Текст книги "Самая настоящая Золушка (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

Глава пятнадцатая:
Кирилл

Прошедшая ночь – самая ужасная в моей жизни.

Я брожу по пустому холодному дому, словно привидение, иногда забиваясь в угол, где до кровавых ошметков сбиваю костяшки. Просто переставляю ноги: на кухню, в зимний сад, в столовую, в кабинет, библиотеку и спальню. Мечусь, словно молекула: без точной траектории и в полном хаосе своих обычно абсолютно упорядоченных мыслей.

В конце концов выхожу на улицу: ночью просто зверский холод, но мне так жарко, что содрал бы и кожу.

Катина туфля до сих пор в моей руке – ношусь с ней, словно Гарри Поттер с золотым яйцом, не имея ни малейшего представления, как вскрыть эту загадку. Зачем она их надела? Зачем именно эти туфли? У нее целая отдельная гардеробная для обуви и чего там только нет: сшитые на заказ модели, что-то из лимитированных серий, обувь от известных обувных домов.

Я усаживаюсь на крыльцо, достаю сигареты.

Мне нельзя курить, но сейчас абсолютно плевать на все запреты.

Сигарета не спасет, но пока я буду убивать легкие методичными затяжками, мой внутренний маятник должен прийти в норму. Насколько это вообще возможно, с учетом того, что без жены мой дом… это просто мертвые стены.

Даже прекрасно понимая, что это просто попытка подстроить ситуацию в одну из своих любимых математических формул, я все равно цепляюсь за глупую сказку. Принц нашел Золушку по хрустальной туфельке. Объехал полцарства, пока не нашел ту самую миниатюрную ногу.

У Кати тридцать пятый размер обуви, и она более чем подходит на роль героини моей поганой сказки. Но может быть…

Я с трудом дожидаюсь утра, но в больницу попадаю только во второй половине дня: в большом бизнесе некоторые вещи просто нельзя пускать на самотек. Особенно те, где крутятся большие деньги и возможности, потому что как раз там уязвимее всего.

Это глупо: мне тридцать четыре, я родился с нарушением функции головного мозга, но даже с таким диагнозом глупо верить, что как только туфля окажется на ноге своей хозяйки – все встанет на свои места.

Ни хрена не встанет.

У нас… так много всего намешано на лжи и недосказанности, что трусливая часть меня радуется этой ее забывчивости. Это ведь шанс для нас. Шанс все начать сначала.

«И выйти чистеньким из воды», – гаденько хихикает Злобная тварь внутри.

В одном Морозов все-таки прав – я в самом деле чудовище.

Но моя Золушка любила это Чудовище. Даже когда оно делало ей больно.

Возле больницы я сразу замечаю на парковке знакомую «Тойоту» и мысленно перебираю карточки-подсказки, чтобы хоть в этот раз не выйти из себя.

Но все становится гораздо хуже, когда я бегом поднимаюсь на крыльцо и чуть не врезаюсь в стоящую передо мной фигуру.

Тот случай, когда я польстил Морозову, назвав его единственным человеком, который способен вывести меня за границы собственного непонимания человеческой натуры.

Руслан Ерохин, младший брат мачехи моей Кати, еще один урод на семейном древе суки Татьяны.

С букетом, воздушными шарами и чем-то похожим на мягкую игрушку.

В моем сломанном компьютере нет алгоритма на случай острого желания убийства человека. Я до сих пор не понимаю природу этой потребности и почему она возникает каждый раз, когда этот пидор появляется рядом с Катей. В голове моментально возникает картинка того вечера, когда он протянул к ней руки.

В жопу все.

– Ростов, ну надо же…

Эта мразь пытается улыбнуться, но мой кулак, с треском влетающий ему в нос, портит все планы.

– Блядь, ты ебанутй?! – орет Руслан, но я снова вваливаю ему от всей души.

Беру за воротник, сдавливаю, пока он не начинает синеть и хрипеть, и молча стаскиваю вниз, наплевав на ошарашенные взгляды врачей и пациентов. Кто-то наверняка уже снимает эту «сенсацию» на телефон, но сейчас мне все равно.

Я абсолютно неадекватен.

Я понимаю это.

Мой процессор не выдержал обработки информации и перегрузил систему, забыв врубить автопилот.

– Ростов… – хрипит Ерохин, пока я не швыряю его прямо на дорогу, чуть не под колеса пролетающей мимо легковушки.

