Текст книги "Самая настоящая Золушка (СИ)"
Автор книги: Айя Субботина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)
Глава четвертая:
Кирилл
Ее сердце стучит так громко, что приходится включить музыку, хоть обычно я предпочитаю ездить в тишине. Я не очень понимаю красоту музыки, хоть иногда кажется, что какофония барабанов, гитар и синтезаторов почти складывается в некое подобие гармонии. Но этот процесс никогда не доходит до своего логического завершения. Как долгая загрузка, которая на девяносто девяти процентах выдает критическую ошибку и откатывается к началу. В принципе, это сравнение подходит почти ко всем моим попыткам понять простые для обычных людей вещи.
Пока веду машину, замарашка жмется в спинку сиденья и почти не сводит глаз с моих рук. Видимо, что-то в них ее привлекает, раз она то и дело приоткрывает рот и проводит языком по губам.
Я не могу решить, красивая она или безобразная.
Ее лицо – смесь из губ, глаз, носа и веснушек. Она словно мелодия: я «слышу» каждый инструмент и точно знаю, что у нее хорошая линия губ и смешной нос, но красива ли она? Вероятно, симпатична.
– Можно спросить? – осторожно интересуется Катя, и я киваю, не отрывая взгляда от дороги. Льет как из ведра, дворники с трудом справляются с потоками воды, и на мокрой трассе спортивный автомобиль не то, чтобы синоним надежности. – Что все это значит?
Мой «любимый» вопрос. Я – эмоциональный ноль, но даже мне более чем понятно, что приглашение женщины в ресторан – это проявление интереса и заинтересованности в развитии знакомства.
– Хочу узнать тебя получше, – отвечаю что-то нейтральное. «Изучаю меню» – было бы честнее, но я – не принц, хоть пара трофейных драконьих голов у меня есть. Преимущественно в ценных бумагах и недвижимости.
– Зачем?
– Потому что ты мне понравилась.
Она смеется, но, как зайка, пугается собственного смеха и быстро закрывает рот двумя ладонями.
Это отличный экземпляр: маленькая, глупая, наивная, влюбленная. Совершенно предсказуемая. Это все равно что играть в «сапера» с заранее расставленными на бомбах флажками.
– Так не бывает, – сквозь пальцы едва слышно говорит замарашка.
– У тебя еще не было мужчин? – Я чувствую почти искренне удивление, насколько это вообще возможно с оглядкой на мою «особенность».
– Что? – Она густо краснеет и хлопает ресницами.
У нее интересные глаза. Необычного очень светло-голубого цвета. Кажутся серебряными, ненастоящими. Светлые ресницы в комплекте дополняют немного непривычный образ.
– У тебя не было мужчин, которые проявляли бы заинтересованность в твоем обществе? – расшифровываю свой предыдущий вопрос.
Интересно, сколько ей лет? Совсем ребенок, кажется.
Вот здесь меня должна бы мучить совесть, но я не испытываю совсем ничего, только некоторую степень облегчения, что для меня эта встреча стала избавлением от зудящей проблемы. Точнее, вот-вот станет таковой.
– Отвезите меня домой, пожалуйста, – вместо ответа просит Катя.
Когда женщина снова переходит на «вы» – она либо хочет сохранить дистанцию, либо напугана. Но эта зайка совершенно точно не хочет держаться от меня подальше. Все признаки налицо: все тот же туман в глазах, когда я нарочно ловлю ее взгляд, все те же попытки прикусить губу, стоит мне заговорить.
Она наверняка не знает, как реагировать на мою «сухость», хоть я и так проявляю небывалый для себя уровень эмпатии.
Однажды отец сказал, что если у меня проблемы в общении с женщинами, то я должен просто брать их, если вижу и уверен, что женщина меня хочет. Этот совет еще ни разу меня не подводил. Пригодится и сейчас.
Я собирался поцеловать замарашку после ресторана, но придется сделать это сейчас, пока дорогу «закрывает» красный сигнал светофора.
