Текст книги "Самая настоящая Золушка (СИ)"
Автор книги: Айя Субботина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)
Глава тридцать третья:
Кирилл
Год назад
Год назад, до того, как погибли родители, я был уверен, что никогда не женюсь и не повешу на шею то, что другие люди называют «семья». Что в моей жизни никогда не будет ничего более значимого, чем работа и увлечение. Что мои корабли в бутылках, которые я собираю, пока в голове не восстановится порядок, будут значит для меня больше, чем живые люди, потому что живые люди никогда не будут настолько же необходимы.
Потому что я легко могу обойтись без общения, но не без своего дурацкого хобби.
Но сегодня, в ЗАГСе, где мы с Катей стоим друг возле друга, я вдруг понимаю, что ровно через минуту, когда нам закончат зачитывать ересь о семейной жизни, правах и обязанностях, я больше не буду принадлежать сам себе. В моей жизни появится маленькая надоедливая зверушка, за которую я должен буду нести ответственность. И что теперь рядом со мной всегда будет человек, перед которым я буду должен стоять на выправке, играть в игру «притворись нормальным» даже во сне.
И на все это я пошел совершенно добровольно.
Из-за каких-то денег.
Хотя, правильнее будет сказать – очень больших денег, которые нужно спрятать как можно скорее. Сейчас я вообще не уверен, что нужно было слушать Морозова и ввязываться в это говно, но отступать уже поздно, даже если я то и дело ловлю себя на том, что оглядываюсь на дверь.
Замарашка стоит совсем рядом – я чувствую тепло ее тела, как солнечный ожог на коже. Хочу отгородиться, закрыться непроницаемой стеной и сделать так, чтобы мы даже близко не обменивались дыханием.
– Кирилл, – слышу в спину шепот сестры и с опозданием обращаю внимание на тишину вокруг.
Все смотрят на меня.
Это все равно, что стоять у стенки и ждать расстрела, глядя во взведенные дула ружей. Малодушно хочется прикрыться руками.
– Да, согласен, – говорю почти шепотом, потому что голос предательски трескается.
Я только что подписал приговор своей спокойной жизни.
Мы обмениваемся кольцами. Я помню, что их выбрала Лиза, потому что мне было все равно. Но Катя возится с моим кольцом, потому что никак не может надеть его на мой безымянный палец. Я сжимаю челюсти и вспоминаю о том, что эта церемония – лишь аперитив, потому что впереди нас ждет основное блюдо.
Первая брачная ночь.
– Кирилл, если ты уже затеял этот абсурд, то хотя бы сделай вид, что рад, – снова говорит Лиза, когда нас с Замарашкой официально объявляют мужем и женой, и Катя на время исчезает в кругу своих немногочисленных подруг.
– Это ради нас, – рассеянно отвечаю я.
– Надеюсь, ты не забудешь об этом «нас», когда в твоей жизни появится своя собственная семья, – бросает сестра, отстраняясь, потому что к нам уже идут фотографы.
Этот вечер просто нужно пережить.
Но для меня он словно долгая пытка на дыбе: меня вспарывают, кромсают, линчуют и четвертуют. Живьем сдирают кожу, и все это я позволяю делать с собой добровольно. И единственное, что могу сделать сам, чтобы обезопасить свои сожженные микросхемы от окончательной поломки – отключить голову. Найти тревожную кнопку и врубить заморозку на всю катушку, просто делая все то, что я разучивал прошедшую неделю, как проклятый. Переставлять руки и ноги, улыбаться, смотреть на Катин нос глазами влюбленного дурака из мелодрам, которые Лиза буквально силой заставила меня посмотреть. Она говорит, что никакие деньги не стоят безопасности моей жизни, но сделала все, чтобы придать фарсу оттенок правдоподобности.
Мы отказались от шумного торжества, потому что, когда я последний раз был среди шумного сборища людей, это чуть не закончилось провалом многолетней конспирации. Катя так радовалась свадьбе, что даже не возражала против свадьбы в узком семейному кругу.
