновский. Я вздрогнул и оглянулся. Нет, тротуар был пуст.
«Да, почему бы не помочь Шельняку?»– снова подумал я. И снова посмотрел по сторонам. Нет, Калиновского не было.
Но до самого дома, пока я думал о Шельняке, Игорь Владимирович незримо шагал рядом со мной. Я ждал, что он заговорит, но он молчал. Тогда я стал говорить за себя и за него. Получалось так, что я не должен был давать рекомендации Шельняку. Однако воспоминания о сульфидине накладывали на меня обязательства. И потом ведь я уже обещал ему – не смог отказать этим меланхоличным глазам... Что бы мне на это сказал Игорь Владимирович? Ну-ка?
Оказалось, что он сказал бы одно слово: «Шельма»...
– Ты чем-то огорчен?– удивленно спросила меня Лада, ожидая, когда я умоюсь, держа полотенце в руках.– Ты задержался. Я уже два раза разогревала обед. Придется подождать минутку. Что-нибудь случилось?
– Да так, ничего особенного.
– А ты знаешь, Саша, я нашла тебе уйму незримых союзников,– сказала она с сияющими глазами.
Опять Калиновский встал рядом со мной. И опять сказал одно слово: «Шельма».
– Незримых?– спросил я,– Я сейчас одного такого уже встретил.
– Ты все шутишь. А я нашла настоящих союзников. Ты Пржевальского знаешь?
– Великий путешественник?
– Нет,– рассмеялась она.– Станислава Пржевальского. Спортсмена.
– Да,– сказал я неуверенно.– Был как будто такой бегун перед войной.
– Вот именно! А ты знаешь, что у него на фронте были перебиты обе ноги и ему врачи, как и тебе, предсказывали остаться инвалидом?
– Нет.
– Ну, вот то-то! А он прошлым летом побил всесоюзный рекорд! Как?
– Здорово.
– А о Евгении Гецольде?
– Не припомню,—признался я извиняющимся тоном.
– Он выиграл первенство Тюмени по лыжам!– заявила Лада торжественно.
– И?..
– И... без руки, которую потерял на фронте!
– По лыжам и без руки?
– То-то и оно! Ну, а о Мересьеве-то ты уж, конечно, слышал? А он ведь тоже был спортсменом! В Камышине!
– О Мересьеве слышал.
– А о Вячеславе Щербакове?
– Боксер?
– Да. На фронте потерял руку, и стал лучшим в стране тренером и воспитал целую плеяду чемпионов.
– Слушай,– сказал я шутливо,– а тебе не приходила мысль сделать на этом материале диссертацию?
Лада обиделась:
– Я так для тебя старалась...
– Ну, не сердись.– Я подошел к ней и прижал ее голову к своей груди.
Посмотрев на меня снизу вверх, она улыбнулась; после паузы, опустив глаза, произнесла задумчиво:
– Но больше всего твою судьбу мне напомнила судьба Юрия Дуганова...
Я ждал; молча гладил ее волосы.
– Видишь ли, в отличие от тебя, он по профессии спортсмен. На фронт ушел из института Лесгафта, был ранен в ноги... На вопрос о возвращении к профессии врач ему сказал: для него остался один вид спорта– шахматы... В голодном и холодном Ленинграде Дуганов начал поднимать штангу... сидя на стуле... Появилась сила, организм окреп, он стал даже ходить... Но бывает так, что... вот не везет человеку... Буквально накануне снятия затемнения (это уже было без нас с тобой) на него в темноте налетела машина... И снова ему перебило обе ноги... И все-таки... И все-таки он нынче стал мировым рекордсменом по штанге...
Лада замолчала, потом нежно прижалась щекой к моей груди. Мы долго стояли не шевелясь.
Стараясь сделать ей приятное, я спросил осторожно:
– Где ты все это раскопала?
Она усмехнулась, посмотрела на меня и сказала с неожиданной гордостью в голосе:
– Ты забыл о моей специальности. Я же—библиограф!
– То ты и ходила все это время, как мы переехали в город, с такой загадочной улыбкой на физиономии?
– Какой ты догадливый,– снова рассмеялась она.– Я всю неделю копалась в газетах и журналах. Идем, я покажу тебе целый список.
Я поцеловал ее в лоб.
А ночью, когда Ладина голова покоилась на моей руке, долго не мот уснуть. Мысли были самые разные. Сквозь сон подумалось, что Калиновский– здесь, в темной комнате; мне даже послышались его слова:
«Да, есть парни, которые потеряли на войне ногу или руку и вернулись в большую жизнь, а есть еще и Шельмы... А что они делали во время войны – ты знаешь».
Все оставшиеся до отъезда дни я с тоской думал о том, что в тресте появится Шельняк, и – что я буду делать?.. Ох, как не хотелось кривить душой!
А он не появлялся.
Столкнулись мы с ним на перроне.
Он шел вдоль вагонов заплетающейся походкой, налетал на людей.
Невидящими глазами посмотрел на Ладу, прошел мимо, вернулся, остановился передо мной, сказал безнадежно:
– Уезжает. Тамара уезжает. Даже цветы не взяла.