Дождь продолжает мерно стучать по стеклам, и я незаметным движением отключаю дворники. Если присмотреться, то мы словно закрываем шторы, прячась от внешнего мира. Это – не акт романтики. Это предосторожность на случай если зайка начнет стесняться.
– Что вы… делаете? – Катя вздрагивает, словно от озноба.
Дышит тяжело, с разночастотными паузами.
А ведь я просто отстегнул ее ремень безопасности и взял за руку, нарочно оплетая запястья наручником своих пальцев.
Меня оглушают ее эмоции: она как огромная подушка, рвущаяся от легкого прикосновения, с ног до головы обдающая меня ворохом самых разных чувств. Взгляд из-под опущенных ресниц, губы с неровной лентой укусов, потерянные в румянце светлые веснушки. Ее запах ударяет в виски, потому что я не могу понять, чем она пахнет. Сладостью? Как будто мед с молоком? Или это горькая полынь и тонкий древесный шлейф?
Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не свалить на хрен, не выскочить прямо на наводненную машинами дорогу, под холодный ливень.
Это все равно что оказаться в эпицентре оркестра, которым никто не дирижирует, и все звуки соревнуются между собой за право называться самым громким и бессмысленным. Где-то там, в полумраке зрительного зала, все это понятно и знакомо, но для меня – эмоциональная бомба.
Нужно просто выдохнуть. Вспомнить, что говорила моя врач, и не позволять хаосу поглотить последние островки стабильности.
Закрываю глаза и в один рывок перетягиваю замарашку себе на колени.
В спортивной машине совсем мало места, поэтому девчонка распластана на мне, словно тонкий слой благовоний, чей запах мне неприятен и интересен одновременно.
– Я буду кричать, – шепотом предупреждает замарашка.
В ответ кладу ладонь ей на затылок, опускаю чуть ниже, накрепко фиксируя в одном положении большим и указательным пальцами. Девчонка снова вздыхает, а я, чтобы не двинуться от необходимости вышвырнуть ее подальше из своей зоны комфорта, свободной рукой прикрываю серебристые глаза.
Зрительный контакт – самое сложное.
Нормальному человеку легко смотреть в глаза и не отворачиваться, когда в ответ кто-то смотрит на него.
Для меня это все равно что смотреть на сварку без защитного стекла.
Я почти слышу, как от контакта глаза в глаза трещит и лопается сетчатка, крошатся хрусталики.
Нормальному человеку не понять, почему для аспи зрительный контакт – пытка сродни четвертованию.
Хорошо, что моя постоянная терапия все-таки дает кое-какие плоды, и я больше не ору от боли, прикасаясь голой кожей к коже другого человека. Хотя все равно мне противно и хочется одернуть руку, увеличить расстояние до комфортной пары метров.
Но все равно: секс – это ни хрена не удовольствие для меня.
Это механическое действие, во врем которого я ни хрена не могу даже нормально кончить.
Секс для меня – просто ебля. В самом хреновом и прямом смысле этого слова.
– Отпустите меня, – просит замарашка, но я чувствую, как ее ладонь на моем плече отчаянно сжимает ткань рубашки.
– Отпусти, – поправляю я, одновременно запрокидывая ее голову назад и подтягивая тело вверх.
Она словно гротескная фигура из колоды «Безумной Луны»[1]: выгнутая и вогнутая, тонкая, острая, бледная. Лунный серп, направленный прямо мне в лицо. На замарашке какая-то совсем невнятная пестрая кофта, но в воротнике отчетливо вижу белую блузку, на фоне которой кожа шеи кажется прозрачно-серой.
И тянусь туда – не к губам.
Поцелуи мне глубоко противны.
Замарашка резко сжимает губы, задерживая выдох, когда я просто прикладываю приоткрытый рот к ее коже. На вкус действительно как горький мед. Я не понимаю, нравится ли мне. Скорее да, чем нет, но привычное желание одернуться и вытереть губы никуда не девается.
Нужно считать до пяти.
Этого должно быть достаточно.
Раз. Два.
Я провожу по теплой коже языком.
Три.