Поэтому, когда официальная часть заканчивается, мы едем в наш дом, где уже оформлена терраса, накрыты столы и живой оркестр играет Моцарта и инструментальные каверы на старые рок-баллады. Все придумала Лиза. Мне даже стыдно, что мне все равно на эту мишуру, потому что сестра, кажется, до последнего ждала одобрения.
Когда выдается минута, я сбегаю из-за стола в свой кабинет, надеясь хоть сколько-нибудь восстановить душевное равновесие, но уже через минуту следом появляется Морозов. Судя по тому, как он выразительно закрывает за собой дверь, я понимаю, что разговор снова пойдет о безопасности денег и активов, которыми вот-вот официально будет владеть моя новоиспеченная жена.
– Я бы хотел побыть один, – говорю, не поворачивая головы, хоть заранее знаю, что с Морозовым это никогда не работает. Он упрямый старый баран, и именно за это отец ценил его поддержку, и позже научился ценить я.
– А я бы хотел поговорить, – безапелляционно заявляет он. – Когда ты собираешься все официально оформить? Я устал отбиваться от вопросов. Под нас копают журналисты.
– Нас? – уточняю я.
– Да, блядь, нас! – Он шагает к бару, находит стакан и наполняет его гораздо больше «порции приличия». Вливает в себя жадными глотками и припечатывает зеркальную столешницу до противного хруста.
Мне почему-то хочется, чтобы она на хрен треснула – и осколки превратились в непереплываемый океан между нами. Может хоть тогда меня оставят в покое.
– Не прикидывайся дураком, Кирилл, ты знаешь, что мы связаны по рукам и ногам. Прощупают тебя – я буду следующим.
– Тогда может перепишешь что-то на свою новую жену? – предлагаю я.
Это искреннее предложение, но он, видимо, считает иначе, потому что внезапно багровеет и снова глушит мой дорогой виски, словно это содовая.
– Я уже сделал и делаю достаточно, чтобы прикрывать твою задницу по всем фронтам, и за все это прошу лишь не забывать и о моих интересах. Я не раб вашей семьи, Кирилл, мы полноправные партнеры, мы связаны везде, куда ни плюнь. Поэтому имею право знать, все ли у тебя схвачено. И будет ли эта девочка достаточно слепой и глупой, чтобы подписать все, что ты ей дашь, не задавая лишних вопросов.
– Она не похожа на ту, которая будет задавать вопросы, – озвучиваю свое мнение о Кате.
Замарашка вообще ничего не спрашивает. Ога просто заглядывает мне в рот, молится на меня, словно на идола, хоть я до сих пор не понимаю, что же во мне такого особенного.
– Ты держишь ситуацию под контролем? – допытывает Морозов. – Я могу на тебя положиться?
Тот Кирилл во мне, которому больше всего хочется послать всех на хуй и спрятаться от внешних раздражителей, рад бы от него отделаться. Сказать все, что Морозов хочет услышать, запереться на ключ и просидеть в тишине до самой ночи.
Но тот Кирилл, который иногда – очень редко – срывается с цепи, чтобы пустить кровь, внезапно становится на дыбы.
Я не умею справляться со злостью.
Иногда, если получается, успеваю всадить себе воображаемую дозу успокоительного, и тогда внутренняя Годзила превращается в маленькую злобную, но почти безобидную ящерицу.
Сегодня я уже использовал недельный запас транквилизаторов, и злая кровожадная тварь стремительно выползает наружу. Плевать. Прямо сейчас мне на все класть.
– Я делаю то, что считаю нужным! – рявкаю так громко, что дребезжат бутылки в баре. – Всегда! А если ты собираешься спрашивать с меня отчет, то хорошенько подумай, кто из нас от кого зависим.
Он прищуривается. Сжимает челюсти. Молчит.
– Ты похож на своего отца, – выплевывает, словно оскорбление.
