Текст книги "Самая настоящая Золушка (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

Глава пятьдесят шестая:
Катя

Всегда страшно начинать все сначала.

Переезд в новую квартиру – это не только радость, но и паника.

Переезд в «новые» старые отношения – это как будто оставить в прошлом все коробки с плохими воспоминаниями, тяжелые баулы прошлого и начать все заново.

Я плохо помню день, когда Кирилл привез меня домой: как в американских фильмах, на руках перенес через порог, поставил посреди гостиной и только потом отодвинулся, чтобы вернуть свой душевный покой.

Потом мы просто сидели на диване, смотрели какой-то старый черно-белый фильм, грызли орешки из вазочки и молчали.

Потом легли спать в одну кровать и посреди ночи, когда ко мне снова пришел тот противный злой шепот, который обещал заставить меня замолчать, я потихоньку придвинулась к спине мужа и, наконец, почувствовала себя в полной безопасности.

Но утром, когда Кирилл уехал на очередное заседание совета директоров, прошлое снова напомнило о себе: знакомый женский голос в моем телефоне сказал «Привет, Катя» – и я сразу вспомнила, как выглядит его хозяйка.

Ирма Витковская.

Журналистка.

Та самая женщина, которая вертелась вокруг моего мужа всякий раз, стоило ему оказаться одному.

Та самая журналистка, которую, как и меня, Морозов натаскивал против Кирилла.

Та самая Витковская, которая должна была занять мое место, как только я сбегу от Кирилла, «убитая тем», что он меня использовал.

– Привет, Ирма, – доброжелательно здороваюсь я, но внутри все кипит от желания сделать так, чтобы эта женщина навсегда исчезла из нашей с Кириллом жизни. Она, как и Морозов, и Малахов – грязное пятно на нашем новом чистом ковре, которое нужно вывести. – Не ожидала, что ты рискнешь позвонить и играть в открытую. Это же не твой конек. Ты все больше крысятничаешь и побираешься объедками с барского стола.

Она издает выразительный смешок, но все-таки явно не ожидает такого отпора.

В последнее время я была тихой овечкой, которая запросто «проглатывала» все, что ей подсовывали.

– Нужно поговорить, малышка. Хочу, чтобы ты кое-что услышала.

– У меня нет времени. И, знаешь, мой папочка забыл тебя предупредить, что игра сорвалась – и теперь каждый сам за себя, а мы с Кириллом играем в одной команде.

– Я в курсе, моя хорошая. – Ирма это обожает: называть меня всякими ласковыми словечками, обращаться снисходительно, как к бракованной собачонке породы чихуахуа, которой непонятно почему не свернули шею сразу после рождения. – И именно потому, что вы с ним теперь образцово-показательное семейство, ты должна со мной встретится. Если, конечно, не хочешь ближайшие двадцать лет разговаривать с мужем через тюремную перегородку и ходить на курсы «Как запечь напильник в горчичный батон».

– Не представляешь, как я рада, что ты запомнила мою шутку и решила обогатить ею свой скудный лексикон, – так же приторно сладко кривляюсь я. – Прости, но я больше тебя не боюсь и доверяю своему мужу, который в состоянии решить абсолютно любые проблемы.

– Конечно, дорогая, он очень даже в состоянии. Вопрос в способах…

Нет, она не просто так выдерживает эту гнусную паузу.

И почему-то, хоть мы с Кириллом совсем справились и обо всем поговорили, я чувствую, как плохое предчувствие клубком ядовитых змей валится мне прямо за шиворот. Я должна с ней встретиться, потому что Витковская – часть моего прошлого, и потому что она тоже играла в нем свою роль.

Она предлагает увидеться в том самом кафе, где я недавно «мило беседовала» с сестрой Кирилла. И я как-то без удивления вспоминаю, что именно Витковская мне его показала, потому что давно использовала его для тайных встреч со своими «неравнодушными», от которых получала горы грязного белья. Она выстроила свою карьеру на сломанных судьбах и затравленных людях. Потому что по-настоящему влиятельных людей всегда обходила стороной. Кроме тех случаев, когда делала это по прямой указке.

