Текст книги "Связанные (ЛП)"

Автор книги: Бал Хабра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

Глава 34

Сэйдж

Можно ли посчитать непрофессиональным то, что меня вырвет на директора Театра Современного Балета? Надеюсь, что нет, потому что у меня в животе все сжимается, когда я выхожу на середину сцены и вижу в зрительном зале три очень известных лица из мира балета, которые смотрят на меня.

Последние несколько недель были для меня более напряженными, чем когда я танцевала в «Щелкунчике» четыре раза подряд. Элиас восстанавливался после травм и угрюмо смотрел игры из дома. Однако, когда я прихожу домой и вижу еще больше выпечки, а он уговаривает меня попробовать ее, на его лице появляется самая широкая улыбка за последние недели. Но это ненадолго, потому что после того, как «Тандер» обыграли «Бостон» в финале Восточной конференции, они проиграли три матча из пяти, а это значит, что если завтра они снова проиграют, то вылетят. Поскольку Элиасу разрешили сегодня тренироваться, он, скорее всего, выйдет на лед, так что он испытывает огромное давление. Он сказал, что из меня получится отличная медсестра, потому что я очень строго следила за процессом его выздоровления. Я отказывалась, когда он пытался заманить меня в свои гипнотические объятия одним из своих дразнящих прикосновений. Это давало Элиасу время изучать записи игр, пока я репетировала перед прослушиванием.

Я позаботилась о том, чтобы все было идеально: пуанты, одежда, прическа – в которую Элиас помог мне вплести стразы, – и самое главное – мое выступление. Номер Белого и Черного лебедя, к которому я без устали готовилась, запечатлелся в моей памяти, и даже тревога, подступающая к горлу, не может этого изменить.

Судьи занимают три центральных места в зрительном зале. Обри Циммерман, художественный руководитель Театра Современного Балета; Сара Чанг, известная прима-балерина; и Адриан Кейн, уважаемый хореограф. Я провела доскональное исследование в отношении их троих, хотя прекрасно осознаю их влияние на балетное сообщество.

Во взгляде Обри Циммермана мелькает узнавание, мимолетное одобрение, но этого достаточно, чтобы я почувствовала себя на вершине мира. Он, наверное, помнит меня с первого открытого прослушивания, на которое я пришла, и надеюсь, что сейчас он заберет свои слова обратно.

Когда начинает играть музыка, я забываю обо всех отказах, которые приходили мне по электронной почте, и позволяю Чайковскому завладеть моим телом. По моим венам разливается адреналин, заглушая стук сердца и непрекращающийся поток сомнений в моей голове. Мягкие ноты направляют мои движения с той же стойкостью и решимостью, за которые я держалась обеими руками, потому что в тот момент, когда отпущу их, я знаю, что для меня все закончится.

Каждая дополнительная смена на работе, каждая ссора с родителями и каждый час, который я потратила на то, чтобы обеспечить Шона, – все это вплетено в ткань каждого плие. Но теперь я не позволю прошлому диктовать мне, каким должно быть мое будущее. Это моя возможность показать именно это.

Скользя по сцене, я мельком вижу лица судей: пронзительный взгляд Циммермана прикован ко мне, выражение лица Чанг нечитаемо, а в проницательных глазах Кейна мелькает благоговение.

На мгновение меня охватывает сомнение, но я отгоняю его, не позволяя ему сбить меня с пути. Когда музыка ускоряется, сигнализируя о появлении Черного лебедя, я забываю обо всех запретах и подпитываю ее тьму.

А затем, когда последние ноты песни эхом разносятся по залу, я исполняю главное гран жете, которое, кажется, заставляет все вокруг замолчать. В этот краткий миг невесомости я испытываю всепоглощающее чувство эйфории и своего рода умиротворение от этой роли. Добьюсь я успеха или нет, я знаю, что отдала этой роли все.

С легкостью, которой я никогда раньше не испытывала, я завершаю свой последний круг. Когда я поднимаю глаза, все трое судей стоят. Они ничего не говорят. Моя грудь вздымается, дыхание прерывистое, пока я пытаюсь обрести дар речи. Нервы берут верх, и тревога снова овладевает моим телом.