Конечно, я на него похож, ведь только что повторил его слово в слово. Отец никогда не считал, что материнские игры с карточками могут научить меня «правильной» жизни, но в конечном итоге он тоже меня учил. Хоть то, что я делаю, больше похоже на плохое кривляние.
– Я рад, что мы друг друга поняли, – уже немного спокойнее говорит Морозов.
И даже протягивает ладонь для рукопожатия.
Меня рвет на куски, потому что на терпение физического контакта сил не осталось вовсе, но мне приходится это сделать.
Морозов прав – мы связаны друг с другом.
Отпускать его в свободное плавание было бы слишком опасно. Как и давать повод объявить мне войну.
Глава тридцать четвертая:
Катя
Год назад
Я подбираю юбки платья, потихоньку сбегая с нашего маленького торжества за столом, потому что в кругу почти незнакомых людей мне одиноко и страшно одной.
Вся официальная часть и потом, когда мы позировали для фотографов, прошла как-то… отстраненно. Я вышла замуж за мужчину своей мечты, но чувствую себя глубоко уставшей. Как будто играю роль невесты для чужого семейного альбома. Я рада, я счастлива… Но мне одиноко, потому что Кирилл тоже выглядит скорее посторонним человеком, чем счастливым мужем.
Но, может быть, это правила его мира. И здесь не принято быть слишком счастливым на публику, даже если ты берешь в жены девушку, которую полюбил так сильно, что не смог прожить без нее ни дня и взял в жены через неделю после знакомства.
Надеюсь, когда мы останемся одни, он снова станет тем странным, но куда более понятным мне Кириллом, чем человек, который стал сегодня моим мужем.
В доме тихо – где-то меланхолично тикают часы, невпопад поддакивая музыке во внутреннем дворе. Скоро первый танец молодоженов, и мне хочется, чтобы, когда мы позволим музыке еще раз соединить нас, я снова стала той счастливой Катей, которая дождалась своего Прекрасного Принца.
В гостиной Кирилла нет, но я слышу шаги в кабинете. Кажется, он любит закрываться там и проводить наедине с собой целые часы. Лиза предупреждала, что в такие моменты его лучше не трогать, потому что на плечах Кирилла лежит огромная ответственность, и иногда ему необходимо побыть в тишине, чтобы расслабить нервы.
Я пару минут мнусь под дверью, мысленно уговаривая себя решиться на этот шаг.
Мы теперь семья. Его проблемы – мои проблемы. Если он хочет побыть наедине – я разделю его одиночество тишиной. Просто сяду рядом и буду молчать. Главное, чтобы рядом, спина к спине. Или хотя бы на расстоянии касания кончиков пальцев.
Дверь поддается, когда вдавливаю ручку до конца.
Но вижу там совсем не Кирилла, а другого человека, который почему-то сидит на корточках около стола. Он дергается, быстро встает и только когда замечает меня, немного расслабляется, чтобы через мгновение снова стать тем человеком, от вида которого у меня мурашки по коже.
Константин Малахов.
Он даже ничего не говорит – просто обходит меня и успевает закрыть дверь на защелку до того, как я понимаю, что по злой насмешке судьбы добровольно осталась с ним наедине.
– Разве невеста не должна быть за праздничным столом и тренироваться в поцелуях под крики «Горько»? – насмешливо и холодно интересуется он. А потом, сграбастав меня за плечи, встряхивает, словно тряпичную куклу, и злым непонимающим шепотом шипит прямо в лицо: – Ты совсем без головы, идиотка?! Я же предупреждал. Ты не умеешь читать?
– Мне больно, – едва могу сопротивляться, почти парализованная этой внезапной переменой. – Отпустите меня! Я закричу!
Долгие несколько секунд Малахов смотрит на меня почти в упор, неприятно и зло сопит мне в лицо, а потом отпускает. Я отбегаю на несколько метров, только потом сообразив, что теперь заветная дверь для побега у него за спиной, а я стою в другом конце кабинета, и чтобы пробраться на волю, мне придется придумать, как избавиться от противной компании. Не зря я чувствовала, что с этим человеком что-то не то. Нужно было рассказать Кириллу, что у него под боком странный подозрительный тип, который, когда никто не видит, подсовывает непонятные записки его невесте. Как будто с самого начала он хотел нас рассорить, но просчитался, приняв меня за простую дурочку.