Она уже ждет меня за столом и даже привстает, чтобы обнять, словно мы старые подруги. А когда я пытаюсь вырваться из лап этого спрута, шипит на ухо:

– Не дергайся, малышка, не привлекай внимание к своей и без того узнаваемой мордашке.

Несколько минут мы старательно играем спектакль о встрече двух старых подруг: улыбаемся друг другу, улыбаемся официантке, которая принимает заказ, старательно фотографируем десерты, пока Ирма, наконец, не протягивает мне телефон без опознавательных знаков и пару наушников к нему.

– Что это? – спрашиваю я, глядя на почти чистый от ярлыков экран.

– Это твой муж, дорогая.

Ее зловещая улыбка заставляет малодушно посмотреть в сторону двери. Может быть, не все тайны прошлого нужно вскрывать?

– Ты, конечно, можешь сбежать, – насмешничает Витковская, – но это будет чистой воды страусиная позиция. Может быть, уже хватит прикидываться хорошей женой хорошего мужа и все же посмотреть правде в лицо?

Я нервно вставляю наушник, прикрываю глаза и включаю ярлык аудиоплеера, который вист на главном экране и как раз проигрывает трек «Неизвестная мелодия 1».

Как-то раз, в том прошлом, которое я теперь вряд ли вспомню, Кирилл сказал: «Я буду защищать тебя любой ценой». Он сказал это в тот день, когда забрал из дома Морозова, в ту ночь, когда мы зачали нашего ребенка. Он был странно тихим и решительным, и почему-то, несмотря на всю красоту этих слов, я подумала, что для него это больше, чем просто слова. Что он готов сделать все, что можно и нельзя, чтобы я всегда была в безопасности.

Я знаю, что «все» для Кирилла – не пустой звук.

Что его странная голова устроена иначе, чем наши.

Он мог бы спрятать меня в бункер под землей, если бы это было единственным способом избавить меня от какой-то внешней угрозы.

И пока Витковская с блаженной улыбкой отхлебывает кофе из красивой чашки, я слушаю, как мой муж приказывает Малахову «избавить его от проблем».

Нет необходимости дослушивать до конца: разговор очень недвусмысленный, хоть то, на что намекает Виктовская, прямо не звучит ни разу. Но я все равно жду, пока звуковой файл дойдет до логического конца, даже когда последние полторы минуты записи там лишь шум и какие-то звуки, напоминающие то ли шаги, то ли скрип колес по гравию. Только после этого вынимаю наушники и возвращаю телефон его хозяйке.

Витковская удивленно вскидывает брови.

– Даже не удалила? Не попыталась забрать себе?

– Сомневаюсь, что ты настолько дура, чтобы прийти на встречу с единственной копией. – Хотя, говоря по правде, она не очень умна. Скорее, воспитана хитростью и на ней же выращена, поэтому умеет пролезть без мыла в известное место. – Что дальше?

– В смысле? – Она искренне удивляется.

– Ты позвала меня сюда, где нас никто не увидит, подсунула запись, где мой муж рассказывает, как ты ему надоела. У всего этого должна быть какая-то цель.

Витковская удивляется еще больше: ее ухоженные идеальные салонные брови переползают почти до кромки волос, и она усиливает эффект выразительным кашлем, как будто от непонимания подавилась кофе.

– Ты слышала, что там? Может быть, послушаешь еще раз?

– Я лучше еще раз спрошу: чего ты от меня хочешь?

Мне нужно, чтобы она озвучила свои требования вслух, хоть они так же очевидны, как и несколько лет назад, когда она впервые появилась в загородном доме Морозова – и он, считая, что это очень смешная шутка, представил нас друг другу: «Будущая бывшая жена Ростова – Катя, а это – будущая бывшая жена Ростова – Ирма». Потом он еще пошутил насчет клуба бывших жен, а когда оставил нас наедине, Ирма наклонилась ко мне через весь стол, распластавшись грудью, словно тюлень на лежбище, и сказала: «Я люблю этого психа, малышка, смирись, что готова его уступить только во временное пользование». А я улыбнулась и с облегчением выдохнула, хоть еще долго не могла понять, как и за что можно любить человека с пластмассовой улыбкой.

Я ей очень мешаю.

Я вышла за рамки плана, за рамки оговоренного срока. Потревожила ее скрепы, блин.