– М-мне станцевать еще раз? – спрашиваю я дрожащим голосом.

Циммерман качает головой.

– Мы увидели достаточно.

Мое сердце падает на деревянный пол.

– Роль твоя, – эти слова произносит Адриан Кейн, и я уверена, что мне это послышалось.

– Простите? – мой голос звучит хрипло.

Кейн наклоняется вперед.

– Мисс Бомонт, мы очень давно не видели такого эмоционального выступления. Вы именно та, кого мы представляем в главной роли. Вы наша королева-лебедь.

Я не чувствую своих пальцев. Не чувствую ни одной части своего тела, кроме сердца, которое вот-вот выпрыгнет из груди. Я почти уверена, что мне нужна неотложная медицинская помощь.

– Мы не будем объявлять об этом в течение нескольких недель, но скажем это вам сейчас, – говорит Циммерман, пристально глядя на меня.

Когда ассистенты уводят меня со сцены, я едва могу двигаться. Но вместо того, чтобы дать мне возможность поплакать в ближайшей уборной, Циммерман догоняет их в коридоре.

– Передайте этой никчемной девчонке, что она точно знает, как заставить меня взять свои слова обратно, – он улыбается, прежде чем выйти через стеклянные двери и направиться к машине, как и несколько месяцев назад.

Это оправдание настолько чертовски приятно на вкус, что я не уверена, что когда-нибудь смогу насытиться им.

Моя первая мысль, когда я переодеваюсь в уборной, рыдаю и хватаю ртом воздух, сидя на полу кабинки, – позвонить Элиасу. Это пугает меня, потому что я всегда хотела делиться сперва с Шоном всеми хорошими новостями. Но на этот раз появился еще один человек, который напоминает мне о том, как сильно он в меня верит, и я хочу, чтобы он знал, что это того стоило.

Молчание между очередными гудками длится, кажется, часами, но, наконец, он берет трубку.

– Сэйдж? Все в порядке?

Его голос успокаивает меня и возвращает ко всему, что я сделала, чтобы попасть сюда. Всему, что мы сделали. Это возвращает меня к предыдущей ночи. Позволить Элиасу увидеть каждый дюйм меня без тени сомнения было страшно, уязвимо и настолько открыто, что я и представить себе не могла, что буду чувствовать себя так. Это то, чего я хотела, и теперь, когда я это получила, это меня пугает.

– Элиас, – удается мне произнести сквозь сдавленные рыдания.

На заднем плане слышится приглушенный шум, затем хлопает дверь, и снова становится тихо.

– Где ты? Я за тобой приеду, – он тяжело дышит, и, когда я смотрю на часы, понимаю, что он все еще на тренировке.

– Н-нет, я в порядке, – говорю я. – Я просто хотела позвонить и сказать, что прошла прослушивание.

– Да? – он выдыхает. – Я так горжусь тобой, Сэйдж, – от улыбки в его голосе я плачу. – Не плачь, детка. Я знаю, что ты отлично справилась, и решение жюри это подтвердит.

– Я получила роль, Элиас.

– Что?

Я не уверена, что он меня услышал, потому что голоса на заднем плане снова становятся громче, поэтому я жду, пока смогу справиться с дрожью в голосе и говорить громче. Я вытираю слезы, когда повторяю:

– Я получила роль. Я буду главной балериной в «Лебедином озере».

Он громко повторяет мои слова, и следующее, что я слышу, – это всплеск возбуждения, который эхом разносится по телефону, и голос Элиаса, почти заглушаемый шумом, восклицает:

– Черт возьми, да! Ты молодец, детка. Я ни на секунду в тебе не сомневался.

– Да, черт возьми! – я слышу в телефоне голос Эйдена и смеюсь. Я прислоняюсь к стене в уборной и смотрю на свое раскрасневшееся лицо и опухшие глаза в зеркале. Ребята, наверное, на адреналине перед завтрашней игрой, поэтому они так возбуждены.