Сжимаю зубы. Слишком сильно: замарашка снова вздрагивает, но не пытается вырваться. А я не могу уговорить себя разжать челюсти – меня переклинило. Мне плохо. Меня рвет изнутри и снаружи одновременно. Я – словно тонкая перегородка между двумя схлестнувшимися в смертельном танце планетами, которые убьют друг друга последним страстным поцелуем.
Четыре.
Пальцы еще сильнее сжимаются на затылке. Я держу ее, словно коньячный бокал, но мне до смерти хочется вышвырнуть его в окно и дать по газам.
Меня мутит.
Пять.
Я из последних сил контролирую свои ненормальные для простых людей желания: отыскать темный холодный угол и счесать о бетонную стену зубы и когти своего отчаяния.
Долгие звуки сигналящих в зад моего «Шевроле» машин становятся настоящим спасением. Это может показаться странным, но именно сейчас мне нужно что-то крайне простое: запах паленой резины, дым, аромат озона, лишенные мелодичности гудки.
– Теперь – в ресторан, – стараясь не смотреть на девчонку, ссаживаю ее с колен словно осточертевшую куклу.
Не смотреть на нее.
Не забывать, что даже майя и инки ублажали жертв перед тем, как вырезать им сердце.
Отыграть «прекрасного принца» до вальса Мендельсона и сделать так, чтобы наши пути не пересекались даже в пределах моего дома – это совсем несложно.
[1] Таро «Безумной луны», автор – Патрик Валенса.
Глава пятая:
Катя
Моя голова кружится, кружится…
Я – как маленькая девчонка на красивом белом единороге, медленно скачущем под незамысловатую мелодию музыкальной шкатулки.
Что это было? Поцелуй? Укус вампира?
Рука сама взлетает вверх, пальцы трогают влажный отпечаток чужого рта на моей шее.
Мое сердца едва не выскакивает из груди, а мой персональный Дракула абсолютно безразличен. Каменная статуя выражает больше эмоций, чем его лицо в этот момент.
Мне страшно. Боюсь саму себя и тех чувств, которые едва не порвали тросы моего благоразумия. Если бы Бессердечный король скомандовал раздеться – я бы сделала это, не задумываясь. Если бы он сказал, что я должна провести с ним ночь – я бы даже не пыталась отыскать повод для отказа.
Поэтому меня сейчас так сильно трясет: я вдруг стала бабочкой в сачке, которая не хочет на волю.
Хорошо, что дорога до ресторана со всеми светофорами и пробками занимает почти тридцать минут, и все это время Ростов не произносит ни звука. Только, когда ливень превращается в монотонную морось, открывает окно и выставляет локоть, уверенно управляя машиной одной рукой. Но… с ним что-то не так. Он слишком спокоен. Как гордый смертник, который улыбается, пока палач медленно закрывает его в Железной деве.
Или мне это только кажется?
Около «Медной короны» не протолкнуться: на парковке только одно свободное место – и Ростов ставит машину почти не сбавляя скорость. Подает мне руку – и в пару шагов мы оказываемся под навесом. Швейцар услужливо кланяется, распахивает дверь.
Ростов идет рядом, держа руки в карманах. Не могу отделаться от мысли, что он как бы нарочно немного косит в сторону, чтобы увеличить расстояние между нами. Как будто ему не хочется, чтобы разодетые посетители лучшего мясного ресторана столицы сделали неправильный вывод, будто мы пришли вместе. Даже если мы действительно пришли вместе.
В зале пустует примерно треть столиков, и нас со словами «ваш стол всегда зарезервирован, господин Ростов» сажают в стороне ото всех, за аркой, имитирующей вход в тронный зал.
Я впервые здесь и не могу сдержать желание видеть абсолютно все: искусственно состаренные каменные стены а-ля «германский замок», гобелены, трофейные мечи, неряшливые и подкопченные подсвечники, грубые деревянные столы и покрытые овчинами кресла. Даже меню оформлено в виде старой книги в потрепанной кожаной обложке.
– Выбери, что тебе по вкусу, – предлагает Кирилл, снова глядя сквозь меня.
Меня до костей пробирает от этих глаз.
И от того, что я до сих пор чувствую и его влажный язык на своей шее, и клеймо укуса.
