Текст книги "Связанные (ЛП)"

Автор книги: Бал Хабра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

Глава 42

Сэйдж

Последние дни наших репетиций становятся напряженными, пока не достигают точки кипения. Обстановка была накаленной, и я уверена, что Элиас заметил, какими тихими были наши поездки в последнее время. Хотя и не донимал меня вопросами. Вместо этого он держит меня за руку, и мы всю дорогу слушаем музыку.

Пока я натягиваю пуанты, Эшли молча сидит рядом со мной. Как моя замена, она не отходила от меня ни на шаг с самого первого дня. Это ее работа, но она слишком усердствует. Я чувствую ее явное раздражение, когда она видит, как я танцую с Адамом. Оказывается, Джейсон не шутил, когда сказал, что она была в ярости, когда я получила главную роль, потому что родители Эшли годами делали пожертвования театру, чтобы она получила ведущую роль.

Однако Обри Циммермана это не волнует. Его не волнует ничего, кроме поиска лучших танцоров. Театр активно продвигает свои социальные сети. Похоже, они считают, что балет – это умирающее искусство, которое можно сохранить только с помощью новой волны виртуальных развлечений. Возможно, они правы, потому что на прошлой неделе мы распродали все билеты на «Лебединое озеро» на весь месяц, в течение которого выступаем в Торонто, и у нас уже есть надежные контракты на следующий год с несколькими балетными театрами по всему миру.

Планируется очень много гастролей, и Сэйдж из прошлого не может быть счастливее. Но теперь, когда я нашла свой дом, мне больно от осознания, что я буду вдали от него. Вдали от Элиаса.

Пока я мысленно прокручиваю хореографию, оркестр начинает играть вступление к первому акту. У меня есть около тридцати минут, чтобы что-нибудь выпить и не потерять сознание на сцене. На репетиции или на выступлении адреналин зашкаливает.

Наш режиссер-постановщик хлопает меня по плечу и, улыбнувшись, говорит что-то в свой наушник. Я направляюсь к сцене и вижу Адама на противоположной стороне, ожидающего своего выхода. Он выглядит взволнованным, как будто его только что вырвало за кулисами, но Эшли что-то шепчет ему на ухо, и он кивает, показывая, что с ним все в порядке. И все же, когда он встречается со мной взглядом, на его лице появляется мрачное выражение.

Па-де-де Белого лебедя эхом разносится по театру, и когда мы занимаем свои позиции, от былой уверенности Адама не остается и следа.

– Вы оба слишком скованны. Как гребаные доски! Расслабьтесь, – кричит Циммерман, и с каждым движением его голос становится все более раздраженным. – Атакуй зал, Сэйдж! Захвати его.

Приняв его критику, я пытаюсь сделать именно это. Но когда Адам поднимает меня, я чувствую себя не в своей тарелке. Я пытаюсь выровнять его хватку, но его руки дрожат, и я чувствую, что падаю, еще до того, как касаюсь земли.

Все происходит как в замедленной съемке. Мои мечты словно проносятся перед глазами как пленка, когда я с глухим стуком приземляюсь на пол. В комнате раздается общий вздох ужаса. Когда крик вырывается из моего горла, стреляющая боль пронзает ногу и поднимается по позвоночнику.

Я застываю от страха, чувствуя неприятную пульсацию в лодыжке. Весь театр замолкает, когда оркестр с грохотом заканчивается, и нас окутывает жуткая тишина.

Адам ругается и хватается за запястье.

– Отойди от нее, – кричит Циммерман, и от его панического голоса мое беспокойство нарастает. Мое сердце бьется так громко, что я едва различаю жжение в легких и ноге. – Ты можешь на нее встать?

Не может быть, чтобы все так закончилось.

Я не могу подобрать слов, чтобы ответить Циммерману, но мне и не нужно, потому что ко мне подбегает сотрудник компании, оказывающий первую помощь. Она тычет пальцем в мою лодыжку, чтобы проверить мою реакцию. Боль есть, но уже притупилась. Я с отчаянием смотрю на нее, и она улыбается. Обхватив меня за талию, она поднимает меня на ноги. Я боюсь наступать на лодыжку, но когда наконец делаю это, то чуть не падаю от облегчения. Теперь, когда я стою на ногах, боль превратилась в тупую пульсацию, с которой я сталкивалась бесчисленное количество раз. Когда я поворачиваю лодыжку, чтобы проверить, не болит ли она, боли нет.

