Текст книги "Самая настоящая Золушка (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

Глава сорок вторая:
Кирилл

Уже ночью, когда Катя засыпает после успокоительного чая, который по особому рецепту готовит моя домработница, а на часах уже около полуночи, я набираю номер Витковской. Она отвечает сразу, как будто все это время просидела с телефоном в руке и знала, что я позвоню даже посреди ночи.

Конечно, сука знала.

Потому что держит меня за яйца, хоть и делает это очень неумело.

Если бы я был таким, как мой отец, то давно решил эту проблему вполне известным способом, но я никогда не хотел быть похожим на этого человека, и в некоторой степени только благодаря моей детской обиде журналистка с длинным носом до сих пор жива. Никак не из моего страха быть разоблаченным или человеколюбия.

– Неделя давно прошла! – вместо ответа истерично верещит в трубку Витковская и я, морщась, отодвигаю телефон от уха на расстояние вытянутой руки. – Ты понимаешь, что мое терпение уже давно иссякло? Я начинаю думать, что ты не хочешь решать проблему мирным путем!

Она так орет, что слышно, наверное, даже за дверью.

Интересно, почему меня, эмоционального импотента, считают уродом и дегенератом, а тупую бабу, орущую на меня так, словно я ее законный муж – нормальной?

– Рот закрой, – говорю спокойно, когда в ее бессвязном потоке, который даже не пытаюсь понять, образовывается пауза. – Еще раз скажешь что-то громко или мне покажется, что это громко – я перестану играть в хорошего мужика.

– В хорошего мужика, который не хочет в тюрьму за финансовые махинации? – язвит она.

– Ты записываешь? – Глупый вопрос, конечно она записывает. Но я хочу, чтобы и она понимала – все ее фокусы и уловки я просчитал на ход вперед. Жаль, что не больше, но теперь я обязательно подумаю над этим вплотную. – Я просил мне не названивать.

– Ты знаешь, что моя информация может стоить тебе не только состояния, но и свободы.

– У тебя всегда есть «какая-то информация». – Тянусь за сигаретой, закуриваю, хоть обычно стараюсь не делать этого в доме. Но уже похуй, каким-то образом суке Витковской удалось задеть меня за живое. – Надеюсь, что-то новое? Я просил подавать к завтраку суточных младенцев?

Она издает громкий театральный вдох.

– Слушай, Ростов, на твоем месте я бы не добавляла проблем к тем, которые уже есть.

– На твоем месте я бы забыл этот номер. – Дым приятно плещется в легких, успокаивает и беззубым ртом нашептывает, что пора бы прекращать носиться с детскими обидами и начать решать проблемы пропорционально их важности.

Я должен защитить Катю от всей этой грязи.

И от правды, которая ее убьет.

А вместе с ней камнем на дно пойду и я, только добровольно и осознанно.

Хоть только сейчас мне вдруг по-настоящему стало хотеться жить.

– Я не буду с тобой разговаривать по телефону. – Я выпускаю струйку дыма прямо в динамик, представляя, что это – нос поганой журналистки. Я бы с удовольствием срезал с него кончик, а потом нашинковал весь, пласт за пластом, пока лицо Витковской не превратиться в безносую маску.

– А я больше не буду звонить! – снова орет она, и на этот раз я спокойно кладу трубку.

Все-таки пора сделать то, что «пора» было уже после первой попытки шантажа. Всего один звонок, но на этот случай у меня спрятан другой номер телефона, который я использую только в самых крайних случаях. Точнее, использовал всего пару раз и постоянно испытывал противное чувство вины, как будто где-то рядом вдруг появлялся труп моего отца и с ухмылкой говорил, что я все равно стал таким, как он. Вернее, плохой и бракованной версией его.

На всякий случай выхожу из дома, чтобы наглухо исключить возможность быть услышанным. После Катиного приступа паники и ее рассказа о выходке Малахова вряд ли она обрадуется, что я до сих пор поддерживаю связь с этим человеком.

Просто моя маленькая Золушка слишком невинная и чистая душа, чтобы понять, почему в жизни каждого Ростова должен быть свой Малахов.

Он видит мой номер, сбрасывает и перезванивает сам, как обычно.

– Нужно встретиться и поговорить, – говорю коротко и без лишних любезностей. Хорошо, что в моей жизни есть хотя бы дин человек, перед которым можно не корчить эмоциональное существо, но плохо, что этот человек – он. – Через два часа.