Я машинально просматриваю меню, даже не вникаю в список блюд.
– Ничего не понравилось? – снова вопрос, который предполагает нежелание услышать ответ.
– Кирилл, что все это значит? – Я не успокоюсь, пока не услышу ответ на своей вопрос. Мне хочется верить в сказку, в волшебство. Хочется быть Золушкой, которая встретила своего Принца. Но все это слишком, чтобы быть правдой. – Ответь пожалуйста. Или дай мне уйти.
– Это ухаживания, – чеканит он, еще немного отодвигаясь от стола.
Закладывает ногу на ногу. Хмурится, скользя взглядом по моей шее.
– Такие ритуалы необходимы, чтобы женщина чувствовала себя объектом внимания.
– Ритуалы? – переспрашиваю я.
– Свидания, – предлагает альтернативный синоним. – Расскажи о себе, Катя.
– Что рассказать? – Невозможно чувствовать себя еще большей дурой, чем сейчас, потому что наш разговор – это даже не диалог. Это попытки сварить чай из кофейных зерен.
– Возраст, место учебы, родители, увлечения. – Ростов ждет, пока официант поставит перед нами два бокала: в моем что-то с пузырьками, а в его, скорее всего, просто минералка. Кирилл сам делает заказ, и когда мы снова остаемся одни, добавляет еще один вопрос. – Ты – девственница? Я бы хотел сегодня заняться с тобой сексом.
Меня подводит слух?
Я сошла с ума на почве переизбытка впечатлений?
Попытка улыбнуться превращается в еще один повод: Ростов останавливает взгляд на моих губах, и на долю секунды мне кажется, что он болезненно дергает правым уголком рта. Как будто что-то в моей внешности время от времени вызывает у него острую хаотичную зубную боль. Но на мне нет страшных увечий, хоть красавицей меня тоже не назвать. Я – обычная. Не та девушка, которую заметит в толпе известный дизайнер и упадет на колени с предложением стать лицом его новой коллекции, но точно не безобразная. Впрочем, в сравнении с женщинами из мира Бессердечного короля, скорее всего, что-то вроде серого пятна на идеально белой стене, которое нарушает чувство прекрасного.
– Я не собираюсь отвечать на этот вопрос, – бросаю в ответ на более чем странную попытку завязать знакомство. С ним что-то не так или это тоже кривое зеркало моих нервов?
– Почему? Тебе не понятна формулировка?
– Мне неприятна формулировка, – переиначиваю его слова и начинаю мысленный отчет. Сколько секунд ему понадобиться, чтобы выставить меня вон? Я бы поставила на «до десяти».
Ростов протягивает руку к стакану, уверенно подносит его к губам.
Делает глоток.
А я, как кролик перед удавом, не могу оторвать взгляда от того, насколько этот мужчина идеален абсолютно во всем. Даже без каких-либо эмоций на лице, он все равно – словно образец того, каким должен быть мужчина. Высокий и стройный, широкоплечий, с какой-то как будто военной выправкой. Его абсолютно точно нельзя назвать красавцем вроде тех, которые рекламируют мужское белье или спортивное питание. Ни пухлых губ, ни идеального загара и припудренной кожи. Но именно в его сторону хочется оглянуться.
Если бы он был простыми смертным, и мы случайно встретились в толпе, я бы плюнула на стыд и предрассудки и пошла за ним хоть на край света. Просто так. Даже если бы не знала ни имени, ни возраста.
Я и сейчас готова хоть по углям и стеклу, но где он – а где я.
И один на двоих стол в ресторане не делает нас ближе друг другу.
Пока я, как дурочка, пялюсь на движение кадыка под его кожей, Ростов возвращает стакан на место и спокойно говорит:
– Я прошу прощения, если мой вопрос был грубым и неуместным.
Это не искреннее раскаяние. И не попытка показать хорошее воспитание. И даже не уловка, чтобы разыграть передо мной принца. Последнее, кстати, вообще ни к чему – я и так развесила уши, и это очевидно даже слепым котятам.