Хотя, я и есть дурочка, но слишком влюбленная в моего угрюмого Принца, чтобы прислушиваться к злым советам.
Малахов наваливается плечом на дверь, смотрит на меня исподлобья и вдруг почти вежливо, даже дружелюбно, начинает спрашивать: как свадьба, все ли у меня хорошо, почему я не за праздничным столом. Как будто не он только что чуть не порвал меня, как кролика, за то, что отвлекла его от какого-то важного занятия.
Он что-то делал в кабинете Кирилла.
Что-то искал?
– Я искала мужа, – стараясь сохранить спокойствие, отвечаю я. – Скоро первый танец…
Снова подвисает пауза. Мы словно два противника в одной клетке, только из-за сбоя оказались там вопреки правилам в разных весовых категориях. И этот бульдог, кажется, как раз раздумывает, что сделать с глупой болонкой.
– Его здесь не было, – улыбается Бульдог. – Нужно было поискать в другом месте. Например, в спальне.
Это звучит как попытка смутить меня явным пошлым намеком, но я на удивление хорошо держу себя в руках. Видимо, даже у болонки есть порог, после которого понимаешь, что драки не избежать и единственный способ не за «здорово живешь» разменять свою жизнь – кусаться из последних сил.
– Я обязательно поищу его там, как только вы отойдете от двери.
Малахов отвешивает шутовской поклон, отходит на пару шагов и даже делает приглашающий жест, но мы оба знаем, что дверь до сих пор на защелке, и чтобы пройти дальше, мне придется притормозить у самого порога на пару мгновений. От мысли, что он снова будет трогать меня своими грубыми руками, мороз по коже.
– Иди уже, овечка на заклании, – снисходительно лыбится мужчина, проворачивая замок до металлического лязга шестеренок. – Только когда тебя принесут в жертву, будь умницей – не спрашивай боженьку «За что?»
Я подбираю юбки и, держа спину ровно, иду к двери. Когда мы с Малаховым оказываемся на расстоянии вытянутой руки, мне кажется, что он обвел меня вокруг пальца и вот-вот сгребет за шиворот. И он действительно не дает мне уйти просто так, без прощального напутствия.
– Никому не доверяй в этом чертовом семействе, маленькая овечка. – Малахов говорит это прямо мне в ухо. – Они тебя сожрут, выжмут и выплюнут. Никто не протянет руку и не вытащит бедняжку из капкана, и когда случится беда, ты останешься совсем одна, маленькая глупая овечка.
Я быстро, не выдержав давления, выбегаю из кабинета, оглядываясь по сторонам в поисках Кирилла, но его нигде нет. В этом огромном доме вообще никогда никого нет, здесь тихо, как в болоте посреди леса. И мне страшно, что в темных уголках за лестницей снова кто-то шепчется, как будто тот человек из моих ночных кошмаров нашел способ преследовать меня даже днем.
В столовой я натыкаюсь на незнакомых женщин, которые приветливо мне улыбаются, но стоит отвернуться – и в спину раздается шипение: «Выскочка, откуда он только достал эту дешевку?»
В оранжерее до противного громко поют канарейки в большой серебряной клетке. Затыкаю уши, чтобы не сойти с ума от их назойливого чириканья, поворачиваюсь – и налетаю на высокую фигуру, которая оказывается совсем рядом. Вскрикиваю от неожиданности, пытаюсь отбиться наугад, но нападающий и сам охотно отступает.
Поднимаю голову, почти не сомневаясь, что это опять Малахов с его странными намеками, но это мой Кирилл. И не очень похоже, чтобы он был рад меня видеть. Но мне уже все равно, потому что от облегчения снова оказаться под его защитой я просто валюсь ему в руки, как маленькая, и крепко цепляюсь в рубашку у него на груди.