– Буду ждать вас в сквере, – так же официально отвечает он, называет перекресток на самом отшибе города и кладет трубку, не прощаясь.

И очень вовремя, потому что через минуту на крыльце появляется Катя с раскрытым зонтом, бежит ко мне и, встав на цыпочки, словно Пятачок из детского мультика, пытается прикрыть меня от дождя. Надо же, я и не заметил, что моросит.

– Катя, сама намокнешь же. – Притягиваю ее к себе слишком сильно, не рассчитав, какая она маленькая и сейчас особенно беспомощная. Забираю у нее зонт и пытаюсь представить, какой была бы жизнь, если бы Лиза тогда не зашла в тот книжный, не забыла так сумочку и Катя не выбежала следом.

– Давай планировать детскую? – предлагает она и доверчиво заглядывает мне в глаза, совсем как котенок, который думает, что перед его носом не захлопнут дверь. – Это не мужское занятие, но мы могли бы… сделать что-то вдвоем. Как раньше. – Катя тушуется, поправляет волосы и с улыбкой добавляет: – Наверное, как раньше.

– Мне нужно уехать на несколько часов, – стараясь изобразить положенное раскаяние, отказываю я. Мне совсем не хочется оставлять ее одну, но Витковская стала слишком большой проблемой, чтобы и дальше делать вид, будто ее нет. – А завтра до обеда буду дома. Можно попробовать.

Катя расстроена, но перспектива переноса – лучше, чем отказ. Она забыла об этом, но в прошлом я слишком часто отказывал ей. Хотя бы теперь нужно перестать делать те же ошибки.

Глава сорок третья:
Катя

– Мне нравится бежевый, – я выбираю один из картонных стикеров на большом круглом развороте, который принесла дизайнер по оформлению. – Подойдет и мальчику, и девочке.

Кирилл сидит рядом и рассеянно кивает, очень плохо делая вид, что ему не все равно.

Сегодня заседание совета директоров, на котором будет решаться вопрос о его временном отстранении от управления холдингом и, скорее всего, вопрос решится не в пользу моего мужа. Он понимает это, но ничего не может сделать, потому что скандал с высказыванием Лизы за прошедшую неделю не утих, а разгорелся с новой силой. Она дала еще одно интервью, в котором рассказала, как маниакально он относился к людям, с которыми жил под одной крышей, и как разрушил ее собственный брак.

Я не помню всех правил жизни высшего общества, но точно знаю, что никто не хочет ввязываться в скандалы. И никто не хочет вести дела с человеком, которого уже заклеймили «недееспособным» со всех федеральных каналов. Особенно рьяно старается тот, который, как я знаю, принадлежит бывшему мужу Лизы, который Кирилл в свое время подарил ему, чтобы бездельник мог заниматься хоть чем-то и содержать семью.

– Я немного устала, – говорю, прикладывая ладонь ко лбу, и дизайнер быстро сворачивает свои образцы.

– Я пришлю вам эскизы, как только они будут готовы.

Профессионала видно издалека: она точно знает, что иногда уйти нужно быстрее, чем собраться по армейской команде «Подъем!» И как только в гостиной остаемся мы вдвоем, Кирилл устало откидывает голову на спинку дивана.

– Если сейчас это все не вовремя… – Я знаю, что не вовремя, но, когда затевала все это, была уверена, что совместное планирование в самом деле нас сблизит, и я смогу вспомнить те дни, когда мы были счастливы.

– Все хорошо, – Кирилл натянуто улыбается, бросает взгляд на часы и, едва коснувшись губами моей щеки, уходит наверх.

Когда он уезжает, я набираю номер Лизы, надеясь, что она ответит.

Это чистой воды безумие, но я не могу сидеть сложа руки, пока моего мужа разрывают на части за грехи, которых он не совершал. Она не берет трубку, а через полчаса перезванивает сама, начиная разговор с холодного:

– Ты все вспомнила? Решила поболтать по душам?

– Добрый день, Лиза, – здороваюсь я. Акт успокоения и секундная передышка перед тем, как я добровольно и по собственной инициативе ввяжусь в то, чего сама до конца не понимаю. – Мы могли бы увидеться? Сегодня? Лучше в ближайшие пару часов.

На заднем фоне хорошо слышны крики ее мальчишек, и перед моими глазами встает картина, где близнецы вместе со мной наряжают новогоднюю елку, пока Лиза напивается у себя в комнате после очередной неудачной попытки примирения с мужем. Кирилл не знал об этом, но знала я, потому что прикрывала ее и сидела с детьми, пока она украдкой с ним встречалась.