Я выдыхаю.

– Я в порядке, – говорю я. – Она не сломана.

В помещении раздается вздох облегчения. Джейсон ободряюще хлопает меня по спине. Но все, на чем я могу сосредоточиться, – это разочарованный вздох Эшли, которая выбегает из комнаты, а Адам бежит за ней.

На заметку: быть осторожнее.

Глава 43

Элиа

Обнаружить свою девушку на полу в спальне с зажигалкой и пуантой может показаться странным для кого угодно, но я встречаюсь с балериной.

Сэйдж опаляет пламенем концы лент на пуантах, что-то бормоча себе под нос.

– Опять разжигаешь костер? – спрашиваю я.

Сэйдж вздрагивает. Она закатывает глаза и бросает в меня туфлю. Я ловлю ее, прежде чем сесть рядом с ней на полу.

Наблюдая за мной, она наконец-то смеется, и я понимаю, что скучал по этому звукуу. Она была так поглощена своим грандиозным выступлением, что мы не могли просто расслабиться.

– Ты спала? – спрашиваю я. Мои ночные кошмары стали менее мучительными, и за это я в долгу перед Сэйдж. Но я знаю, что ее бессонница не проходит из-за стресса от репетиций. Усталые морщинки у нее под глазами только подтверждают это.

– Я чувствую себя отдохнувшей. Но, наверное, мне не стоило так привыкать спать с тобой, – говорит она.

Мне это не нравится. Нам придется расстаться, и мысль об этом меня не радует.

– Это всего на год.

Она смотрит на меня.

– Но потом у меня появятся другие постановки. График будет плотный.

Я отдаю ей пуанты, проводя рукой по ее ладони.

– Мы что-нибудь придумаем.

Сэйдж сосредотачивается на том, чтобы перерезать ленточки на другой туфле, напевая при этом. Она долго молчит, а потом вздыхает.

– Не знаю, смогу ли я это сделать.

Ее слова звучат у меня в ушах, и я не уверен, что правильно их расслышал.

– Сделать что?

– Выступить.

Я удивлен. Еще месяц назад она бы ни за что не произнесла этих слов. Я не должен был позволять ей настолько сбиться с пути. Ей нужно найти баланс. Это первое, чему мы учимся в хоккее.

– О чем ты говоришь?

– Всю свою жизнь я бежала. От людей, от своего прошлого и от реальности, – ее голос дрожит. – Но теперь, с тобой, я не чувствую необходимости бежать. Я не против остаться там, где я есть. Думаю, я хотела танцевать в Театре Современного Балета, потому что это дало бы мне еще один повод продолжать заниматься танцами. Я стремлюсь к идеальной версии себя, и мне кажется, что я делаю это уже много лет.

Это не та причина, которую она назвала мне на нашем первом свидании, но я знаю, что именно она истинная. Это единственное, что придавало ей смысл. Нельзя отказываться от этого из-за одной неудачи.

– Ты не должна больше бежать, Сэйдж. Ты должна была вырасти, и ты выросла. Сэйдж, которая сказала мне, что ее цель – стать такой же успешной, как Мисти Коупленд, – это уже не та Сэйдж, которая говорит, что откажется от своей мечты из-за одного неудачного дня.

– Но это не просто один неудачный день, – возражает она. – Та Сэйдж не видела, как вся ее карьера пронеслась у нее перед глазами, когда она чуть не вывихнула лодыжку во время репетиции самого масштабного шоу в своей карьере. Мой партнер по сцене впервые уронил меня, и думаю, он сделал это нарочно. Я знаю, что они не хотят видеть меня на главной роле и надеются, что я сломаюсь под давлением. Я рискую всем ради этой роли, и у меня такое чувство, будто у меня на спине мишень.

– Что значит, он нарочно тебя уронил? – от недоверия по моей спине пробегает жар. После того, как я забрал хромающую Сэйдж с ее последней репетиции, я начал беспокоиться. Ей пришлось приложить лед и отдохнуть, а также провести несколько ночей по уходу за собой, чтобы избавиться от боли. Осознание того, что кто-то мог специально уронить ее, вызывает во мне ярость. – Мы должны поговорить с директором. Это неприемлемо.