Поэтому она стала новой героиней нового плана. На кону стояли слишком большие деньги и подходящее время, чтобы «папочка» отказался от идеи, несмотря на мой безвременный уход со сцены.

– Как вы это сделали, а? – Я наклоняюсь к ней, как в старые добрые времена, изображая подельницу, кем мы в общем-то и являлись. – Решили, что пока Морозов будет играть заботливого отца и всеми силами забирать меня у тирана-мужа, ты заставишь Кирилла развестись со мной и жениться на тебе только потому, что ты его шантажировала вонючими деньгами? А чтобы все получилось, подбросить пару фотографий, как будто он отдыхает с тобой на сраном курорте?

Витковская морщит нос, но не отодвигается, хоть теперь я почти дышу ей в лицо.

– Есть такая поговорка: можно вывезти человека из деревни, но деревню из человека – никогда. Это про тебя, моя хорошая.

– Я знаю еще одну поговорку: не буди лихо…

Журналистка щурится и на всякий случай отодвигает в сторону стоящую между нами чашку. Видимо, я слишком выразительно посмотрела на недопитый кофе и слишком живо представила, как плесну им в лицо этой гадине.

– Я могу посадить твоего мужа, моя дорогая. Но ты можешь его спасти. Если отодвинешься и пойдешь своей дорогой. – Она разводит руками. – Видишь, я же ничего не прошу. Очень щедрое предложение, учитывая тот факт, что как только за Кирилла возьмутся люди в погонах, ты будешь следующей в списке их интереса. А уж если всплывет сокрытие доходов, неуплата налогов в особо крупных размерах, поверь – кто-то обязательно заинтересуется происхождением этих денег. Рассказать, откуда они или папочка уже потревожил тебя плохой сказкой на ночь?

Нет, Морозов никогда не рассказывал мне об этом, но я была не настолько наивной и глупой, чтобы не догадаться, почему их нужно скрывать. Неуплата налогов – это цветочки. Просто мелочь, которая была отговоркой на случай, если бы деньги все-таки всплыли.

– Скажи, Ирма, а зачем тебе мужчина, который ходит под статьей?

– Затем, что одновременно с твоим уходом из его жизни исчезнет и статья.

Какая она все-таки дура.

Правда верит, что всю эту кашу Морозов заварил только ради денег. В этом главная ошибка всех бедных людей: они думают, что в мире «вип-людей» с золотыми унитазами и эксклюзивными автомобилями все делается только ради денег. Этой расфуфыренной на последние деньги молодящейся женщине тридцати пяти лет кажется, что людям, которые могут запросто потратить на ужин больше, чем простой смертный получает за полгода, важны лишь деньги и способ их приумножения.

Справедливости ради, я тоже так думала. Пока не познакомилась с Морозовым.

Ему было плевать на квартиры, машины, загородные виллы и деньги. Ему дела не было до денег, налогов и черных секретов.

Он всегда хотел только двух вещей.

Власти и мести, хоть последнюю всегда очень смешно называл «справедливостью».

Глава пятьдесят седьмая:
Катя

И все-таки мне придется что-то со всем этим сделать.

Противно и стыдно, что когда-то я была частью этого плана, а некоторые сцены срежиссировала сама. И не важно, что та Катя, которую Кирилл встретил возле книжного магазина, ничего обо мне не знала, и в тот день, когда увидела мужчину своей мечты, искренне, глупо, беззаветно и на всю жизнь полюбила своего Сломанного Принца.

Мы с ней – одно целое.

Если вспомнить мою последнюю встречу с сестрой Кирилла, то нельзя не признать: именно «плохая» Катя сделала так, чтобы Лиза навсегда закрыла рот и оставила брата в покое. Хорошая милая Золушка никогда бы не опустилась до грязного шантажа и манипуляций. Но плохая Катя никогда бы не выжила без хорошей. Наша природа такова, что мы всегда стремимся быть лучшими версиями самих себя: прикидываемся добрее, щедрее, ласковее. Изображаем верность и преданность, порицаем сплетни.

В той гостинице, из которой меня вызволил мой Принц, я выжила только потому, что все это время во мне жила хорошая, лучшая часть меня. Такая я, какой мне захотелось быть еще во времена моей «подготовки». Девушка, которая должна была понравится чудаковатому Ростову, в конечном итоге стала и моим идеалом.