Я так поражена этим воскресшим обрывком памяти, что не сразу вникаю в слова на том конце связи. Лиза несет какой-то бред о том, что ей не о чем со мной говорить, что она понимает, что мы с Кириллом спелись и придумали какой-то план. Она говорит еще что-то, но вдруг резко замолкает, когда я неожиданно для себя самой очень покойно и даже с улыбкой говорю:

– Я знаю, кто отец твоих мальчиков. И если ты скажешь еще хоть слово, я с удовольствием поделюсь этой правдой с твоим мужем. У вас, наверное, все наладилось, раз ты делаешь рейтинг его каналу своими эксклюзивными интервью.

Тишина в трубке мне очень приятна. Я испытываю странное и несвойственное мне чувство триумфа. Такое теплое и яркое, что если не возьму себя в руки, могу запросто стать от него зависимой.

– Откуда ты… Это ложь…

Наверное, Лиза пыталась закричать, но не рассчитала силы – и ее гнев сдулся, как шарик: быстро и с выразительным писком.

– В шесть тридцать жду тебя в «Коломбине», – пользуясь паузой, назначаю время и место. Чувствую, что ее это взбесит, но сейчас это даже к лучшему. Злая женщина обязательно наделает глупостей.

В назначенное время, точнее на семь минут позже, я захожу в маленький кафетерий, который хитро спрятан в зигзагах улочек в одном из старых районов города. Уже и не помню, как нашла его, но Лизе точно пришлось постараться, чтобы попасть по адресу.

И она постаралась, потому что сидит за первым же столом: натянутая, прямая, какая-то острая даже если просто смотреть со стороны. Она не замечает меня. Нервно колотит кофе маленькой чайной ложкой, наплевав на то, что часть жидкости уже пролилась на блюдце и размочила мини-круасан, который здесь подают бесплатно к каждому напитку.

Зачем я позвала ее?

На минуту мне кажется, что я и правда забыла причину и тему разговора, но потом вспоминаю тщательно отрепетированные фразы, которые повторяла в своей голове, как попугай, чтобы в нужный момент не сбиться и не дать себя испугать.

Лиза никогда не любила меня, хоть какое-то время очень неплохо дурачила и даже каким-то образом заставила меня поверить, что ее «вам нужно подождать с детьми, вы так молоды и еще не успели пожить для себя» – это искренняя забота о нашем с Кириллом счастье.

– Катя, – раздраженный голос Лизы врезается в мои размышления.

Подхожу ближе, киваю в знак приветствия и сажусь напротив. У Лизы какой-то изможденный нездоровый вид, хоть она пытается держаться с достоинством. Или скорее с агрессией, потому что у нее на лбу написано, что будь здесь поменьше свидетели – она бы уже размозжила об мою голову что-то тяжелое, а потом просто сидела бы, жевала мокрый круасан и попивала кофе, не смущаясь шрапнели моих мозгов на красивой белой скатерти.

– Надеюсь, ты не думаешь, что твои слова меня испугали? – Лиза передергивает плечами как от сквозняка, но я хорошо помню, что она делала так всегда, если начинала нервничать или готовилась к очередной ссоре с мужем. – Я просто хочу посмотреть тебе в лицо, когда ты повторишь ту же чушь, что и по телефону. Хочу своими глазами увидеть человека, который готов пойти на все, ради…

– Ты была тогда очень пьяной, – перебиваю ее спокойно и тихо. Не ради сохранности тайны или чтобы не привлекать к себе внимания. Наш разговор еще толком не начался, а Лиза уже пускает в ход все свои фокусы, и коронный трюк – запугай того, кто слабее, а потом прихлопни. Странно, что я помню это очень хорошо. Как будто со мной уже случилось озарение на ее счет.

– Что? – Она очень натурально округляет глаза, но у лжи всегда есть какие-то другие невербальные признаки. Например, поджатые губы, дрожащие кончики пальцев, барабанная дробь по столу. А Лиза всегда начинает теребить серьгу. И, сама того не понимая, выдает свои истинные чувства. – Думаешь, это смешно?

– Нет, думаю, что это очень некрасиво: подсовывать мужчине чужого ребенка. Двоих чужих детей. Мужчине, которого очень любишь. Мужчине, – я подзываю жестом официанта – и пока девушка, подхватив планшет для записей, спешит к нашему столу, заканчиваю фразу, – которого ты сейчас используешь в своих целях, вряд ли поставив его в известность, что информация, которую распространяет его канал и все твои слова – ложь.