– Ты первый, кому я позвонила, – признаюсь я.

Элиас громко смеется.

– Я понял это по выражению лица Маркуса.

В трубке раздается голос моего дяди.

– Я чертовски горжусь тобой, малышка.

Вокруг Элиаса раздаются возгласы и крики.

– Я люблю тебя, – мои слова вырываются так быстро, что я не успеваю их остановить, потому что они еще никогда не были такими искренними. Следует долгая пауза, и я проверяю, не повесил ли он трубку.

Но затем я слышу голос Элиаса.

– Она говорит, что любит тебя.

Мое замешательство перерастает в понимание. Он решил, что я сказала это моему дяде.

Я подумываю поправить его, но, прежде чем успеваю это сделать, голос Элиаса возвращается, наполненный гордостью.

– Ты это слышала? У тебя здесь целая группа поддержки. Ты счастлива, Сэйдж?

От его вопроса луч света в моей груди разгорается еще ярче.

– Очень счастлива, – говорю я, немного расстроенная. – Я не могу в это поверить. Я не думала, что это произойдет на самом деле.

– Нет? Ты всегда казалась довольно уверенной в себе, – он усмехается.

Теперь я улыбаюсь как идиотка.

– Это называется «притворство».

Затем наступает напряженная пауза, которая повисает в воздухе, и слово «притворство» тяжело ложится в тишине между нами.

– Думаю, мы оба в этом хороши, да? – тихо говорит он.

Мой мозг отказывается что-то отвечать.

Я люблю его. Сейчас я переполнена эмоциями и не знаю, как сказать это так, чтобы он понял, что я не шучу. Мне нужно, чтобы Элиас поверил, что я хочу его по-настоящему. Не знаменитого хоккеиста, а парня, который готовит для меня и не жалуется, когда мы устраиваем мои вечера уходом за собой. Элиаса уже ранили, и я не хочу, чтобы он снова это испытал.

– Поздравляю, Сэйдж, – говорит он, и в его голосе слышится грусть. Затем его зовут, и он на мгновение замолкает. – Мне нужно идти, но ты должна отпраздновать, хорошо? Никто не заслуживает этого больше, чем ты.

А потом связь обрывается, и я каким-то чудом удерживаю свое сердце от того же. Потому что, как я получила эту роль, так я заполучу и этого парня.

Уже поздно, когда ребята возвращаются домой. Я слышу их приглушенные голоса в коридоре, и, когда Элиас заходит в свою комнату, у меня сжимается сердце и глаза наполняются слезами.

Внезапно вся уверенность, которую я обрела сегодня днем, улетучивается. Элиас направляется в ванную, и пока он там, я сжимаю в руках подушку, надеясь заснуть до его возвращения. Прежде чем я снова выпалю «я тебя люблю» и испугаю его.

Все, что мы делали, – все эти фальшивые отношения – было ради наших целей, и теперь, когда мы их достигнули, мы в секунде от того, чтобы развеяться, как пыль на подоконнике.

Дверь в ванную снова открывается, и я не могу вспомнить, умею ли я говорить. Даже в темноте я вижу, что на нем только боксеры.

Но вместо того, чтобы лечь на свою половину кровати, Элиас садится рядом со мной, прижавшись к моему телу. Матрас прогибается под его весом, но я не открываю глаз. Затем я чувствую, как он прижимается губами к моему лбу, запускает пальцы в мои волосы и успокаивающе водит большим пальцем вперед-назад.

– Сэйдж, – шепчет он. – У тебя бессонница, я знаю, что ты не спишь.

Мое лицо краснеет, и я радуюсь, что свет выключен. Я притворяюсь, что еще не до конца проснулась, когда открываю глаза.

– Я пыталась уснуть.

– Поэтому ты так тяжело дышала?

– Может, мне приснился очень хороший сон.

– Да? И кто в нем был?

– Тот же парень, который мне всегда снится. У него очень большие руки, и он проводит ими по всему моему… ай! – Элиас тычет пальцем мне в бок. – Ты только что ткнул меня?

Он усмехается. Его руки на моей талии вызывают ощущение покалывания.