Но прямо сейчас ей лучше выйти погулять, потому с Витковской дела вести лучше «плохой» Кате. Они с ней старые знакомые.

– Морозов знает, что ты решила перепрыгнуть через его голову? – на всякий случай интересуюсь я, потому что ответ очевиден. Конечно, он не знает. Эта дура делает все, чтобы подставить под удар его детище. – Ну так, просто чтобы понимать масштаб катастрофы.

– Я ни о чем больше не буду с тобой говорить. – Витковская встает из-за стола, тянется за кошельком, а потом опускает его обратно в сумку, мило мне улыбаясь. – Заплатишь, малышка? Ты же у нас жена олигарха. Пока еще жена.

– На твоем месте я бы собрала все самое необходимое и рванула на северный полюс. Лет на сто. На тот случай, если Морозову не понравится, что ты путаешься у него под ногами. Ты же помнишь, что иногда он бывает очень злым медвежонком.

Еще одна шутка из прошлого. Медвежонком его называла та тренер по сексу, которая пыталась сделать из меня первосортную куртизанку. Морозов всегда злился на это прозвище, и тогда она забиралась к нему на колени и говорила, что медвежонок очень злой. И еще кучу всяких слащавых пошлостей.

Только сейчас до меня доходит, какой это был огромный план.

Хоть кино снимай. Психологический триллер под названием: «Хрен разберешься без ста грамм».

– У тебя есть сутки, моя дорогая. Потому что я уже написала статью для разворота.

Этого достаточно.

Витковская – не моя проблема.

А раз так, я переадресую ее правильному получателю.

Как только она уходит, я набираю номер Морозова, и он отвечает после первого же гудка.

– Я только что говорила с Витковской, – без приветствия, начинаю я. – Малахов играет за твоей спиной.

Хотя лично я уверена, что эта мерзкая тварь всегда играл только за себя самого.

– Угу, – как-то невнятно басит Морозов. – Как ты, Катя?

Я почти готова поверить этому искреннему сочувствию, но, слава богу, плохая часть меня слишком хорошо помнит ее с Морозовым общее прошлое. Вещи, которые он заставлял меня делать, его попытки подложить меня под мужика просто ради проверки, договор с Абрамовым, который подсадил меня на таблетки, к которым я пристрастилась за месяц и попала в зависимость к еще одному моральному уроду.

Может быть, хорошая Катя была рада тому, что в ее жизни произошло чудо – и отец возник на горизонте, словно корабль с алыми парусами. Но бедняжка просто не знала того, что знаю я.

– Хватит корчить папочку, – предлагаю я, и он снова вздыхает.

– Катя, я правда хочу все исправить. Мне… Поверь, не чем гордится.

– Мне тоже, – охотно верю я.

– Ты должна кое-что знать.

Господи, только не еще один грязный секрет.

– Татьяна… Она…

Морозов закашливается, и на мгновение мне чудится, что где-то на заднем фоне слышны торопливые шаги. Какой-то всхлип – и тишина в трубке.

Что-то неприятно щекочет слева, под ребрами.

Противное предчувствие.

Скользкий шепот в затылок: «Тебе не выбраться».

Я дрожащими пальцами снова и снова набираю номер Морозова, но он не отвечает. Гудки убегают в пустоту, и чем больше я стараюсь, тем длиннее и злее паузы между ними.

Я практически не помню, как оказываюсь в такси, как называю адрес – на автомате, практически без участия мозга – как расплачиваюсь с водителем, как он кричит вслед, что я дала слишком много. Забегаю в модную высотку, где расположены офисы Кирилла.

Забегаю к нему в приемную, странно пустую, хоть обычно секретарша караулит его и днем и, кажется, даже ночью.

Влетаю в кабинет.

И натыкаюсь на… себя саму.

Первую секунду мне кажется, что я все-таки схожу с ума.

Медленно, необратимо, как лавина с гор, мое несчастное сознание все-таки срывается и катится в пропасть. Кажется, я даже слышу, как мысли опасливо шушукаются в совершенно пустой голове.

Как такое может быть?