– Что случилось? – Кирилл медленно, как будто деревянными руками, обнимает меня за плечи.
– Ты меня любишь? – Я понимаю, что нельзя реветь из-за какой-то ерунды, потому что нам снова возвращаться в зал, к гостям, и там обязательно найдутся желающие посудачить, почему у счастливой невесты не очень счастливое зареванное лицо. – Ты говоришь мне правду?
Кирилл молчит, но на мгновение его пальцы на моих плечах сжимаются сильнее.
– Я говорю тебе правду, – каким-то очень спокойным уверенным голосом говорит он.
И я расслабляюсь. В мире, где я живу, Принцы не обманывают своих принцесс на свадебном пиру. Они их любят, оберегают и защищают от злых колдунов. И умеют воевать с Черными драконами.
– Может, скажешь, что случилось? – допытывается Кирилл. – Тебя кто-то обидел?
Я знаю, что сильная женщина не стала бы ябедничать, как плакса, но я никогда не была сильной женщиной. И не хочу, чтобы между мной и мужем были тайны. Тем более, что Малахов не очень похож на человека, который сделал все это без умысла.
Бегло, не вдаваясь в детали, я пересказываю Кириллу скудную историю наших разговоров. Он молча слушает, но даже не кивает. Только в конце сжимает челюсти и обещает во всем разобраться. Просит прощения за своего подчиненного.
Он делает все так, как нужно.
Словно… по учебнику.
Но я слишком счастлива, чтобы обращать внимания на еще одну его «особенность». Как гласит одна цитата на картинке: не существует полностью психически здоровых людей, есть те, кто еще не знает, что у них проблемы.
Глава тридцать пятая:
Кирилл
Наше время
Мой дом, моя крепость, моя собственная планета больше не дает мне защиту.
Еще одна долгая бессонная ночь в пустоте и тишине, в компании своры волков, которые идут за мной по пятам, как будто я уже давно истекаю кровью, а им нужно лишь выждать время, пока добыча сама свалится с ног.
Я снова и снова вспоминаю ту фотографию, вспоминаю, как кто-то навел меня на Катиного поклонника, на человека, которого называл «Пианистом», а потом, когда эта информация не подтвердилась, я увидел ее в ресторане с Ерохиным. Они болтали, смеялись, но не делали ничего предосудительного. Кроме одного: Катя не сказала мне, что виделась с братом своей мачехи. Ни в тот день, ни на следующий, никогда. Я не спрашивал в лоб, но сделал все, чтобы подвести ее к разговору, как каждый из нас провел свой день.
Она. Ничего. Не сказала.
Женщины не врут о мужчинах, с которыми видятся по пустяшным поводам. А Ерохин… господи, он просто тварь, которая не может быть интересным собеседником для двадцатилетней студентки-третьекурсницы.
Утром приезжает Лиза.
Я сижу на крыльце с черт знает какой по счету сигаретой и даю своим легким очередную порцию вредных химических элементов, которые пересчитываю в уме, словно невидимые четки. Бусина за бусиной, отрава за отравой. Я бы и напился заодно, но любая порция алкоголя может стать для меня концом всему. Может быть, врачи перестраховывались, когда говорили, что в моем состоянии любые нервные потрясения могут быть фатальными, а может говорили правду. Я еще не дошел до стадии, на которой мне станет все равно до возможных последствий.
Но кое-что все-таки сделал.
– Я написал завещание, – говорю сестре, когда она поднимается по ступеням со словами: «Я просто забыла кое-какие свои вещи».
Лиза останавливается.
– Давно пора было сделать. Я бы нестабилен. – Мне нравится шутить над самим собой, потому что мои обычные шутки больше никого не смешат. Потому что я до сих пор не очень понимаю, что такое «хорошая шутка».
Мне тридцать четыре, я взрослый мужик и знаю, как зарабатывать деньги, но мои руки начинают расти из жопы, когда дело касается наведения порядков в собственной семье.