– Зачем мечтать, если можно испытать это в реальности?

Мы погружаемся в молчание, которое я не могу не нарушить.

– А у меня есть право на реальность? – шепчу я.

Он отводит взгляд, но его руки все еще находятся в моих ладонях. Я не могу позволить ему уйти, не дав мне ответа, но у меня не хватает духу повторить этот вопрос.

– Ты сказала Шону, что получила роль?

Этот вопрос разрушает мою надежду. На этот раз, когда я пытаюсь без слов привлечь его внимание, у меня ничего не выходит.

– Да. Он хочет отпраздновать, когда наконец приедет в гости.

Элиас смотрит на наши руки.

– Значит, это все, да? Ты будешь занята репетициями, а потом гастролями с Театром Современного Балета?

От этих слов у меня в животе образуется глубокая дыра.

– Да, скоро начнутся репетиции, а после первого месяца у нас запланированы выступления в разных городах. Мне, наверное, придется снимать квартиру.

У него дергается мышца на челюсти.

– А ты? Я имею в виду, ты уже искала себе новое жилье?

– Еще нет.

Потому что это правда. Я не могу смотреть на эти убогие квартиры с одной спальней и представлять, что буду жить там одна. То, что я живу здесь с Элиасом и его друзьями, вскружило мне голову. Каким-то образом я сделала ужасное открытие: мне нравятся друзья, и я не могу вернуться к жизни в пустом доме.

– Но я видела несколько квартир, которые сдаются рядом с театром.

– Это хорошо.

Правда? Есть так много вещей, о которых я не могу больше молчать. Я сажусь на кровати и включаю прикроватную лампу.

– Что мы делаем, Элиас?

Он моргает, привыкая к свету, а затем его взгляд скользит по моему лицу.

– Что ты имеешь в виду?

Я смотрю в потолок, а затем снова перевожу взгляд на него.

– Я имею в виду, что мне нужно знать, что между нами. Потому что этому – нам – пришел конец, и я не вынесу, если не буду понимать, что реально, а что нет.

Проходит четыре секунды молчания. Я могу сказать точно, потому что считаю каждую из них.

– Ты хочешь знать, что реально, Сэйдж? – он говорит. – Реально то, что я сказал тебе в том гостиничном номере. Иногда я не могу смотреть на тебя, потому что мне это слишком нравится. И я не хочу стоять рядом с тобой и прикасаться к тебе, как будто ты моя, когда это никогда не будет правдой.

Ком в горле похож на колючую проволоку.

– Это временно. Ты уедешь, осуществишь свою мечту и станешь звездой, которой заслуживаешь быть. А я останусь здесь, потому что мы оба знаем, что это никогда не перерастет в нечто большее, чем то, о чем мы договорились.

– Но теперь все по-другому. Ты знаешь, что это так, – я сдерживаю эмоции, подступающие к горлу.

– Сэйдж, – мое имя срывается с его губ. – Я не позволю себе нуждаться в тебе больше, чем все остальные.

– Но я хочу, чтобы ты нуждался во мне, – говорю я.

Выражение лица Элиаса смягчается.

– Потому что это все, что ты умеешь. Ты так сильно заботишься обо всех остальных, что не осознаешь, что при этом истощаешь себя.

Его слова срывают искусственный пластырь с моего прошлого, как краску со старой стены.

– Я никогда не буду тем, кто сломит тебя или помешает получить то, чего ты заслуживаешь. Возможно, ты не видишь этого сейчас, но через несколько недель, месяцев или лет ты поймешь, и мне будет больно смотреть, как ты разочаровываешься. Я знаю, каково это, и не могу смотреть, как ты проходишь через это из-за меня.

Я ненавижу каждое его слово. Только потому, что они бьются о мою грудную клетку сильнее, чем мое сердце.

Когда его ладонь ласково касается моего лица, я отстраняюсь от этого сбивающего с толку чувства.

– Так вот в чем дело? Мы даже не попытаемся? – последнее слово распадается на две части. – Ты не против оставить все как есть?