Она сразу же отказывается.

– Все не так. Я не собираюсь ни в чем их обвинять без доказательств. Я тренировалась несколько недель, и все равно что-то идет не так. Циммерман видит это и не примет ничего, кроме идеального результата.

Постепенно становится ясна истинная причина ее решения. Она никогда не хотела уходить, она просто боится, что будет недостаточно хороша.

– Они не откажутся от тебя, Сэйдж.

Она бросает пуанты и встает, чтобы подойти к окну.

– А что, если они уже отказались? – шепчет она.

Я следую за ней.

– Команда отказалась от меня?

– Нет, но это потому, что ты проявил себя.

– И ты не думаешь, что сможешь сделать то же самое? – она не отвечает, и я продолжаю: – Ты верила в меня, Сэйдж?

На этот раз она поворачивается ко мне с новым огоньком в глазах.

– Я всегда верила в тебя.

– И ты ждала меня?

Она смотрит в пол и бормочет:

– Очень терпеливо.

Я обнимаю ее за талию и нежно целую в висок.

– Слишком терпеливо. И посмотри, к чему это привело.

– К отличной соседке?

Когда я кусаю ее за ухо, она хихикает.

– Благодаря этому у нас появилось то, о чем мы и не мечтали.

Я беру ее за руку и переворачиваю, чтобы поцеловать внутреннюю сторону запястья. Ее пульс выдает ее чувства. Я не тороплюсь – один, два, три поцелуя подряд.

– Если кто-то и понимает, так это я. Тебе не нужно притворяться, что с тобой все в порядке, но я никогда не позволю тебе сомневаться в себе, – ничто не может затмить твой свет, а если ты думаешь, что может, то я уничтожу это, прежде чем оно коснется тебя.

Она поворачивается в моих объятиях лицом ко мне.

– Но я серьезно настроена больше не убегать, Элиас. Я хочу остаться с тобой и с Шоном. Мне не нужно ничего другого.

Я глажу ее нежную щеку ладонью.

– Вот что значит иметь своих людей. Мы всегда будем тебя ждать. Я все еще люблю тебя и поддерживаю.

– Но я была бы счастлива и с тобой, преподавая в студии, – настаивает она. – Больше всего на свете я хочу показать тебе, как сильно я тебя люблю.

– Если бы я мог приковать тебя наручниками к себе, я бы это сделал. Но ты звезда, Сэйдж Бомонт, и ты слишком ценна, чтобы прятать тебя, – по ее щеке скатывается слеза, и я вытираю ее. – Студия никуда не денется, когда ты вернешься, но сейчас ты знаешь, чего хочет твое сердце.

– Ого, ты правда хочешь от меня избавиться, да? – Сэйдж шутит.

– Иди и стань звездой, Сэйдж, – я беру ее лицо в свои ладони. – А я все еще буду здесь, когда ты вернешься.

Научить мою девушку готовить оказалось сложнее, чем я ожидал. Сэйдж талантлива во многих вещах, но ей лучше держаться подальше от кухни.

После того как подготовила пуанты для завтрашнего выступления, она позволила мне потренироваться с ней в нескольких поддержках, потому что боялась, что окажется слишком тяжелой для своего партнера Адама. Чертовски нелепо. Я предложил напомнить Адаму, что за падение моей девушки ему придется ответить, но она отказалась. Наша тренировка быстро превратилась в пародию на «Грязные танцы». Мы справились с первой попытки.

Сейчас мы уже во второй раз пытаемся приготовить курицу на ужин, потому что в первый раз кусок, на котором она тренировалась, сгорел. Она говорит, что слишком нетерпелива, чтобы готовить.

Услышав шипение, я смотрю на сковороду и вижу облако дыма.

– Слишком сильный огонь! – я бросаюсь к плите, беру кухонное полотенце и убираю сковороду с огня. – Когда такой дым, значит, горит масло, – объясняю я.

– Разве сковорода не должна быть горячей? – Сэйдж надувает губы, держа щипцы в руке. – Я не очень хорошо готовлю, Элиас. В последний раз я хотела разогреть замороженную лазанью, и она загорелась, – признается она.

Я выключаю плиту и не даю ей снова сжечь курицу.