Он как будто…
Тяжело подобрать формулировку. Он как будто инопланетянин. Да, точно: пришелец, который влез в человеческую кожу, чтобы слиться с толпой. И на всякий случай держит в кармане карточки-подсказки, что нужно делать в разных ситуациях.
– Я хочу узнать тебя получше, Катя.
– Зачем?
– Мой интерес кажется тебе странным?
С огромным трудом подавляю нервный невеселый смешок и делаю то, чего обычно избегаю: призываю в помощь алкоголь, делая пару жадных глотков. Пузырьки щиплют язык, сладкий алкоголь легким приятным покалыванием просачивается в горло и мгновенно согревает мои свернутые в ледяной узел внутренности.
– Я просто… обычная девушка, – говорю в ответ. Смешно. Как будто он этого не знает.
– Ты – женщина, я – мужчина. Симпатия между нами вкладывается в рамки нормы. Мы можем испытывать друг к другу интерес и сексуальное влечение вне зависимости от социального статуса.
Он замолкает, когда появляются сразу две официантки и за несколько минут сервируют стол деревянными досками для стейков, старинными вилками и ножами, салфетками, медным блюдом с салатом из свежих овощей.
Кусок мяса на моей доске слишком огромный, но выглядит так аппетитно в карамельной медовой корке, что я почти не удивляюсь выразительному урчанию моего желудка. Нет, я не живу впроголодь, просто, когда совмещаешь учебу и работу, и еще библиотеки, и разные семинары, есть приходится на ходу. Ну или во сне.
– Ешь, Катя. Это вкусно.
А вот это уже приказ: четкий и беспрекословный. Но мне все равно, потому что я и правда очень голодна. И ни капли не стыдно, что режу мясо слишком крупными кусками и долго их прожевываю, наверняка со стороны очень похожая на хомяка. Это безумно вкусно.
Когда до меня с опозданием доходит, что я самым безобразным образом урчу в ответ, словно кошка, которой в кои-то веки достался сочный кусок парной телятины, приходится отложить вилку и с трудом проглотить плохо пережеванный ломтик.
Ростов сидит в той же позе – он даже не подвинулся к столу, не притронулся к приборам и выглядит как человек, которого вообще не интересует содержимого его тарелки. Что логично: наверняка он привык даже к более изысканным блюдам.
– У тебя хороший аппетит, – констатирует он, снова глядя куда-то над моим плечом.
Оглядываюсь – возможно, с нами и правда есть кто-то третий? Все может быть со зрением ослепленной видом своего кумира девушки. Глупо отрицать, что даже сейчас, когда алкоголь и вкусная еда немного размягчили мои нервы, я все равно абсолютно зациклена на этом мужчине.
– Я просто не обедала, – пытаюсь оправдать полный провал своих манер.
– Человеку нужно хорошо питаться, чтобы быть полноценным и здоровым.
Ростов допивает свою воду, и рядом тут же вырастает официант, чтобы подать новый полный стакан. Видимо, его привычки вынесены в отдельный регламент, который необходимо сдать на память, чтобы получить работу.
– И так, твои родители, Катя. Кто они?
– Мама была учительницей младших классов, отец умер очень рано, я его даже не помню.
Я непроизвольно поднимаю руку к груди, нащупываю под одеждой свою единственную драгоценность: кольцо, которое отец подарил матери, когда делал предложение. Это большой, немного грубоватый перстень в форме лебедя с сапфировым «телом» и крыльями из белого золота. Он был велик моей матери, и она всю жизнь проносила его на цепочке вместо кулона. Несколько лет назад, когда мама неожиданно слегла с воспалением легких, она отдала кольцо мне. Сказала, что отец был бы рад, что его фамильная драгоценность не осела на дне шкатулки.
– Где ты учишься? – Ростов даже не пытается выразить обычное в таких случаях соболезнование. Он просто услышал нужную информацию и перешел от пункта «А» к пункту «Б».
– Третий курс филфака МГУ. Мне двадцать, в ноябре будет двадцать один. В магазине работаю уже почти год, во вторую смену, и полный день в выходные. И кроме учебы больше ничем не увлекаюсь.