– Зачем ты мне это говоришь? – немного устало спрашивает Лиза. – Я должна упасть на колени перед очередным актом твоего самопожертвования на благо семьи.
– Подумал, что в последнее время дал слишком много поводов думать, что перестал ценить то, что ты для меня делаешь. Ты моя сестра, Лиза, и я знаю, что со мной очень непросто.
Она присаживается рядом, просит сигарету и зажигалку, и еще несколько минут мы просто курим в полной тишине.
– Я видела фотографии, – наконец, говорит Лиза. – До того, как они исчезли так же быстро, как и появились. Кто-то подчищает следы.
Мы обмениваемся многозначительными взглядами, и когда сестра спрашивает, где Катя, я неопределенно мотаю головой. Прямо сейчас во мне столько никотина, что делать осознанные жесты становится безумно тяжело. Но Лиза была со мной с рождения: даже если я буду лежать на кровати прикованный по рукам и ногам, она разгадает мои мысли даже по размеру зрачка.
– Это правильное решение, Кирилл. Я с самого начала… – Перебиваю ее взмахом руки – и сестра, извиняясь, замолкает. Но все равно не может не сказать напоследок: – Она никогда не была одной из нас, особенно после того, как Морозов признал в ней потерянную и обретенную дочь.
Я сминаю окурок в пепельнице, которая теперь больше похожа на поле битвы: пепел, исковерканные огрызки и большое сраное ничто.
– Я заставлю Катю сделать тест ДНК. Если ребенок мой… – Я нарочно выдерживаю паузу, чтобы Лиза повернулась и сосредоточила на мне все свое внимание. – Если это наш с ней ребенок, я оставлю ему все с правом Кати быть его опекуном и распорядителем денег, пока ребенку не исполнится двадцать пять лет. Это единственное, что могу дать ей. Хоть она заслужила большего.
Я знал, что Лизе не понравится мое решение.
Знал, что она вряд ли удержится от едкого комментария в первые пять минут, но прошло уже десять, а моя сестра продолжается отмалчиваться, только берет у меня еще сигарету и курит, разглядывая собственные, как всегда в идеальном порядке ногти. И еще крутит на пальце кольцо – одно из тех, которые подарил ей бывший муж. На ее же деньги. То есть – на те, что давал сестре я, пока ее муженек пытался выплыть в море Поиска себя. Когда он попытался облапошить ее, я сказал, либо они разведутся, либо пусть и дальше играют в красивую жизнь, но без моего спонсорства. Сначала Лиза долго кричала, что я всегда и все меряю деньгами, потом ушла, а через три месяца вернулась ко мне под предлогом «помочь справиться с потерей наших родителей», как будто я действительно их любил.
Тогда она сказала фразу, значение которой я понял лишь сейчас: когда любишь – видишь только белое, а черное – это просто пятна на солнце.
Я люблю Катю, и она – все белое, что было и, вероятно, будет в моей жизни. А черные пятна – это отражения моей собственной грязи.
– И как давно ты это решил? – нарушает тишину Лиза, когда я почти поверил, что бури не будет, и сестра спокойно примет мое решение. Она должна знать, что я никогда не отменяю того, что озвучил вслух. И то, что еще не сказал, тоже. – До того, как обещал, что мои дети не останутся на улице или после? Мне интересно, когда закончилась твоя благодарность и была ли она вообще.
Я смотрю сквозь сизый дым и вспоминаю дни, когда мы с Лизой были младше, когда она вместе с матерью помогала мне привыкнуть к нормальной жизни и была маленькой актрисой, разыгрывая разные роли. Но даже после всего этого я не мог ее полюбить, как не мог полюбить и родителей, хоть отец значительно упростил мне задачу, сделав все, чтобы меня не мучила совесть хотя бы за одного из них.
– Лиза, вы не останетесь на улице. Я пообещал это и выполню обещание. Но у меня есть семья.