– Это долгий процесс, и мне нравится тебя учить. Но тебе не обязательно учиться готовить, детка. Я могу готовить для нас сам, – это пойдет на пользу всем в этом доме. Иначе самым большим кошмаром для пожарных станут не только ее свечи.

– Нет, я хочу научиться. Я приготовлю что-нибудь в следующий раз, когда к тебе придут друзья.

Я сдержанно киваю. Бывают вещи и похуже пищевого отравления.

Затем входная дверь распахивается, и на кухню врывается Эйден.

– Все быстро в гостиную.

Его волосы растрепаны, как будто он бежал по лестнице, а не поднимался на лифте. Я бросаю взгляд на Сэйдж, прежде чем мы следуем за ним в гостиную, где он включает канал «Sportsnet».

И тут я вижу свое лицо. Ну, лицо моего биологического отца.

– Что он делает? – спрашивает Сэйдж.

На экране появляется Элиас Джонсон. Его глаза затуманены от алкоголя, белая рубашка на пуговицах испачкана и помята, а волосы длинные и сальные. Он пьян в стельку, и это видно по тому, как он раскачивается на трибуне.

Я должен был этого ожидать – я и ожидал. Однако при виде него по телевизору я сжимаю кулаки. Он пытается очернить мое имя, и мне кажется нелепым, что этот канал вообще позволяет ему это делать.

Это только подтверждает, что СМИ видят в нас исключительно обезьян, от которых ждут, что те будут плясать под их дудку. Эйден стоит у телевизора, сжав челюсти от гнева. Я пересаживаюсь на диван, и Сэйдж садится рядом со мной, вкладывая свою руку в мою ладонь. Я крепко сжимаю ее.

– Я, блять, поверить не могу, что он действительно это делает.

Где-то в квартире звонит мой телефон, но я не отвечаю на него.

Следующим звонит телефон Эйдена.

– Это Мейсон, – сообщает он, прежде чем включить громкую связь.

Голос Мейсона звучит ровно, с нотками сдерживаемой паники.

– Эли, мне очень жаль, я ничего не знал. Это неприемлемо. Мы пытаемся остановить трансляцию, но…

– Мейсон, дай ему сказать. Если не сейчас, то он найдет другой способ.

– Эли…

– Это давно пора было сделать.

– Мой сын не тот, за кого вы его принимаете, – начинает Элиас Джонсон. От слова «сын» у меня в крови закипает ярость. – Те богачи, которых вы все знаете как Уэстбруков. Те, кого он называет своими родителями. Да, они скрыли его скандал… – он резко замолкает и с кряхтением наклоняется вперед, опираясь на дрожащую трибуну.

Репортеры выкрикивают вопросы из-за камеры, пока он пытается взять себя в руки. Его бледное лицо покрыто испариной, а руки дрожат, когда он поправляет микрофоны.

– Все началось на чемпионате мира среди юниоров. Они скрыли привычки Элиаса, и он откупился от меня, – продолжает он, его речь бессвязна и сбивчива. – Я видел все это своими глазами и, как его отец, я беспокоюсь. Мой сын употреблял нар…

Я жду, когда ложь польется из его рта и отравит эфир его пьяными обвинениями. Все это не вызывает у меня страха, но мысль о том, что моим родителям придется пережить это и чувствовать себя виноватыми, злит меня. Но затем, так же быстро, как он начал говорить, он хватается за грудь и падает. Должно быть, у него подкосились ноги, потому что он срывается со сцены и врезается в репортеров перед собой.

– Он что, только что… – удивляется Сэйдж вслух.

Эйден усмехается.

– Кажется, он потерял сознание.

На мгновение на экране воцаряется ошеломленная тишина, а затем начинается хаос: репортеры пытаются помочь ему подняться. Но я не могу сдержать мрачного удовлетворения, наблюдая за его жалким видом.

Трансляция внезапно прерывается на рекламу, и Эйден выключает телевизор. Я уже готов испытать гнев, печаль, обиду – но ничего не происходит. Не знаю, случился ли у него сердечный приступ или он упал из-за опьянения, но мне, кажется, все равно.

– После такого его больше не пустят на телевидение, – говорит Эйден.

Сэйдж гладит меня по спине.

– Ты в порядке?

Я смотрю на Эйдена, а потом на ее руку в моей.

– Я этого ждал, и, если он снова захочет попасть на телевидение, а я уверен, что Мейсон сделает все, чтобы его остановить, я с этим справлюсь.