– Увижу тебя еще раз – убью.

– Ты же действительно псих, ты совсем кукушкой поехал! – огрызается щенок, каким-то образом умудряясь не попадать под машины. Перебирается на другую сторону улицы и уже оттуда, как настоящий храбрец: – Я заберу ее себе! Потому что мы любим друг друга! И ты, псих конченный, это знаешь!

Я мотаю головой, стараясь выбросить оттуда желание забрать свои слова назад и выпотрошить Ерохина прямо сейчас.

Я ничего не знаю.

Не хочу знать.

И не хочу вспоминать то, что не хочу знать.

Нам с Катей нужен чистый лист.

Только на этаже, у двери ее палаты, до меня доходит, что я пришел даже без цветов. Что все те мелочи, которым мы пытались научить друг друга, чтобы нам было легче существовать под одной крышей, снова начинают вылетать из головы.

Катя любит цветы.

Я не понимаю, почему женщинам нравятся выращенные на убой растения, которые линчуют, а потом красиво упаковывают уже полумертвые, но Катя любит цветы и всегда радуется, когда приношу охапки маленьких роз.

Ее не было рядом три дня, я был далеко от дома и мне казалось, что весь мой новый мир, по кирпичу отстроенный за прошедший год, шатается от десятибалльного землетрясения. Но ночь без нее в кровати – это гораздо хуже.

Меня утаскивает обратно.

В ту жизнь, где я совсем ничего не знал о самом себе.

Но возвращаться за цветами уже поздно, тем более, что прямо сейчас мне нужно ее увидеть: понять, что с ней все в порядке, что она там, в палате, а не исчезла в неизвестном направлении.

Открываю дверь, но ладонь на пару секунд словно приклеивается к ручке. На костяшках остались ссадины от моего ночного безумства и припухлость от ударов по Ерохину. Я быстро вхожу и первым делом прячу обе руки в карманы брюк.

Катя лежит на кровати, и облегчение сдавливает горло. На телевизоре какое-то старье: она их любит, пересматривает, хоть знает наизусть.

– Привет, – скупо говорю я, вытаптывая пол прямо на пороге. – Как ты себя чувствуешь?

Я знаю, что с ней все хорошо: я все время на связи с ее лечащим врачом, и уже в курсе, что удар головой не выльется ни во что тяжелое. Нет никаких нарушений функций работы мозга и уже завтра я смогу забрать свою Золушку домой.

Но у Кати другая проблема. Если бы я сам не был человеком «с браком», мне было бы куда тяжелее поверить в то, что кто-то абсолютно здоровый может вот так, по доброй воле, вычеркнуть из своей памяти целый год жизни. Но я верю, что в жизни случается и гораздо более грустное дерьмо.

– Александр Викторович вышел минуту назад, – вместо приветствия отвечает Катя и нервно перебирает простыню. – Вы не столкнулись?

К счастью, нет, но говорить этого вслух я не буду.

Похоже, здесь сегодня побывало все «счастливое семейство». Хорошо, что одному его члену я хорошенько врезал. Как минимум неделю он вряд ли высунет из конуры свой расквашенный нос.

– Нет, не столкнулись.

Прохожу дальше, оценивая взглядом самое оптимальное место, куда можно сесть. Катя паникует и начинает комкать несчастное одеяло еще сильнее, когда я присматриваюсь сперва к краю кровати, потом – к подвинутому к ней стулу.

Она сказал, что ей неприятны мои прикосновения.

И даже не осознает, каким явным становится ее облегчение, стоит мне сесть в кресло у дальней стены.

– Завтра днем я заберу тебя домой, доктор считает, что эту ночь тебе лучше провести здесь.

– Я подумала… что может быть…

Она прячет взгляд, поправляет волосы и пару раз морщит спинку носа.

Нервничает. Очень сильно нервничает. Кое-чему она научила меня сама, показала, что может означать ее лицо, когда она делает то или это, но многое, гораздо более многое, я научился читать сам.

– Может мне действительно пожить у Александра Викторовича? – наконец, договаривает до конца.

– Нет, – без паузы отвечаю я.

– Почему? – Катя снова морщит нос. – Он сказал, что в кругу семьи…

– Нет, – прерываю, уверен, длинный перечень причин, почему там ей будет хорошо, комфортно и гораздо лучше, чем с таким монстром, как я. – Ты даже отцом его назвать не можешь, Катя. А вся его семья – чужие тебе люди.