Я протягиваю руку, цепляясь за самую логическую связь: это просто зеркало. Я смотрю на саму себя, это же очевидно. И логично. И спасет меня от какого-то дикого пространственно-временного парадокса, где в одно время и в одном месте столкнулись две ипостаси меня.

Но передо мной ничего нет – только пустота. Да и Кирилл, который стоит с другой стороны стола и рассеянно потирает ладонью лоб, точно не похож на галлюцинацию или путешественника во времени.

И самое важное: он точно так же с удивлением смотрит на меня.

– Что…

«Другая Я» пару раз по-рыбьи открывает и закрывает рот.

С ней что-то не так.

Когда первый шок проходит, я начинаю замечать детали. Возможно, если бы мы столкнулись на улице, случайно и на секунду, я бы охотнее поверила даже в клона, чем в то, что кому-то очень сильно понадобилось притворяться мной. Я бы не обратила внимания на тонкости, какие-то очень интимные штрихи, которые не могут знать посторонние. Даже муж, которого я люблю без памяти.

У меня есть дефект. Тот, который всегда заставляет немного улыбаться на сторону, зажимая правый уголок рта, чтобы прикрыть немного деформированный «клык». Он не кривой и не косой, скорее, надуманный мной минус, чем реальный повод прикрывать улыбку ладонью. Но я крайне редко улыбаюсь так, чтобы это было заметно. И уж точно не при посторонних.

А та, другая Я, улыбается. Широко, как будто даже приветливо.

– Привет, Юль, – говорит она совершенно моей же интонацией. – Мы должны были встретиться на улице, разве нет?

– Нет, – машинально отвечаю я.

Она издевается?

Те же волосы, та же прическа, даже такой же блеск для губ.

Джинсы, какие я бы и сама выбрала в магазине, удобные ботинки на рельефной высокой подошве, чтобы добавить мне роста рядом с высоким Кириллом. Даже свитер, как у меня, хоть он привезен…

Стоп.

Назад.

На быстрой перемотке.

Цвет волос, прическа, одежда. Как у меня, но не мои.

Кроме свитера. Он мой.

Вернее, такой точно, как тот, что я надевала буквально на прошлой неделе и абсолютно уверена, что он и сейчас лежит на третьей сверху полке стеллажа в моей безразмерной гардеробной в нашем с Кириллом доме. Я абсолютно в этом уверена.

– Катя? – Кирилл переводит взгляд то на меня, то на нее. Как-то подавленно прикрывает глаза, снова смотрит на каждую и снова закрывает. Прикладывает ладони к вискам. – Блядь. Я… совсем крышей поехал? Золушка, скажи мне.

– Помнишь, ты говорил, что кто-то сводит тебя с ума?

Я с разбега, сама от себя не ожидая подобной прыти, налетаю на притворщицу и буквально валю ее на стол. До ее громкого крика, когда позвоночник чуть не переламывается надвое, встречаясь с гильотиной острого края стола. Второй рукой, пока змея выкручивается и сучит ногами, что есть силы хватаю ее за волосы, задираю голову, разворачиваю – и с размаху впечатываю в столешницу. До ее визга. И еще разок, пока из смятого носа не разлетаются вязкие алые брызги. «Клон» еще пытается сопротивляться, но я дополняю первые удары третьим, испытывая дикий азарт и желание посмотреть, с какого удара лопнет ее проклятый череп.

Я – плохая девочка Катя.

Я нужна для вот такой грязной работы, чтобы выжила та, которая родилась совсем недавно и еще слишком невинна, чтобы с особой циничностью давить мразь тяжелыми сапогами.

– Хватит, хватит! – орет «клон», пытаясь прикрыться от меня ладонями. – Хватит, дура больная! Ты же меня убьешь!

С удовольствием давлю ее рожу, наслаждаясь потеками темной крови на столешницу. Хочется, чтобы, когда гадина уберет свою рожу, на твердой породе полированного дерева осталась вмятина с ее профилем.

– Обязательно убью, если не перестанешь скулить, Юленька.

– Отпусти! – продолжает поскуливать она, но я снова сгребаю ее за волосы и с силой швыряю в кресло.