– Мы с этим справимся, – поправляет его Эйден.

Он прав, потому что, несмотря ни на что, я знаю, что у меня есть настоящая семья, и ничто, что бы кто ни делал и ни говорил, ее не отнимет.

Глава 44

Сэйдж

Сегодня наша премьера, и трое моих любимых мужчин сидят в третьем ряду, прямо в центре, как я им и сказала. Мой дядя, Шон и Элиас листают программку и весело болтают друг с другом. Я не верю своим глазам, когда вижу, как моя бывшая наставница, мадам Лоран, держит руку моего дяди и он целует ее пальцы. Мое сердце странно колотится, но не от волнения, как обычно. Я уже собираюсь проскользнуть за кулисы, как вдруг Элиас машет кому-то позади себя, и я замираю.

Его друзья – наши друзья – Эйден, Саммер, Дилан и Киан пробираются в первый ряд, чтобы занять свои места. Семья, сидящая позади них, смотрит на них широко раскрытыми глазами, словно только сейчас узнала этих огромных хоккеистов. Затем Джейн и Йен Уэстбрук спускаются по ступенькам театра и занимают свои места. У меня щиплет глаза, но я не могу испортить свой макияж слезами.

Наш оркестр исполняет Чайковского. Пока я наблюдаю за первым актом со стороны, я мысленно прокручиваю в голове хореографию второго акта.

– Сэйдж, – режиссер-постановщик хлопает меня по плечу. – Выход Белого лебедя через тридцать секунд.

Возвращаясь в свою гримерку, чтобы проверить, все ли готово, я замечаю, что дверь в гримерку Адама приоткрыта. Из-за нее доносятся голоса, и, подойдя ближе, я понимаю, что они с Эшли ссорятся.

– Я попросила тебя сделать для меня всего одну вещь! Чего ты так боишься? – говорит она.

Адам громко вздыхает.

– Я не могу этого сделать, Эш. Это неэтично.

– Неэтично то, что я пахала как проклятая, чтобы попасть сюда, а теперь вынуждена наблюдать из-за кулис! Если ты не можешь сделать это ради меня, Адам, между нами все кончено.

Затем дверь распахивается, и я замираю на месте. Передо мной стоит Эшли, одетая в костюм Белого лебедя, такой же, как у меня, только в качестве дублерши. Этого не случится.

– Сэйдж? – говорит Адам, бросаясь к двери. – Ч-что ты здесь делаешь?

Я отвожу взгляд от разъяренной Эшли.

– Я надеялась, что мы сможем поговорить, – Адам съеживается под пристальным взглядом Эшли, прежде чем она выбегает, и Адам проводит меня внутрь.

– Извини за это, – он садится в свое кресло, чтобы поправить прическу перед зеркалом. – Так в чем дело?

Он впервые уделяет мне так много внимания с момента нашего знакомства. Я сразу перехожу к своим подозрениям.

– Я знаю, что у нас были проблемы с поддержкой. Но мы делали все правильно в течение нескольких недель, а в последние несколько дней что-то пошло не так. Думаю, мы потеряли концентрацию, и это сбивает нас с толку. Но если мы сосредоточимся друг на друге, то сможем это сделать. Я знаю это.

Он смотрит на меня через зеркало, и в его глазах мелькает едва заметное сочувствие.

– Да. Ты права. Я верну себе концентрацию и все такое.

Звучит неубедительно, но я киваю.

– Кстати, я понимаю, что быть дублершей непросто, так что чувства Эшли вполне обоснованны. Но это не должно влиять на твое выступление.

Я направляюсь в гримерку, чтобы подготовиться к следующему номеру. Уже собираясь уходить, я замечаю цветы на своем туалетном столике – пионы в розово-белых тонах. Из букета торчит белый квадрат из картона, привлекая мое внимание. Я достаю его, чтобы прочитать, что там написано.

Не снимай костюм Черного лебедя. Хочу посмотреть, как ты будешь снимать его сегодня вечером передо мной.

– Элиас

Я смеюсь, стараясь не дать слезам испортить мой макияж. Кажется, я нашла свои любимые цветы. Когда я вытираю глаза салфеткой, я слышу объявление о начале второго акта.