Элиас тяжело вздыхает.

– Это несправедливо, Сэйдж. Мы оба установили эти правила.

– Мне плевать на правила! – восклицаю я.

Его брови приподнимаются от моей вспышки эмоций, и слова, кажется, застревают у него в горле.

– Потому что я сижу здесь и пытаюсь сказать, что люблю тебя.

Кажется, что каждый атом в воздухе оседает, и Элиас отстраняется, как будто я толкнула его. Когда наши взгляды встречаются, в моей груди словно бомба замедленного действия, и он замирает.

– Я люблю в тебя, Элиас. И почти уверена, что уже давно, – признаюсь я. – И что ты будешь с этим делать?

Глава 35

Элиас

– Мне нужно идти.

Эти слова сорвались с моих губ и заставили Сэйдж в шоке отпрянуть. И теперь мне хочется удариться головой о стену.

Она сказала, что любит меня, и я растерялся.

Внезапно я вспоминаю мудрые слова Сокета о том, что нужно сломать себя. Но его голос уже далеко, потому что я официально открыл для себя ад на земле. Можно было бы подумать, что, прожив столько лет в хоккейном доме, я уже давно стал его свидетелем. Но сейчас это просто пытка.

Когда я оставил Сэйдж в постели после того, как сказал эти слова, я не мог оставаться в квартире. Я поехал к Сокету. Он был более чем рад меня видеть, так что я переночевал у него на диване. Я спал ужасно, мне снились кошмары. Проснувшись в холодном поту, я надеялся ощутить успокаивающее прикосновение Сэйдж, но был один и жалел о каждом своем решении.

Выражение лица Сэйдж прошлой ночью не выходит у меня из головы. Попытки отвлечься от того хаоса, который я устроил, оказались бесполезными.

А теперь мне предстоит встретиться с журналистами.

– Говорят, за каждым великим мужчиной стоит еще более великая женщина. Как вы думаете, своим успехом в этом сезоне плей-офф вы обязаны одной очень популярной балерине?

Пока они задают свои вопросы, в моей груди нарастает чувство, похожее на смесь изжоги и страха смерти.

Я был слишком труслив, чтобы что-то сказать, потому что эмоции, которые она выражала, вытеснили все мои мысли. Причина, по которой я так долго был одинок, уже не кажется такой важной. Я понял, что моя решимость не позволять биологическому отцу вмешиваться в жизнь моей семьи заставляла меня страдать в одиночестве на протяжении многих лет. Я избегал новых отношений, чтобы не стать жертвой манипуляций, но с Сэйдж я никогда не чувствовал, что нарушаю свои правила.

Ее просьба дать ей шанс разбила мне сердце, потому что, как бы я ни был готов забыть о правилах и сказать «да», я не могу.

Ей не нужно, чтобы ее сердце разрывалось надвое из-за того, что я слишком жаден, чтобы отпустить ее. Я видел, как она ведет себя с Шоном, когда он в школе; она ругает себя за то, что пропустила его звонок после долгого дня репетиций и занятий. Это расстраивает ее несмотря на то, что он каждый раз говорит ей, что все в порядке. Это заставляет ее задуматься, хорошая ли она сестра.

Если бы она когда-нибудь усомнилась в себе, это уничтожило бы меня.

Я мог бы быть эгоистом, и, черт возьми, я хочу им быть. Но я никогда не смогу ничего у нее отнять. Я бы с радостью отдал ей всего себя, если бы мог быть уверен, что ей не будет больно от моего ухода. Но я знаю Сэйдж и знаю, что она отдает всю себя людям, которые ей дороги. Она будет изо всех сил стараться отдать себя целиком мне, хотя ей следует сосредоточиться на своей карьере – ради которой мы все это затеяли. И я не стану тем, кто заставит ее забыть о ней.

Я прочищаю горло.

– Ее преданность карьере вдохновила меня на то, чтобы больше думать о своей. Она – моя опора, и я в долгу перед ней не только за то, что она помогла мне стать лучше на льду.