Она согласно кивает, но я снова без труда угадываю недоверие на ее лице.

Что ей сказал Морозов? То же, что и мне, когда ввалился в дом и увидел Катю на полу?

– Он считает, что это я тебя столкнул. – Мне не нужно спрашивать – я знаю.

Катя молчит, но это даже лучше, чем если бы она сказала «да». Более очевидно.

– Мы прожили вместе целый год, и за это время ты никогда не уходила из дома. Если у Морозова есть доказательства обратному, я буду очень удивлен.

Зато у меня достаточно доказательств «крепкой любви» Татьяны и двух ее мелких гадюк, но я не Морозов и не буду расшатывать хрупкое душевное равновесие моей Золушки. Есть вещи, которые нужно отставить в прошлом, раз уж судьба дала нам еще один шанс.

– Последнее, что я помню – твое… предложение. – Катя садиться на кровати, поджимает под себя ноги и на этот раз смотрит на меня во все глаза. Боль от нашего соединенного взгляда приятно будоражит мое почти мертвое тело. Я словно оживаю, наполняясь тем, что знакомо и привычно. – Шел дождь, ты выбежал на улицу, и я… Что я тебе сказала, Кирилл?

Впервые в жизни я рад, что иногда могу просто «отключать» свое лицо, как монитор – и все картинки моих мыслей перестают отражаться на моем личном экране.

Мне придется сказать ей.

И пойти на сделку с совестью.

– Ты сказала: «Да», – отвечаю я – и глаза моей Золушки вспыхивают счастьем.

Я попаду в ад за это, но прежде проживу счастливую – насколько это возможно – жизнь.

Глава шестнадцатая:
Кирилл

Год назад

В тот момент, когда я за минуту промокаю под дождем, а Катя стоит рядом и спрашивает, все ли со мной в порядке, я осознаю, что на долго меня не хватит. Что я уже работаю на пределе возможностей: мои внутренние поршни вот-вот остановятся, и наружу полезет вся очевидность моей болезни. И тогда все очень усложнится.

Простой план «женись на дурочке, перепиши на нее геморрой и не сходи с ума» полетит в тартарары.

Придется ускориться.

Она меня любит, она меня боготворит, словно я какой-то модный красавчик-певец. И я воспользуюсь этим без зазрения совести. В мире, где таким, как я, приходится каждый день бороться за свое место под солнцем, никто не станет разбрасываться подарками судьбы.

– Что? – переспрашивает Катя, когда я делаю ей предложение.

Во что я вляпываюсь? Может быть, Лиза права – и я не должен обманывать бедную влюбленную дурочку? Использовать людей, как картинки с подсказками – что бы на это сказала мать? Я не знаю, а вот отец явно был бы доволен: маленький урод-сын, наконец, пошел по его стопам, начал делать грязные вещи, не побоялся испачкать руки.

Замарашка закрывает глаза и ее медленно, словно она забыла, как удерживать равновесие, клонит в сторону. Если не протяну руку – она упадет.

Но я не хочу притрагиваться к ней.

Во мне до сих пор слишком много хаоса, лицевые мышцы горят от непонятного напряжения. Мне достаточно последнего пинка, чтобы случился приступ.

Если кто-то увидит меня в таком состоянии, все странности Кирилла Ростова перестанут быть «эксцентричностью миллионера».

Но замарашка продолжает падать.

– Кто-нибудь… – бормочу я, глотая ледяной дождь с губ, – помогите. Девушке плохо.

Но мир словно вымер.

Я успеваю пододвинуться за секунду до того, как девчонка упадет: беру ее за руки и тяну на себя, просто чтобы вернуть в вертикальное положение, но каким-то образом ее руки оказываются у меня на щеках.

У нее слишком теплые руки.

Она прожжет меня насквозь.

И взгляд глаза в глаза.

Почему она просто не может отодвинуться? Почему просто не исчезнет?!

– Нет, Кирилл, – с какой-то потерянной улыбкой отвечает замарашка. – Нет.

Целует меня в щеку и просто убегает.

Первые несколько минут я испытываю острое, как инсулиновая игла, облегчение. Хочется забраться внутрь себя и утопиться в ощущении комфорта: я один, и плевать на дождь и холод, и даже легкая боль в исколотой спине звучит приятным дополнением моему внутреннему близкому к оргазму состоянию.