– Время блистать, Сэйдж, – режиссер-постановщик жестом приглашает меня пройти на боковую сцену. Я замечаю Адама и Эшли на противоположной стороне, они снова спорят. Затем Адам выдыхает и кивает, нежно целуя ее. Я не позволяю этому отвлечь меня и отделяюсь от своего тела, чтобы дать волю Белому лебедю.

Я сразу же перемещаюсь в центр сцены, где мы начинаем нашу первую поддержку, и Адам неуверенно удерживает меня, отчего у меня в груди нарастает паника. Прожектор светит прямо на нас, но я сохраняю самообладание и лишь на мгновение отвожу взгляд, чтобы увидеть свою семью в центральном ряду.

Затем он не слишком бережно ставит меня на ноги, и я теряю равновесие. Это очевидная оплошность, но я быстро прихожу в себя. Когда он разворачивает меня в своих объятиях, я бросаю на него сердитый взгляд.

– Что ты делаешь? – шепчу я, натянуто улыбаясь.

В его глазах мелькает тень неуверенности, от которой у меня по спине бегут мурашки. Наши движения в оставшихся сценах становятся неуверенными, разрозненными и несинхронными. Когда занавес снова опускается, под моей кожей закипает ярость.

– Похоже, новичкам больше не везет, – язвительно замечает Эшли, проходя мимо меня и присоединяясь к Адаму. На ее губах играет зловещая улыбка.

– Что это было? – кричит Циммерман, глядя на нас с Адамом.

На смену хаосу за кулисами приходит жуткая тишина.

Эшли подходит к нему.

– Обри, если тебе нужна моя помощь…

– Хватит, – резко перебивает он, поднимая руку и поворачиваясь к нам. – Вы запороли уже первую поддержку. А впереди еще целая постановка. Что, черт возьми, происходит?

– Я пытаюсь, но она теряет равновесие, – вмешивается Адам.

Я бросаю на него сердитый взгляд.

Циммерман тычет пальцем в сторону Адама.

– Возьми на себя ответственность за то, что ты такой хлюпик. Разберись с этим, или я разберусь с тобой, – затем он поворачивается ко мне. – Ты в своей стихии. Я видел, на что ты способна на прослушивании. Покажи мне ту версию, ради которой все сегодня здесь. Покажи мне ее, Сэйдж.

Я киваю.

– Хорошо.

– Отлично. Потому что другого выбора у тебя нет.

Циммерман уходит в гневе, и у меня в груди застревает дыхание, которое я не могу выпустить.

– Адам хочет тебя подставить, – говорит Джейсон, подходя ко мне. Он одет во все черное, чтобы изображать злого колдуна Ротбарта. Наша очередь следующая, и я знаю, что с ним мы выступим хорошо. – Циммерману нужно заменить Адама.

Я не могу говорить. Я сжимаю плечо Джейсона и направляюсь в свою гримерную, чтобы переодеться в костюм Черного лебедя для третьего акта. Визажист выполняет свою работу быстро. Она опрыскивает мои волосы лаком, надевает черную корону и эффектно подводит глаза черным карандашом. Когда она уходит, я, наконец, могу походить по гримерной как сумасшедшая. Я делаю дыхательную гимнастику и повторяю образы, но ничто из этого меня не успокаивает. Слезы готовы хлынуть из моих глаз, когда раздается стук в дверь.

– Секундочку! – кричу я, быстро вытирая глаза салфеткой.

– Сэйдж.

Этот голос почти ломает меня. Я открываю дверь и оказываюсь в крепких объятиях Элиаса. Он без колебаний обнимает меня, и мы замираем в таком положении.

– Я так плохо выступила, что тебе пришлось прийти сюда, чтобы проверить меня?

Он отстраняется.

– У меня перехватило дыхание от твоего выступления. Но я пришел, потому что думаю, что ты была права. Адам не может справиться с элементарным подъемом. Я тренировал его с тобой и знаю, что он должен выглядеть иначе.

Я моргаю, чтобы сдержать слезы.

– Я не знаю, что делать. Я не могу выступить так, как должна. Как я тренировалась.

– Никто не сможет затмить твой свет, – он говорит это с такой убежденностью, что мне ничего не остается, кроме как поверить ему. – Скажи, что мне нужно сделать, и я сделаю это.

Я притягиваю его к себе, и он делится со мной своим теплом.

– Этого достаточно.