– У всех нас, хоккейных фанатов, есть свои суеверия, поэтому болельщики хотят знать, присоединится ли она к ним на шестой игре, – спрашивает другой репортер.

Черт его знает. Возможно, я все испортил прошлой ночью. Она изливала мне душу, а я даже не смог что-то сказать.

– Уверен, она будет поддерживать команду, как и на всех предыдущих матчах.

Сомневаюсь, что она придет сегодня вечером. Я старался не думать об этом. Сейчас мне не стоит отвлекаться, но, когда в моей груди дыра размером с пулю, это невозможно.

Вопросы не меняются, но, когда в раздевалку заходит Эйден, репортеры тут же переключаются на него. Судя по его взгляду, он разговаривает с ними только ради меня.

Закончив обход прессы, он подходит ко мне.

– Пришел проведать меня? – бормочу я.

– Черт, нет, – Эйден выглядит расстроенным. – Я же просил тебя сказать мне, если тебе снова станет плохо. Но ты этого не сделал, и теперь посмотри на себя.

– Я чувствую себя прекрасно, – вру я.

– Да? То есть вчера вечером, когда ты уходил из квартиры, ты чувствовал себя прекрасно?

Я почесываю затылок.

– Ты можешь мне все рассказать, мужик. Я здесь, – настаивает он.

– Это из-за Сэйдж – я больше не могу притворяться, – я опускаю голову на руки. – Но у нас с ней нет шансов, и никогда не было.

– Ты любишь ее?

Я смотрю на него.

– Конечно, черт возьми, люблю.

– Тогда скажи ей об этом, – настаивает он. – Сэйдж смотрит на тебя так же, как ты на нее. Мне, как твоему соседу, от этого чертовски неловко, но как твой лучший друг я рад за тебя. Ты никогда не позволял себе быть с кем-то таким, как с ней, особенно после того, что произошло на чемпионате мира.

В моей груди словно застрял ржавый нож.

– Потому что, когда ты впускаешь людей в свою жизнь, ты показываешь им все свои уязвимые места. И ей мои видеть не нужно.

– Она тебе это сказала? – допытывается он. – Потому что я почти уверен, что ты и сам прекрасно это знаешь: она бы назвала тебя идиотом за то, что ты думаешь, будто она не хочет тебя всего. Что тебя на самом деле останавливает?

Я вздыхаю.

– Она уезжает. После того как она закончит здесь выступать, ей придется отправиться в турне с труппой, и ее не будет год или даже больше.

– Знаешь, раньше я думал, что из нас двоих ты умнее, – он язвительно вздыхает. – Мы выросли вместе, Эли, так что я знаю, как твой странный мозг заставляет тебя думать, что ты того не стоишь, но я говорю тебе, что это не так. И уверен, что, если бы у тебя хватило смелости спросить ее, она бы сказала то же самое.

– Я не хочу заставлять ее выбирать между мной и ее мечтой.

На этот раз он смеется.

– Кто сказал, что она должна выбирать? Отношения на расстоянии существуют не просто так. Я живое тому доказательство.

Саммер и Эйден составили удобный для них график. Они никогда еще не были так влюблены друг в друга, и даже когда она не приезжает, он счастлив, потому что они оба занимаются любимым делом и при этом остаются вместе.

– Она будет не просто в нескольких часах езды. Она будет на другом конце света на протяжении месяцев. Если этот год хоть как-то намекает на то, насколько насыщенным будет сезон, то я не смогу позволить себе роскошь видеться с ней, когда захочу.

Эйден резко встает.

– Когда ты понимаешь, что однажды проснешься и весь твой мир будет рядом с тобой, то несколько месяцев или лет – это ничто. Расстояние может стать испытанием для ваших отношений – и, поверь мне, так оно и есть, – но оно не определяет их результат. Это вам решать. Поэтому, учитывая, что ты влюблен в эту девушку, тебе, наверное, стоит признаться ей в своих чувствах, пока она не решила, что ты ничего к ней не чувствуешь.

Когда он уходит, в комнате становится душно. Я выбегаю через открытую дверь в коридор, вытираю лицо полотенцем и обдумываю слова Эйдена.