Я на автомате возвращаюсь в салон, натягиваю одежду, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не застревать в попытках разгадать эмоции на лицах работников. Плевать, что обо мне подумают.

– Через десять дней, – кричит мне вслед мастер. Останавливаюсь, немного поворачиваю голову, даю понять, что прислушиваюсь и жду пояснений. – Второй сеанс.

– А раньше?

Только сейчас до меня доходит, что весь мой «бесящий план» уже не имеет значения, потому что замарашка сказала «нет». Потому что она, даже влюбленная по уши, отказалась выйти за меня замуж. Почему?

В моей голове снова сбой. Когда женщина влюблена в мужчину – разве она не хочет быть рядом? Когда он явно готов дать ей все, даже назвать ее именем метеорит – разве, она не должна прыгать от счастья? Я могу облегчить ее жизнь, могу сделать так, чтобы она превратилась в сказку. Она должна была согласиться.

Потому что у меня просто нет других вариантов.

И нет времени искать еще одну дурочку.

– Куда едем, Кирилл Владимирович? – интересуется водитель.

Рассеянно провожу ладонью по лицу, смотрю на скомканный листок в руке: кажется, там что-то об уходе за татуировкой. Все это я прочел и швырнул в глубину памяти. Когда будет нужно – достану. Так уж устроена моя голова.

Я называю адрес замарашки.

Я должен сделать то, что должен.

«Ты обязан быть нормальным, даже если родился без одной хромосомы. Ты – мой актив, мое капиталовложение, не заставляй меня жалеть, что не скинул тебя на обвале цен».

Голос отца всегда «вовремя».

Кто-то должен заботится о Лизе и ее детях. Даже если этот «кто-то» – монстр вроде меня.

Я поднимаюсь по ступеням знакомого старого подъезда, мысленно пытаюсь сосчитать до десяти, но застреваю на тройке уже который раз подряд. Нужно взять себя в руки и сделать то, что должен. Потом я просто сдохну для всего мира на несколько дней, но, если все получится – это уже не будет иметь никакого значения.

Нет, не если.

Когда все получится.

В двадцать один год я впервые понял, что нравлюсь женщинам. У нас было семейное торжество, на которое меня, словно семейную реликвию, выписали из-за заграницы, где я учился в престижном колледже и мог спокойно проходить коррекцию поведения в клинике под присмотром специалистов и не боясь раскрытия анонимности. На празднике была целая стая дочек партнеров моего отца, а Лиза все время издевалась, что это совсем как в сказке про Золушку, и мне устроили «парад невест». Когда одна из них подошла ко мне и приложила уединиться, чтобы поболтать в спокойной обстановке, я сказал, что, судя по внешним признакам, она вряд ли заинтересует меня как собеседник. Позже, когда мать прикладывала лед к моей отбитой пощечиной щеке, я узнал, что это был флирт. И что на меня смотрят не как на чудака, а как на симпатичного молодого мужчину.

С тех пор я учился понимать женские взгляды. Насколько это вообще было возможно.

Замарашка желала меня: не как золотой билет в обеспеченное будущее, а как все те женщины, которые писали на салфетках записки с номерами телефонов.

И если мне не взять ее предложением красивой жизни, я просто сгублю ее собой.

Около знакомой двери – большая лужа. Замарашка долго стояла здесь, прежде чем зайти внутрь. Почему? У нее дрожали руки, и она не могла попасть ключом в замочную скважину? Из всех вариантов этот мне нравится больше всего. Нажимаю на кнопку звонка трижды с короткими промежутками.

Раз. Два. Три.

Шаги, всхлип, невнятный шепот.

– Кир…

Если я не сделаю это сейчас, то потом просто не смогу.

Наверное, с такими же мыслями герои старых фильмов бросались на амбарзуру пулемета или заносили меч, зная, что получат десяток стрел в живот до того, как смогут опустить руку. Это как выстрел себе в голову: умираешь за секунду до того, как нажмешь на спусковой крючок.

Я обхватываю ее щеки ладонями, притягиваю лицо к себе, наплевав, что замарашка ниже и отчаянно скребет пальцами по моим рукам. Я слышу, как под ее ногтями остается тонкий слой моей кожи, но прямо сейчас это уже не имеет значения.