Я знаю, что Элиас сделает для меня все, что угодно, но на этот раз я должна сделать это сама.

Вокруг нас звучит объявление о начале третьего акта через десять минут.

– Ты в порядке? спрашивает Элиас.

Я киваю.

– Спасибо за цветы.

– Уже решила, какие твои любимые?

– Да, но мне нравится, когда ты пытаешься угадать сам.

Он улыбается, целуя меня в губы, а когда отстраняется, я снова притягиваю его к себе. От этого простого прикосновения тревога, сжимающая мое сердце, ослабевает.

– Наконец-то получила поцелуй на удачу, да?

– Думаю, мне нужен еще один, – говорю я. – Знаешь, в качестве компенсации.

Этим поцелуем он позволяет мне забирать. Позволяет излить на него все эмоции, переполняющие мой разум, взамен получая его спокойствие. От теплого прикосновения его языка к моему я чувствую, как меня переполняет удовлетворение.

Элиас приподнимает мой подбородок.

– Думаешь, все будет в порядке?

Премьера прошла совсем не так, как я мечтала, но я знаю, что не променяла бы ее ни на что.

– Да, мне просто нужно расслабиться.

Он озорно ухмыляется.

– Я могу тебе помочь.

– Убирайся отсюда! – отталкиваю я его. – Ты пропустишь главную часть спектакля.

– Я могу задержаться еще на тридцать секунд и посмотреть его прямо здесь, – он хлопает себя по бедру.

– Заткнись, Элиас, – я смеюсь, когда вывожу его из гримерной, и он одаривает меня лучезарной улыбкой, прежде чем направиться по коридору. Моя улыбка исчезает, когда я смотрю на дверь Адама, на которой написано «Принц Зигфрид».

Я делаю глубокий вдох. Нужно разобраться с этим. На этот раз глаза закрывать нельзя.

Стук, стук, стук.

Когда Адам открывает дверь и видит меня, он начинает ее закрывать. Но прежде, чем успевает закрыть ее полностью, я быстро просовываю носок пуанта в щель.

– Не знаю, какие у тебя со мной проблемы, – начинаю я. – Но, если ты пытаешься меня подставить, у тебя ничего не выйдет. Даже если я сломаю там свою чертову ногу, я все равно выступлю. Ты не можешь отнять это у меня, Адам. Так что разберись со своими проблемами, или я попрошу Циммермана, чтобы твой дублер выступил со мной в последнем акте.

Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, он крепко хватает меня за запястье. Я инстинктивно вырываюсь.

Он вздыхает.

– Я облажался. На меня так давят родители, родители Эшли, вся эта чертова компания. Я больше не знаю, кому должен угождать.

Он разочарованно проводит рукой по волосам, и я впервые замечаю мешки у него под глазами. Они темные и в морщинах, как будто он давно не спал. Его усталое лицо вызывает у меня сочувствие.

– Выход Черного лебедя через пять минут, – говорит режиссер, проходя мимо нас.

Как будто я воплощаю саму Одиль, я забываю о необходимости сказать Адаму, что все в порядке и в том, что он сделал, нет его вины. Но эти слова так и не прозвучали.

– Послушай, мы уже в третьем акте, и, если ты не сможешь разобраться к его концу, это будут не мои проблемы. Но пришло время выбрать, ради кого ты это делаешь и стоят ли они того.

– Сэйдж…

– Это твой выбор, Адам, – говорю я, перебивая его. Я выхожу на сцену для третьего акта. Наше с Джейсоном выступление проходит идеально. Он считывает каждое мое движение и вынимает из меня тьму, которая погружает меня в образ. У Адама небольшая роль, в которой он наблюдает за нашим выступлением. Когда занавес опускается, толпа взрывается аплодисментами.

– Вот это я и хотел увидеть, – говорит Циммерман. – Отличная работа.

От похвалы мы с Джейсоном визжали всю дорогу до моей гримерки. Я быстро превращаюсь из Черного лебедя обратно в Белого. Когда мой визажист уходит, я слышу крики из гримерной Адама, расположенной в другом конце коридора.

Я осторожно выглядываю из-за двери и вижу, как Адам с силой распахивает свою дверь. Эшли стоит позади него, ее грудь вздымается от явной ярости.

– Мы расстаемся, – заявляет он твердым и решительным голосом.