Я замечаю Маркуса Смита-Бомонта, который идет по коридору прямо ко мне. Он ничего не говорит, только кивает в сторону своего кабинета и исчезает внутри. Я иду за ним, вытирая пот, выступивший на лбу.

– Ты мне не нравишься, Элиас.

Да, очевидно.

– Вы поэтому меня сюда позвали? Чтобы сказать мне это?

Он садится на угол своего деревянного стола.

– Я не из тех, кто смешивает личное и профессиональное, но, когда моя племянница впервые за много лет просит меня впустить ее пожить, мне нужно понимать, что случилось.

Я отрываю взгляд от пола и смотрю на него.

– Она попросила вас об этом?

– Полагаю, все хуже, чем я думал, раз ты даже не в курсе.

Я громко вздыхаю. Маркус Смит-Бомонт – последний человек, которому я хочу признаться, что совершил какую-то глупость.

– Она открылась мне, а я растерялся. Я разочаровал ее. Не смог сказать то, что ей было нужно, потому что не знаю, достаточно ли я хорош для нее.

Маркус потирает переносицу, как будто я ему мешаю. Все идет так, как я и ожидал.

– Значит, из всего, что я тебе говорил, ты услышал только это? – он что-то бормочет себе под нос. – Я видел свою племянницу на разных этапах ее жизни, но никогда она не была такой, как с тобой.

Не знаю, облегчает ли это боль или, наоборот, усиливает ее.

– Сэйдж чувствует потребность в самовыражении. Я видел, как она вела себя с родителями и своим бывшим. Но когда она с тобой, она становится той Сэйдж, которую я знал до того, как у нее отняли детство, – он смотрит мне прямо в глаза. – Я не знаю тебя, Эли, хотя и думал, что знаю. Я смотрю на тебя по-новому из-за того, что в тебе пробудила Сэйдж. Ты впервые ведешь себя так, будто знаешь, что делаешь. И на льду, и за его пределами.

– Потому что с ней легко, – мой рот не понимает, что нужно замолчать, потому что я продолжаю. – Но я знаю, что она была бы намного счастливее, если бы я не был для нее обузой.

– Ты уверен? Потому что эта девушка заботится о тебе почти так же сильно, как обо мне с Шоном. Я не вижу причин тебе думать, что ты плохо к ней относишься, если только она тебе не безразлична.

– Конечно, она мне не безразлична. Она для меня важнее, чем хоккей, – я тут же заткнулся. Это же чертов генеральный менеджер, и сказать ему, что хоккей для меня не в приоритете, – возможно, самая глупая вещь, которую я сделал за весь сезон.

– Никогда и никому больше этого не говори, но я рад это слышать. Береги ее, Эли.

– Все не так. Она уезжает, а я остаюсь. Это… все должно было быть не так.

– Планы меняются, когда ты меньше всего этого ожидаешь, – он наконец жестом приглашает меня сесть, и я сажусь. – Несколько лет назад я думал, что у меня есть прекрасная невеста, дом и карьера, о которой мечтает каждый, но потом этим детям понадобился я. Я взял паузу в работе, а женщина, которая, как я думал, станет моей женой, сказала о тех детях такое, чего я никогда не смогу ей простить. Не все идет по плану, но пока со мной люди, которых я люблю, мне все равно на остальное.

– Вы пожертвовали всем ради них?

– Я ничем не жертвовал, ведь я знал, что получу нечто гораздо более ценное. Я лишь убедился, что они знают, что для меня они на первом месте, даже если они решат пойти другим путем, – он постукивает пальцами по столу. – Так что я не буду вмешиваться, потому что вам двоим нужно кое-что выяснить. Но если ты причинишь ей боль, Эли, я найду способ причинить тебе гораздо сильную боль. И если в процессе ты причинишь боль себе – что ж, и в этом случае я с тобой церемониться не буду.

Груз решения давит на мои плечи, как мешок с камнями.

И теперь, когда вот-вот начнется самая важная игра в моей карьере, я не могу перестать думать обо всем, что должен был сказать Сэйдж.