Когда у человека аффект, он может удерживать бетонную плиту, если от этого зависит жизнь его ребенка. Он может пройти босиком по огню и не почувствовать боли, может просто делать то, что необходимо, пока не иссякнет адреналин.

У меня аффект.

Но я им наслаждаюсь, как будто встретила в незнакомом городе старого школьного товарища и впервые заговорила на почти забытом языке.

Юленька – моя «сводная сестра». Младшая дочь жены Морозова – Татьяны.

И, судя по всему, моя самопровозглашенная дублерша.

В точно таком же свитере, как и тот, что она заставила меня купить, когда я возила их с Татьяной в Париж сразу после нашей с Кириллом свадьбы. Еще один осколок воспоминаний, который кажется несущественным на фоне происходящего.

«Ты носишь свой свитер, Катя? Он так тебе идет! Абсолютно твой цвет!»

Глава пятьдесят восьмая:
Катя

Пока я глубоко дышу, приводя в порядок мысли и собирая разбросанные пазлы загадок, Кирилл подходит ко мне сзади и становится так близко, что я чувствую его дыхание мне в макушку. И очень вкрадчивую дрожь.

Я понимаю его.

Я чувствую его боль, как никто.

Чем более «неправилен» человек, тем тяжелее ему дается каждая новая веха.

Человек, переживший ампутацию, больше всего боится потерять еще одну конечность.

Человек, который однажды услышал голос в голове, больше всего боится, что в одно не прекрасное утро с ним начнет разговаривать весь Большой театр.

Мне нужно успокоить моего Принца. Дать понять, что он здоров. Что в его голове ничего не «глючит», что он все тот же Кирилл, который – так уж сложилось – часто не узнает в зеркале даже собственное отражение. Не его вина, что нашлась пара расчетливых тварей, решившись воспользоваться его слабостью и моей наивностью.

Я потихоньку опускаю руку, нащупываю своей еще дрожащей от напряжения ладонью его руку, переплетаю наши пальцы. У Кирилла есть грань, за которой его личное пространство – территория, куда он никогда никого не пустит. Так нужно. Это не блажь, не недоверие, это его предохранители. Что-то вроде моей выключившейся памяти.

И я хорошо чувствую, когда Кирилл противится моим попыткам пройти дальше.

Хорошо, мы остановимся здесь.

– Кирилл, это – не я, – немного поворачивая голову, говорю куда-то как будто в сторону, но он точно слышит каждое мое слово. – Я – здесь. Вот, чувствуешь? – Приподнимаю наши сцепленные в замок руки. – Это – я. Это – мы.

Он кивает, но молчит.

Мы оба знаем, что теперь он будет очень долго молчать.

Но у нас впереди целая жизнь. Я подожду моего Сломанного Принца, где бы он не блуждал.

А до того времени нашей маленькой команде психов придется повоевать.

– Что-то случилось у Морозова, – говорю шепотом, хоть именно сейчас уже плевать, услышит ли нас «клон». Я почти решила их головоломку. – Пожалуйста, возьми охрану и поезжай к нему. Это очень важно, понимаешь?

Молчаливый короткий кивок, нервное и быстрое выдергивание ладони из моей руки.

Я чувствую, как ему плохо.

Потерпи, мой хороший.

– Я. Оставлю. Службу безопасности. У двери, – механическим голосом проговаривает Кирилл и выходит, вряд ли хотя бы попытавшись оглянуться в мою сторону.

После его ухода я плюхаюсь в кресло, достаю из сумки влажные салфетки и начинаю медленно вытирать начавшую засыхать в складках кожи кровь.

Юленька поворачивает голову вслед Кириллу, но я на всякий случай предупреждаю:

– Попытаешься встать, закричать, наброситься на меня – и я тебя убью. – Весомость моему предупреждению предает канцелярский нож, который я успеваю вынуть из подставки с канцелярскими принадлежностями. – И скажу, что ты пыталась меня убить, и даже нарядилась мной. И что ты делаешь это не в первый раз, да?

Она – маленькая сцыкливая тварь, потому что мигом скукоживается и как отличница складывает руки на коленях.

Просто замечательно.

Вот теперь можно и поговорить.

Хотя, мне не так уж много от нее нужно. Всего-лишь штрихи для того, чтобы картина стала полной.