Их напряженные переглядывания прерывает громкоговоритель.

– До последнего акта осталось пять минут. Все танцоры…

– Я устал от этого. Устал от тебя, – настаивает Адам, его разочарование ощутимо. – Убирайся.

– Но, малыш… – пытается Эшли.

– Хватит, Эшли! – Адам резко обрывает ее. – Уходи, или я расскажу всем правду – что ты хотела, чтобы я подставил Сэйдж, только чтобы ты могла получить ее роль.

Мое сердце медленно бьется, тяжесть откровения Адама давит на меня. Я и так это подозревала, но, услышав это в реальности, почувствовала, как к лицу прилила кровь. Я испытываю удовлетворение, когда Эшли вскрикивает и убегает по коридору.

Мимо меня проносится что-то черное и направляется прямо к Адаму. Джейсон, все еще одетый как Ротбарт, решительно бросается вперед. Адам, застигнутый врасплох, отступает назад, и Джейсон вталкивает его в гримерку.

– Козел!

– Джейсон, – зову я, врываясь внутрь, чтобы оттащить его от Адама. – Он того не стоит.

Глаза Джейсона вспыхивают от ярости.

– Он отвратителен. Ты слышала его?

Адам шмыгает носом, его голос дрожит от раскаяния.

– Мне так жаль, Сэйдж. Меня от этого тошнит. Мне не стоило соглашаться. Пожалуйста, поверь мне.

Напряжение усиливается из-за еще одного объявления.

– Две минуты до последнего акта.

Я слышу отдаленный сердитый голос, разносящийся по залу.

– Где мои главные герои? – в голосе Циммермана звучит угроза, из-за которой я, спотыкаясь, выхожу из гримерной.

– Мы должны сказать Циммерману, – настаивает Джейсон.

Я качаю головой.

– Мы должны выступить.

– Сэйдж.

– Нет, Джейсон, – твердо заявляю я. – Все слишком усердно трудились, чтобы попасть сюда, и я не позволю ему сорвать всю постановку.

Элиас был прав – никто не может затмить мой свет, и будь я проклята, если позволю Адаму заставить его потухнуть. С этой мыслью в голове я решительно направляюсь туда, где Циммерман расхаживает по деревянному полу. Увидев меня, он с облегчением машет рукой в сторону левой части сцены.

– Вперед, вперед, вперед!

И я иду.

Эмоции переполняют меня, и я растворяюсь в музыке. Адам танцует так, словно он само воплощение совершенства. На его лице нет и намека на то смятение, которое я видела в его гримерке. Он вкладывает в свой танец все эмоции, словно отпускает их и каким-то образом делает то же самое для меня. Я не могу сдержать улыбку, которая появляется на моем лице, когда он выполняет идеальную поддержку. В его руках нет ни капли дрожи, он делает это с изяществом.

В версии «Лебединого озера» Циммермана влюбленные не погибают в последнем акте. Принц Зигфрид освобождает Одетту от проклятия злого колдуна, и она сбрасывает с себя личину Одиллии, становясь собой.

С каждой поддержкой я чувствую, как меня поглощает чувство свободы. Паника, охватившая меня ранее, рассеивается, сменяясь безмятежной уверенностью. Оркестр переходит к финалу, и мы завершаем наше па-де-де. Прожектор освещает меня, подчеркивая наш последний шаг, и на мгновение кажется, что время остановилось.

Удовлетворение, словно капли воды, стекает по моей коже и каскадом спускается от макушки до самых пальцев ног. Это похоже на победную волну, которая разливается глубоко в закоулках моего сознания, постоянно твердящего мне, что я недостаточно хороша. Это похоже на доказательство. Как у адвоката, который только что выиграл многолетнее судебное дело, или у человека, который потерялся в море и наконец был спасен. Эти эмоции, словно лента, обвивают мой разум и сердце, и я практически вижу, как из моего тела выходят годы упорного труда.

Я всю жизнь ждала, что кто-нибудь скажет мне, что я того стою. Что меня стоит выбрать, что меня стоит оставить, что меня стоит любить. Что мои мечты достижимы и что я не стану очередной упавшей звездой, которой не суждено зажечься вновь. Элиас говорил мне это на каждом шагу, но до этого момента я не понимала, насколько это важно. Пока не решила сама, что я того стою.