Не потому что не хочу, а потому что у меня просто нет времени.
Я нарочно скупо и четко отвечаю на его вопросы, пытаюсь что ли… не знаю, подстроиться под его манеру общения. Может быть тогда меня перестанет пугать его пустой взгляд и холодность.
Но все равно.
Я не хочу никуда сбегать. Я хочу быть здесь, с ним. И эта иррациональная потребность намного сильнее страха.
Глава шестая:
Кирилл
С ней безумно тяжело.
Она хочет то, что я не в состоянии дать: эмпатию.
Я глух к ее эмоциям, мне абсолютно не интересны ее паника и нервные улыбки.
Но я должен делать вид, что наслаждаюсь ее обществом.
Хорошо, что после нашего короткого разговора замарашка, наконец, замолкает и возвращается к стейку. У меня есть немного тишины, чтобы сосредоточиться на фактах.
Сирота – это хорошо. Ни слова о братьях или сестрах – тоже в плюс. Вероятно, они есть, но раз о них умолчали, то вряд ли этих людей стоит брать в расчет. Работает и учится, не посещает всякие модные секции. Значит, с большой долей вероятности у нее не так много подруг.
Она заглядывает мне в рот.
Идеальная кандидатка.
Попав в мой «замок», уже не сбежит.
Я достаю телефон и пишу Морозову, что нашел подходящую девушку. Остальное выяснит служба безопасности. Меня же интересует только отсутствие дурной репутации и тех деталей прошлого, которые могут вызвать у желтой прессы обильное слюноотделение.
Когда замарашка разделывается с ужином, я оплачиваю счет и вывожу ее на улицу. Она все время что-то говорит: кажется, это благодарность и комплименты шеф-повару. Мне абсолютно все равно. Моя задача – время от времени улыбаться, поддерживая видимость интереса.
И пытаться не сойти с ума от того, что с каждой минутой безопасный тихий вакуум, в котором я существую, становится все меньше, и его стенки стали не толще яичной скорлупы, и уже пошли трещинами.
Хорошо, что замарашку не интересует секс.
Сегодня я бы просто… мог сделать больно нам обоим.
Она живет на проклятой окраине города, куда даже ночью без пробок добираться почти час. Чтобы не сойти с ума от вопросов, которые снова градом обрушиваются на мою голову, ограничиваюсь короткими ответами. Рано или поздно она должна понять, что мне не интересна бессмысленная болтовня. Ну или ей просто надоест.
У моей идеальной жертвы есть один существенный минус – ей нужны отношения, нужен тактильный и зрительный контакт. Нужен мужчина, которого она сможет тискать, словно плюшевого медвежонка. И меня мутит от одной мысли, что, остановившись на ней, придется позволить сделать это с собой.
Уже сейчас мысль о близком контакте вызывает судорогу в мышцах, и на несколько минут пальцы словно прикипают к рулю.
С женщинами, что были до нее, все было просто: они довольствовались статусом подруги богатого холостяка, получали подарки и без проблем давали поиметь себя сзади. Для меня все разнообразие секса сводится к этой позе: так я могу не прикасаться к женщине и не видеть ее взгляда. Я просто беру ее, не заботясь о том, был ли ее оргазм реальным или напускным.
Для меня это все равно, что работа поршня: методичные толчки и кульминация в конце.
Подчас даже болезненная.
Замарашка живет в старой «советской» пятиэтажке: я думал, сейчас они остались только в фильмах восьмидесятых.
Открываю дверцу машины и, стиснув зубы, подаю руку.
Хорошо, что замарашка сама отпускает ладонь, когда оказывается снаружи.
До подъезда несколько шагов, и в тусклом свете разбитого фонаря замечаю пару дымящих сигаретами фигур.
Девчонка замедляется, когда они перестают разговаривать и поворачивают головы.
Я знаю, что у них на уме. Мой мозг не может распознать простейшие эмоции и чувства, но я запросто анализирую сложные финансовые схемы, запоминаю цифры с точностью компьютера. Логика человеческих поступков – самая простейшая задача.
Эти двое – охотники.