– А я тогда кто? И твои племянники? – Сестра не кричит. Она просто тихо и спокойно простыми словами сдирает с меня кожу. И вряд ли понимает, что этот разговор причиняет мне куда больше боли, чем ей. Только сказать об этом я не могу.
– Вы тоже моя семья. Но тебе нужно двигаться дальше. Строить свою жизнь, а не убивать на меня последние годы молодости.
– Как же я тебя ненавижу… – шипит Лиза.
Я понимаю, что сказал что-то не то, но вряд ли способен осознать, что именно. Мой мозг оперирует лишь фактами, а они таковы, что пока Лиза тратила на меня время, ее собственные годы вытекли в колбу, как мелкий песок в старых песочных часах. И перевернуть их нельзя, даже если очень захотеть. Катя всегда говорила об этом, пыталась показать мне, что Лиза слишком привязана ко мне, что она зависит от меня и даже не пытается встать на ноги. Я согласился, дал ей деньги, дал возможности, обеспечил все, чтобы она начала заниматься тем, что любит. Но в итоге сестра снова просто вернулась ко мне, сказав, что в этой жизни заботиться о младшем брате – единственное, что она умеет лучше всего. Понятия не имея о том, что эта забота давно стоит мне поперек горла.
– Я положил деньги тебе на счет, – продолжаю, несмотря на Лизино возмущение. – Там хорошая сумма. Больше, чем нужно, чтобы начать с нуля. И ты всегда можешь рассчитывать на помощь моих юристов, если нужно. Для мальчиков есть отдельный счет на учебу. Этого хватит на любой престижный колледж, если вдруг захочешь отправить их заграницу.
– Мне не нужны твои сраные деньги! – Лиза все-таки срывается, встает на ноги и пулей слетает с крыльца, чтобы смотреть на меня снизу-вверх, как будто я какое-то Великое Зло, которому она рискнула противостать в одиночку. – Ты привел в наш дом девчонку, которой здесь не место. Ты позволил ей помыкать тобой, как мальчишкой, а она в это время раздвигала ноги за твоей спиной, опозорила фамилию наших родителей. Пока я всегда, слышишь, всегда была рядом! Опекала, хранила твою тайну, заботилась о том, чтобы никто не узнал о «маленькой странности» красавца и умницы Кирилла Ростова! Я была рядом всегда, каждый час и каждую минуту, потому что так было нужно, потому что мы – семья! Я отказалась от мужа, потому что ты так захотел, потому что Великому Кириллу взбрело в голову, что муж меня использует. Ты выдвинул ультиматум – и я согласилась! А то, что она тебя тоже использует – ты не видишь?!
– Говори, пожалуйста, тише, – прошу я, пытаясь успокоить головную боль. – Ты знаешь, что я не выношу крик.
– А я не выношу, когда меня используют, как презерватив: попользовались, когда была нужна, и вышвырнули!
Эта фразочка из лексикона ее бывшего, только он предпочитал говорить более грубо.
– Боже, Кирилл, разве ты до сих пор не видишь, что тебя обманывают?! Что все это, – Лиза делает жест, как будто хочет обвинить целый мир, – просто хитрая и хорошо спланированная игра? Что Морозов и твоя «милая» женушка – заодно? Ты больной, но не идиот, ты всегда видел такие вещи и всегда их понимал, ты учил меня читать людей, потому что я, здоровая, видела только эмоции, а не то, что за ними скрыто.
Она долго ждет хоть какой-то моей реакции, но я просто тянусь за еще одной сигаретой.
Лиза тяжело вздыхает, напрягается, как будто хочет пойти на второй раунд, а потом говорит:
– Я не позволю этому случится. Не позволю. Ты не единственный живой Ростов. И я устала всю жизнь быть в твоей тени.
Сестра уходит, больше не сказав ни слова. А я, поддавшись шуму в голове, прислоняюсь к периллам, позволяя глазам, наконец, закрыться. Мне нужно немного покоя. Нужна полная очистка памяти, чтобы утром снова разложить все по полочкам и научиться жить заново.