Глава сорок четвертая:
Катя

Лизе нужно время, чтобы переварить мои слова, и явно не одна чашка кофе, чтобы запить их горький вкус. По крайней мере ту порцию, что она так яростно вымешивала, Лиза проглатывает, даже не морщась.

Я на что-то такое и рассчитывала.

Откуда мне известно, что человек, который всю свою жизнь верил только в одну правду, впадает в ступор, если огорошить его чем-то прямо противоположным? Пока делаю заказ, в голове вертится размытый образ: софа, знакомый плед на полу у ног в красивых белых туфлях с вышивкой и серебряной филигранью. Что-то нервно шепчущие губы, отдаленные голоса, как будто сквозь динамик телефона.

– Ты ненормальная? – Вот теперь Лиза совершенно искренна в своем удивлении. Никакой наигранности, она вся на виду. И терпеливо ждет мой ответ, пока официантка приносит нам кофе и чай, и лично мне – порцию любимого «Наполеона», который здесь готовят по-особенному рецепту, почти так же, как его готовила моя мама. – Думаешь, можно вот так просто взять – и перечеркнуть то, что мой брат родился моральным уродом?

– Думаю, что в семье Ростовых действительно родился моральный урод, и это определенно не мой муж.

Лиза комкает губы до состояния, когда они становятся смешно похожими на куриную задницу, и я не могу удержаться от смешка. Почему я больше не дрожу перед ней? Что во мне сломалось? Или, может быть, наконец заработало, как нужно?

– Я не собираюсь в этом участвовать. С меня хватит.

Она успевает подняться, хватает сумку, но почему-то не спешит уходить. Топчется на месте, пока я медленно, никуда не торопясь, отламываю край торта и с удовольствием отправляю его в рот.

Лиза любит своего мужа какой-то ненормальной, дикой любовью, лишенной всяких здоровых эмоций и чувств. И она просто не может уйти, не узнав, как ей защищать могилу, на которой еще когда-то росли живые цветы. И из которой она уже который год безуспешно пытается воскресить то, что считает Любовью.

Откуда я все это знаю?

Воспоминая еще такие далеки, как тени на луне. Но все же именно сейчас я хорошо помню тот день, когда у Лизы случился очередной приступ «боли», который она запила какой-то жуткой смесью транквилизаторов и совершенно забыла о детях, которые снова оказались под моей опекой. И как я не пыталась скрыть от мальчишек, в каком состоянии их мать, Лиза вломилась в их спальню и, размахивая руками…

– Ты была тогда на таблетках, – игнорируя ее взгляд сверху вниз, перехожу к сути. – Я пыталась уложить близнецов спать, Кирилл был на банкете какого-то фонда, а ты снова вскрыла все запасы. Достала из закромов чудо-таблеточки, которые тебе выписывал… Абрамов.

Фамилия звучит в голове внезапно, как гром среди ясного неба, совершенно неожиданно для меня самой.

Это их семейный врач. Он все знает и о состоянии Кирилла, и о том, что происходило за кулисами самого богемного семейства столицы. И он уже давно снабжает Лизу всякими «успокоительными» пилюлями.

Я видела их вместе: обрывки подслушанного разговора осколками ударяют в череп, как стеклянный град с неба, но я силой удерживаю руки на столе, хоть боль нестерпимо сильная, и от нее хочется укрыться хотя бы собственными ладонями.

– Откуда ты… – Лиза медленно опускается на стул, но вовремя понимает, что выдает себя с головой. Правда, ее молчание уже ничего не решает. Я сыграла ва-банк. Она знает, что я знаю. Но не знает, как много. – Этот проклятый старикашка все тебе разболтал?! Ты предложила больше? Или расплатилась своим молоденьким телом?! Тебя он тоже похлопывал по заду, называя своей маленькой заблудшей душой?

– Это его дети, да? – Я спокойно улыбаюсь, потому что боль, которая свалилась так внезапно, вдруг так же неожиданно отступает. И после нее, как после отлива, хотя бы в этой части моей памяти больше нет темных пятен и следов на песке.

Лиза долго не могла забеременеть.

В ее возрасте каждый месяц уменьшал шансы стать матерью. А муж, который просто использовал ее в качестве автономного банкомата, не хотел ложиться с ней в постель. Вот тогда она и пристрастилась к «таблеткам счастья». Добрый доктор, порядочный семьянин, человек, который видел, как она росла и взрослела…

Сколько таблеток нужно принять, чтобы совершить ошибку? Сколько «ошибок» нужно совершить, чтобы в один прекрасный день увидеть заветные полоски на тесте и вдруг понять, что муж уже больше двух месяцев не прикасался к тебе, и дети, которых так желала, на самом деле будут похожи на противного старикашку?