Он недоуменно оглядел растрепанный букет, протянул его Ладе. Сказал, глядя на меня глазами, полными растерянности:
– Получила письмо от Хохлова... В Москве. Хлопочет о восстановлении...
И пошел к выходу, тыкаясь в людей, как слепой.
Проводив его глазами, Лада посмотрела брезгливо на букет и выбросила его под вагон.
– Ты не возражаешь?
– Нет.
– Надеюсь, его не восстановят?
– Кого?
– Хохлова.
– Думаю, что нет. Говорили, что его будут судить.
– А Тамара, очевидно, в него верит... Не дай бог, если ты окажешься с ней в одном вагоне.
Услышав звонок, Лада вытянулась на носки и поцеловала меня.
– Ну, ни пуха, ни пера. Возвращайся с победой! Помни о своих незримых союзниках. О Пржевальском, о Дуганове, о Щербакове!
– Спасибо, Ладочка!
– Не забывай, куда едешь! Там твоя победа еще важнее.
Я заскочил в тамбур и, оттесненный пассажирами, смотрел через их плечи, как Лада поплыла назад вместе со всем перроном.
ЭПИЛОГИ вот я стою на пьедестале почета, и звучит Гимн Советского Союза, и красный флаг подымается в солнечное небо, и на моей груди написаны буквы «СССР».
Весь стадион, стоя, аплодирует. В ответ я поднимаю над головой цветы. К моему лицу подносят микрофон, и я, с трудом подбирая нерусские слова, которые учил на курсах в сорок первом году, произношу:
– Я счастлив, что выступаю на играх, носящих название дружеских... Мы серьезно готовились к ним...
Слова почему-то ускользают от меня, их мало, и я повторяю:
– Я счастлив... Я счастлив, что оправдал надежду своей Родины, которая послала меня сюда...
Стадион снова ревет, нас засыпают цветами, а я думаю: как жаль, что меня не слышат там, у нас, что меня не слышит Лада.
Радиокомментатор Вадим Синявский подбегает ко мне и зовет к своему микрофону. Он говорит торопливо:
– Ваш голос будет слушать Родина... Скажите несколько слов.
Но и родные слова ускользают от меня, и я произношу бессвязно:
– Дорогие друзья! Вы, кто слушает меня... я счастлив, что мы не подвели вас, и что наш Гимн звучит здесь...
1959
Б. А. ПОРФИРЬЕВ
(Биографическая справка)
Борис Александрович Порфирьев родился в 1919 г. в г. Советске Кировской области, в семье служащего. Учился в средней школе в г. Вятке (Киров), а затем на историческом факультете Ленинградского государственного университета, откуда ушел на фронт и участвовал в обороне Ленинграда. Работал формовщиком на ленинградском заводе «Электросила», фрезеровщиком и строгальщиком на заводе «Красный инструментальщик». Увлекался спортом.
Писать Б. Порфирьев начал на фронте. В 1945 – 1946 годах в журнале «Огонек» был опубликован цикл его фронтовых рассказов, тепло встреченных читателями и критикой. С них начинается писательская биография Б. Порфирьева. В 1947 г. рассказы вошли в его первую книжку «Мои товарищи», вышедшую в Кирове.
Начиная с повести «Мяч в сетке», изданной в 1950 г. в Ленинграде, писатель посвящает себя спортивной теме. В последующие годы в Москве, Горьком, Кирове, Петрозаводске выходят его книги: «Цветы получает победитель», «Ветер», «Рекордная высота», «Бенефис Ефима Верзилина», «Цирк «Гладиатор», «Чемпионы», «И вечный бой...». «Мяч и цветы», «Летящая надо льдом» и др. Две книги («Мяч в сетке» и «Рекордная высота») переведены на иностранные языки. Рассказы Б. Порфирьева печатались также в журнале «Физкультура и спорт», альманахах «Молодая гвардия» и «Кировская новь», сборниках. Герои повестей и рассказов В. Порфирьева – сильные, упорные в достижении цели люди – не ограничиваются только спортивными интересами, они тесно связаны с жизнью своей страны.
В литературной обработке или записи Б. Порфирьева вышли книги И. Франчески – «Связная партии», Д. Фетинина – «Рассказ о легендарном начдиве» и «Беззаветный храбрец», Я. Бунтова – «Чудесные всходы» и «Тропою исканий», Н. Турбаса – «На арене цирка».
СОДЕРЖАНИЕ
Рассказы
Костер на льду
Ракета над мостом
Танк лейтенанта Костина
Синеглазое счастье
Письмо малышу
Повесть
И вечный бой
Б. А. Порфирьев (биографическая справка) ... 287
Порфирьев Борис Александрович
Костер на льду
Редактор В. В. Заболотский. Художник В. Г. Смердов.
Корректор А. Г. Ионушене. Фото А. М. Перевощикова.
Сдано б набор 6.VI-1967 г. Подписано к печати 12 Х-1967 г.
Бумага типографская № 2. Формат 84x108 1/32. Уcл п. л. 15,12. ФЕ00377. Уч. изд. л. 15 Тираж 75000 (35001 – 75000) Заказ 3352.
Цена 59 коп.
Кировское отделение Волго-Вятского книжного издательства – Киров, ул. Карла Маркса, 84. Обл. типография управления по печати – Киров, Динамовский проезд. 4.