– Я спрашиваю – ты говоришь «да» или «нет». Понятно? – Сгребаю салфетки на другой край стола и пододвигаю нож под руку, медленно прокручивая его вокруг своей оси, словно часовую стрелку на невидимом циферблате. – Ерохин – не брат твоей матери?

Юленька усердно мотает головой.

Это было так логично и понятно с самого начала, что теперь даже стыдно, как я сразу не придала этому значения. Лишь в двух случаях женщина так остервенело кидается в защиту мужчины, как это сделала она в тот день, когда пыталась шантажировать меня в доме Морозова.

В первом случае, этот мужчина – ее сын.

Во втором – ее любовник.

Почти все детали этой игры становятся на свои места. Чтобы найти очевидные проблемы в моих знаниях, тяну время: вооружившись ножом, чтобы эта поганка не вздумала даже помыслить о побеге, набираю в стакан воды и ставлю перед ней с почти дружелюбным видом. Она шарахается, подтирает рукавом разбитый нос, но, подумав, все-таки делает пару глотков.

– А теперь рассказывай, – предлагаю я. – И постарайся сделать так, чтобы у меня не было повода злиться.

Плохой Катей быть проще. Она не думает о морали, не переживает о том, что по ночам ей будет сниться это перепуганное лицо. Ей плевать, что будет с этим человеком и как долго продлится ее жизнь. Хорошие добрые люди всегда заморачиваются над огромным количеством вещей. Плохие только над одной – избеганием последствий.

– Ты же и так все знаешь, – косится на меня Юленька.

– Ты уже меня злишь, – на всякий случай предупреждаю я.

Она выпивает всю воду, и на кромке стекла остается алый след от разбитых губ.

Вероятно, мне должно быть стыдно за то, что я поступила с ней так грубо. И хорошая Катя пытается поднять голову, трепетным голоском напомнить, что мы с ней – одно целое, и будет лучше, если хотя бы теперь я постараюсь вести себя не как гадина. Приходится напомнить этой святоше, что пару минут назад несчастная Юленька прикидывалась «нами» и до того много месяцев пыталась свести Кирилла с ума.

Мы обе – пусть это звучит как шизофренический бред – не дадим его в обиду. Никогда. И не важно, сколько гадостей ради этого придется сделать.

– Это все мать придумала, – начинает Юленька и с тоской посматривает на бутылку с водой. – После того, как Морозов сделал тебя хозяйкой всего.

– Что? – не понимаю я. – Хозяйкой всех его грехов? Грязных делишек? Господи, это даже не смешно.

«Сестричка» смотрит на меня как на сумасшедшую. Такого взгляда у нее не было даже когда я чуть не превратила ее лицо в дипломную работу пластического хирурга.

– О чем ты? – напряженно переспрашиваю я.

– Ты правда не знаешь? Это… не твоя идея?

– Ты можешь просто сказать?! – громким шепотом заставляю я, большим пальцем нервно задвигая и выдвигая ленту лезвий канцелярского ножа.

– Он оставил тебе все. Деньги, недвижимость, акции, счета. – Юленька чуть не капает слюной, видимо представляя эти богатства вживую. – Несколько месяцев назад. Вычеркнул из завещая мать и нас, и оставил все… доченьке.

Если бы я не была уверена, что на сегодня в наших широтах не передавали землетрясение, то сейчас бы решила, что попала в самый эпицентр. Стул подо мной раскачивается, стены плывут, словно подернутые дымкой, сумерки за окном становятся странного яркого-синего цвета.

Этот человек сделал меня своей наследницей?

Так не бывает.

Морозов знал, что я не его дочь. Он всегда относился ко мне лишь как к детали большого механизма, шестеренке, которая должна быть на месте и должна вращаться в нужную ему сторону. Он собирался использовать меня, а не превращать мою жизнь в сказку.

– Матери очень не понравилось, что мы выпали из его планов, – продолжает Юленька. – Она попыталась его образумить, но Морозов сказал, что оставит нам «содержание», но не больше. А все, чем он владеет, должна получить ты, как законная наследница. И тогда… – Она притрагивается пальцами к стремительно опухающей щеке, ищет сочувствия, но я нетерпеливо стучу пальцами по столу. – После этого мать решила, что нам нужен другой план.