Мне нужно ее поцеловать. Давай, Кирилл, ты сможешь. Ты же, блядь, ценный актив!

Ее рот теплый и тугой и пахнет сладкой жевательной резинкой. И маленький язык прячется во влажной глубине за ровным острым краем зубов. Тяну его на себя, выманиваю губами, обхватываю, словно пастилу и жестко посасываю. Нежно просто не получается, я слишком напряжен, во мне слишком много боли и отчаяния. Хорошо, что замарашка закрыла глаза и не видит мою агонию. Я умираю. Абсолютно точно – подыхаю от того, что нормальным людям дарит удовольствие.

– Кирилл… – На моих запястьях браслеты из ее пальцев. Я вижу, как кожа обугливается до самой кости, но, к счастью, весь этот кошмар происходит только в моей голове. – Что ты…

– Да, Кирилл, – говорю прямо в ее удивленно приоткрытый рот. – Предыдущий ответ был неправильный. Я его не принял.

– Но так нельзя, – возражает она, и я снова усмиряю ее поцелуем.

В легких уже нет воздуха, они так стремительно уменьшаются в объемах, что я с жадностью глотаю каждый вздох замарашки.

Давай, девчонка, дай мне себя. Положи на блюдо, как голову Иона Крестителя.

– Я не могу… – плачет она. – Ты меня не любишь.

Проклятое число три.

Оно преследует меня даже сейчас, когда я в третий раз запечатываю ее несущий всякие глупости рот. И в какой-то момент не сдерживаюсь, даю своей агрессии выбраться наружу: прикусываю ее нижнюю губу до крови, до ее болезненного вскрика.

Но мне неожиданно становится легче.

По крайней мере сейчас у нас есть что-то общее – нам обоим знаком вкус металла на языке.

– Да, Кир. – Я прижигаю взглядом ее губы. Сейчас красные, как переспевшие вишни, с двумя капельками крови. Именно такая она кажется очень знакомой и близкой. Я не могу понять ее снаружи, но внутри у нее та же кровь, что и у меня. – Ты говоришь мне «да». Сейчас.

Замарашка шепчет «да, да, да, всегда да…» пока я, подыхая внутри, слизываю кровь с ее губ.

Все это плохо кончится.

Глава семнадцатая:
Катя

Наше время

Я верю ему. Не знаю почему, но какая-то часть меня в эту минуту смотрит на крепкий затылок Кирилла и уверенно говорит: «Этот человек не делал тебе больно, никогда, и не смог бы соврать».

Не знаю, говорят ли это отголоски пока забытых воспоминаний или вездесущая интуиция, которая никогда меня не подводила, но я испытываю странное облегчение. Тот человек… Отец… Сказал, что это Кирилл столкнул меня с лестницы, но я не верю. Только не Кирилл. Он не такой. Даже если в очень многом странный и непредсказуемый, и японскую головоломку разгадать проще, чем его настроение, Кирилл бы никогда не сделал мне больно.

Я бы не вышла замуж за человека, которому не смогла бы доверить свои ночные кошмары.

Но… Почему я упала? Просто несчастный случай?

«Да, конечно, дурочка, это был просто несчастный случай. В темноте никого нет, никто не охотится за тобой по ночам, а если бы и охотился…»

Я вижу, что мой Принц немного поворачивает голову, и задерживаю дыхание, любуясь его острым профилем и совсем не идеальными чертами лица. Он – единственный мужчина, которого я люблю. И это чувство похоже на одержимость. Разве можно любить воздух только за то, что он внутри меня – и маленькие его частички носятся по венам в обнимку с красными кровяными тельцами? Как любить солнце за то, что оно встает на востоке?

Дверь в палату открывается: Кирилл быстро поднимается и становится рядом с моей кроватью.

– О, вы оба здесь, – улыбается мой лечащий врач. – Очень хорошо.

– Я могу забрать жену уже сегодня? – интересуется Кирилл. Я знаю, что вот эти сухие ноты – интерес, хоть простому человеку показалось бы, что он вообще ничего не чувствует.

Откуда-то мне тоже все это известно.

– Нет, Катерине лучше провести ночь в больницу. Но у меня хорошие новости. Поздравляю, – у доктора абсолютно широкая, словно у клоуна, улыбка, – у вас будет ребенок.