Мы с замарашкой – жирные вкусные овцы, которые только что прикатили в криминальный район на дорогом автомобиле.
Нас уже взяли на ножи, вскрыли и выпотрошили.
– Наверное, тебе лучше уехать, – сиплым от паники голосом предлагает девчонка.
– Пойдем, – говорю я, выхожу вперед и загораживаю замарашку спиной.
Парочка бандитов приминает окурки носками ботинок и двигают нам наперерез.
Когда ты не такой, как все, когда тебе тяжело социализироваться, несмотря на постоянное посещение психиатра и группы коррекции, когда ты сидишь на таблетках, чтобы не двинуться, порой начинает казаться, что ты – один игрок в команде против целого мира. И этому миру хочется навалять. Иногда даже за то, что кто-то шипит в спину: «Ты видел его лицо?»
Со мной в группе был один парень: мне тогда было десять, а он учился в старшей школе. Когда он нервничал, то забирался на стул с ногами и начинал биться головой в колени. Методичные удары – бум, бум, бум.
Я не мог понять, почему и, главное, зачем он так делает.
Пока однажды вдруг не понял, что стою, уткнувшись носом в стену, и сбиваю кулаки о дорогущие виниловые обои. Пока однажды до меня не дошло, что я – такой же, как и остальные «особенные дети», но просто не в состоянии понять, что я – это я, а не просто чье-то лицо в зеркале.
Отец, который всегда думал, что моя болезнь – просто блажь и «хрень собачья», взял меня за шиворот и притащил в спортзал. Скинул на руки тренеру со словами: «Покажи этому маленькому ублюдку, зачем мужчине кулаки» – и так в мой жизни появился личное и эффективное лекарство от стресса.
Боксерская груша.
Глядя на парочку, которая движется в нашу сторону, я просто сжимаю кулаки, представляя перед собой два мешка с песком на фоне всего огромного непонятного мира, который отвечает взаимностью на мою нелюбовь.
– Нам не нужны неприятности, – говорю я, в точности воспроизведя фразу с картинки, с помощью которых мать заставляла меня зубрить правильные реакции на внешние раздражители. Все мое поведение – немного усложненная схема дрессировки собак Павлова. Стимул – реакция. Когда тебя задирают, нужно говорить «Мне не нужны неприятности», а не искать ответ на вопрос «Почему двое незнакомых людей пытаются завести разговор». – Дайте пройти.
– Вежливый какой, – грубым хрипом говорит первый. Второй молча плюет себе под ноги.
– Мы просто хотим зайти в дом, – продолжаю выдавать весь запас фраз на такой случай и пытаюсь немного сдвинуться в сторону, чтобы обойти парочку, но они выстраиваются в одну линию. – Пожалуйста, отойдите.
– Слышишь, вежливый мажор, а в тыкву получить? – говорит второй и наклоняется вперед, нависая надо мной, потому что стоит на пару ступеней выше.
Я понимаю, что сейчас была какая-то метафора или сленг, потому что никакой тыквы у меня нет. Это угроза? Или шутка?
– Может быть, мы просто вернемся в машину? – из-за моей спины испугано шепчет замарашка. – Еще не очень поздно, я могу заночевать у подруги.
Потому что у меня нет тыквы?
Поджимаю губы и напоминаю себе, что мир – просто бесконечный лабиринт математических формул, алгоритмов и задач. Происходящее сейчас – всего лишь одна из них. Решив ее, я пройду вперед.
Поэтому, когда заношу ногу на следующую ступень, кулак навстречу не становится неожиданностью. На моих обучающих картинках такое тоже было. Их рисовала мама, потому что психологи в группе коррекции и мой психиатр не говорили, что в жизни с «особенными детьми» никто не церемонится. А мама всегда была прагматичной.
Мне тяжело драться. Потому что я не всегда могу отвечать за все действия своего тела. Это странно звучит, но пока я «включаю» кулаки, ноги живут собственной жизнью. И чтобы избежать удара мне банально не хватает концентрации.
Вот почему мой тренер, когда узнал о том, что у короля столицы «странный ребенок», сказал: «Значит, будешь учиться бить первым».