Все кусочки мозаики становятся на места.

Я еще не вижу картину полностью, но это – дело времени.

Абрамов – единственный врач в «шаговой» доступности, кто знал о диагнозе Кирилла. Его родители прекрасно понимали, что эту правда нужно беречь сильнее, чем Рапунцель в башне, и постарались максимально обезопасить себя от возможной утечки семейной тайны. Но кто-то должен был выписывать Кириллу лекарства, без которых он не проживет нормально и дня. Кто-то должен был держать его на контроле.

И этот доктор, который и так запачкался по самое «дальше некуда» – единственный достоверный источник, который мог бы подтвердить диагноз моего Кирилла. Западные частные клиники скорее позволят разнести себя до фундамента, чем выдадут тайну пациентов, которые вряд ли лечатся там под своими реальными именами.

Мне достаточно одного взгляда в глаза Лизы, чтобы она перестала корчить неприступный бастион. Напускная храбрость и неуязвимость стекают с ее лица, словно дешевая краска с оконного стекла, которой дети под Новый год нарисовали кривого снеговика.

– Оставь в покое моего мужа, Лиза, – я с трудом узнаю собственный голос. – Оставь в покое мою семью, или твой драгоценный муж узнает, что дети, которыми ты его и так не удержала – плод твоей слабости к «сладким снам», а совсем не к мужу. Мне не важно, как ты сделаешь опровержение, но у тебя есть сутки, чтобы решить эту проблему. Ты сохранишь свою семью, я – свою. Справедливый и честный обмен.

«Сердобольному» доктору я тоже кое-что предложу в обмен на сохранность его репутации, лицензии и семьи.

И он, конечно, тоже согласится.

На этот раз Лиза поднимается медленно, сутуло. Ее руки висят вдоль тела опалыми после непогоды ветками, пальцы дергаются, как не облетевшие сухие листья.

– Кто ты? – безжизненным опустошенным голосом спрашивает она. – Разве возможно… так притворяться столько времени?

Мне бы тоже очень хотелось это знать.

Когда на удачу ловлю такси прямо на улице, не сразу понимаю, куда хочу поехать. Точно не домой, потому что после разговора с Лизой и после откровений собственной души, я чувствую, что во мне сидит что-то. Не очень большое, но ядовитое и гадкое, что не хочется трогать пальцами. Как будто посреди огромного мегаполиса свалился метеорит – и оттуда прямо мне в грудь забралась мерзкий инопланетный вирус. Я не знала о нем, потому что зараза тихо развивалась внутри, подготавливала почву и пускала корни, чтобы в нужный момент просто парализовать мои чувства.

– Ехать будем? – Водитель хмурится, разглядывая меня в зеркало заднего вида и нарочно выразительно косится на наручные часы.

Наверное, я слишком долго ковыряюсь в себе.

Но где мне хочется быть? После того, как из меня вдруг вылезла какая-то другая я – черствая и лишенная всяких чувств – хочется переместиться туда, где не будет близких мне людей, которым та, вторая, может сделать больно.

В конце концов, называю адрес своей старенькой квартиры. Вопрос о ее продаже даже не поднимался: «двушка» в старом доме и на отшибе точно не стоила хлопот. А Кирилл никогда не интересовался моим имуществом. Как и я его.

Ключи от квартиры не висят на общей связке. Они хранятся отдельно: плоский потертый и поцарапанный кусок железа с английскими буквами и случайным набором цифр лежит в скрытом кармашке кошелька.

– Подождать? – высовывается в окно водитель.

Я вежливо благодарю его за помощь и быстро скрываюсь в подъезде. Только на секунду задерживаюсь на ступенях, вспоминая, как Кирилл заступился за меня перед парочкой хулиганов. Кончиками пальцев трогаю улыбку и перекладываю ладони на вспыхнувшие от счастья щеки. Он был таким уверенным тогда. Спокойным, безмятежным. Как будто точно знал, что эта потасовка в любом случае закончится в его пользу.

Именно тогда я влюбилась в него по-настоящему.

Не как в набор журнальных вырезок, а как в живого мужчину, который может защитить меня ото всех. Даже от ночных кошмаров и странного шепота в тишине.