У меня странные противоречивые чувства внутри: с одной стороны, я понимаю, что должна радоваться этой новости, ведь, несмотря на вычеркнутый из памяти весь прошлый год, я замужем за мужчиной своей мечты. Поэтому ребенок, даже в мои годы – это наше одно на двоих счастье.

Но я не знаю, долгожданное ли оно, запланированное или спонтанное. Я не знаю, знала ли я об этой беременности, а если знала – почему ничего не сказала Кириллу? Ведь, глядя на его лицо, мне кажется, что даже я, напрочь забыв весь наш брак, не выглядела такой ошарашенной, как он.

– Срок? – уточняет Кирилл, а я непроизвольно подтягиваю одело к груди, таким опасным вдруг звучит его голос, хоть не поднялся ни на октаву.

– Примерно пять-шесть недель, нужно сделать УЗИ для более точного результата, а заодно проверить, как протекает беременность и не повлияло ли падение на состояние плода.

– Доктор, это абсолютно точно? – продолжает допрос Кирилл и на три шага отступает от моей постели. – Есть какая-то вероятность, что ваши тесты ошибаются?

Абрамов озадаченно морщится и, чтобы вытянуть паузу, начинает очень педантично поправлять очки. Пока, наконец, Кирилл не повторяет вопрос, теперь уже откровенно грубо и жестко. Как будто… как будто он хочет, чтобы у него появился повод избавиться от беременности не медицинским способом.

– Боюсь, что анализы крови намного более точны, чем обычные домашние тесты. – Я чувствую, что доктор нарочно выбирает самую обтекаемую формулировку. – Но всегда существует некоторая вероятность ошибки или, например, внематочной беременности. Поэтому, если Катерина хорошо себя чувствует, я бы предложил прямо сейчас отправиться на ультразвук и одним махом избавиться от всех сомнений.

Они оба смотрят на меня: доктор с виноватым видом, как будто только сейчас начинает понимать, что наговорил лишнего, а Кирилл с холодным, как могильная плита, бездушным лицом.

Мороз ползет по коже от этого взгляда, но я до последнего не отвожу взгляд.

И в голове, словно заевшая пластинка, мелькает только одна мысль: «А что, если Морозов был прав – и муж действительно столкнул меня с лестницы, потому что… узнал о ребенке не сегодня, а еще вчера?»

– Она пойдет на УЗИ, Абрамов, – за меня хлестко расписывается Кирилл и, несмотря на мои протесты, сдергивает покрывало прямо на пол. – Или я ее отнесу.

– У нас есть кресла-каталки, так будет…

Доктор не успевает закончить, потому что Кирилл действительно берет меня на руки: легко, хоть он кажется довольно худощавым для своего роста.

– Хорошо, конечно, – торопливо отступая к двери, перебирает слова доктор, – так действительно будет быстрее.

Мы идем по коридору – и с каждым шагом я все больше понимаю, что какие бы ужасы не говорил вчера Морозов, он может быть прав. Я видела Кирилла таким абсолютно «глухим» лишь раз – в тот день, когда он сунул мне деньги за хлопоты с детьми. Для меня теперешней это было всего несколько дней назад, но даже сейчас мне кажется, что я не должна была брать подачку.

В кабинете УЗИ я лежу на кушетке, боясь пошевелиться, и послушно исполняю все советы молодой симпатичной женщины: не бояться и не пищать, если проводящий гель будет немного прохладным. Мне все равно, даже если бы она приложила к животу кусок льда. Кирилл подпирает плечом стену, но это не расслабленная поза хозяина жизни и не усталость.

Он натянут как струна.

Он в бешенстве.

Доктор очень долго водит прибором по моему животу, как будто хочет рассмотреть, какими у младенца будут зубы и на кого он будет похож. И с каждой секундой тревога откусывает от меня кусок за куском.

– С плодом все в порядке, – наконец, сообщает она и тепло мне улыбается. – Нет никаких нарушений или патологий, по крайней мере тех, которые можно выявить на вашем сроке. Размер соответствует шести неделям.

Я поворачиваю голову в сторону Кирилла, ищу его поддержку, хоть на самом деле надеюсь увидеть улыбку и радость или хоть что-нибудь, что вытравит из моей головы голос сомнения.

Но вижу только спину мужа и втягиваю голову в плечи, оглушенная резким хлопком закрывшейся за ним двери.