Я ничего не чувствую, когда мой кулак врезается в живот. Только противную мягкость вокруг костяшек пальцев. Этот человек на тридцать килограмм больше, чем должен быть: его рост и комплекция – тоже всего лишь математика. Лишний вес всегда играет на противоположной стороне. Минус реакции, плюс неуклюжести.
Мужчина сгибается пополам и стекает по ступенькам.
Второй пытается свалиться на меня кулем, но я встречаю его левой рукой.
А в тот момент, когда мой кулак сплющивает его челюсть, я пытаюсь увидеть лицо обидчика. Нос, глаза, уши. Чехарда, неразбериха. Разорванная бумажная маска.
– Бля, мужик… – хрипит второй, прежде чем завалиться на спину.
Никто не любит амбидекстров[1].
Даже больше, чем аутистов.
– Пойдем, – я поворачиваюсь и, чтобы не выдать свой бегающий взгляд, концентрируюсь на кончике ее носа. Хорошая альтернатива невозможности смотреть в глаза, а человек верит, что собеседник полностью поглощен его личностью. – Я хочу кофе.
Она пристально следит за моими ногами: как я переступаю через бандитов и, превозмогая нежелание физического контакта, подаю ей руку, чтобы она шла за мной след в след.
О чем она думает? Рада, что я спас ее от неприятностей? Злится, что сделал больно славным безобидным ребятам? Восхищена моей смелостью? Испытывает отвращение от того, что мои ладони холодные и сухие?
Мы заходим в подъезд, и замарашка называет этаж и квартиру. Две цифры – четыре и сто сорок семь. Чтобы успокоится начинаю перемножать их между собой, потом возводить в корень полученное число, потом вычитать из него уже совсем спонтанные значения. Пока Катя не останавливается перед простой железной дверью, минуту возится с замком и распахивает ее, проявляя, кажется, гостеприимство.
У нее пара комнат, обставленных без ярких цветов и с какой-то гармонией, которую я не в состоянии описать, но могу просчитать: прямые линии между подлокотниками дивана и краем стола, идеально вписанный в центр стены маленький телевизор, квадратная ваза с веткой сухоцвета. Мне здесь нравится.
– Кофе с сахаром? – спрашивает замарашка, продолжая смотреть на меня своими интересными серебряными глазами.
Я не пью кофе в это время суток, я вообще не люблю кофе, но эта фраза – часть заученного ритуала «типичного хорошего свидания». Потом мы должны обменяться парой типичных намеков, потом она должна повиснуть на мне – и у нас случится секс.
– Да, с сахаром, – говорю я.
Катя уходит на кухню, а я забредаю в ее комнату и включаю лампу на письменном столе.
Меня почти сразу подворачивает от количества «глазного» шума. Так бывает, когда я без подготовки попадаю в шумную компанию: людей вокруг слишком много, они издают кучу самых разных звуков и запахов. И мой вечно пытающийся все анализировать мозг, как слабенький компьютер, начинает зависать от слишком большого потока информации.
«Критическая ошибка!» – орет система безопасности, и я с трудом подавляю желание разбить кулаки о ближайшую стену. Найти спасение в монотонности, хоть немного упорядочить море хаоса, в котором вот-вот утону.
Только через минуту до меня постепенно доходит, что в маленькой комнатушке просто неоткуда взяться такому количеству людей. Все эти глаза пялятся на меня с фотографий и плакатов. На них, насколько я могу судить, один и тот же человек. Иногда с улыбкой, иногда с серьезным лицом. Я иду вдоль ряда этой стены поклонения, пока не натыкаюсь на зеркало. Простое девичье зеркало в золотистой рамке с заткнутой в левом углу маленькой открыткой.
В зеркале – тот же челочек, что и на всех этих фотографиях.
И мне до сих пор тяжело осознавать, что я далеко не всегда узнаю собственное лицо.
[1] Амбидекстри́я – врождённое или выработанное в тренировке равное развитие функций обеих рук, без выделения ведущей руки, и способность человека выполнять двигательные действия правой и левой рукой с одинаковой скоростью и эффективность
