Текст книги "Самая настоящая Золушка (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

Глава пятьдесят третья:
Катя

Четырнадцать месяцев назад

В кафе, где я сижу уже целый час, малолюдно, играет тихая музыка и пара официанток за стойкой живо обсуждают чье-то вчерашнее свидание. Судя по обрывкам фраз и попыткам спрятать взрывы смеха, это было не самое лучшее свидание, и вряд ли несчастному парню выпадет второй шанс произвести впечатление.

Я ловлю себя на мысли, что завидую этим болтушкам, как будто уже попробовала все удовольствия жизни, пресытилась ими и готова отдать последний зуб, лишь бы заново ощутить вкус первого свидания или удовольствие разделить с лучшей подругой каждый его казус.

Хорошо, что эти мысли не успевают окрепнуть, потому что в дверях появляется знакомая мужская фигура. Если бы у меня был выбор, я бы никогда добровольно не стала бы даже разговаривать с этим человеком, не то, что встречаться наедине.

Но у меня нет другого выхода.

Малахов присаживается за стол. Ни слова приветствия, он всегда ведет себя так, словно я существую только если рядом есть кто-то третий. Наедине всегда подчеркнуто игнорирует. Интересно, если я оболью себя каким-то дерьмом – он тоже будет делать вид, что я просто тень на стене?

– Ну? – единственный звук, который издает этот человек после того, как получает свою чашку кофе. – Морозов в курсе, что мы тут тет-а-тет?

– А ты как думаешь?

– Слушай, птичка. – Он кривит рот в подобие улыбки. Обычно просто скалится, словно собака, из-под носа которой пытаются увести сахарную кость. – Мне твои сраные игры на хрен не нужны. Я и так между двух огней и лишний раз подставляться не собираюсь. Ваши с Морозовым игры меня не касаются. Я знаю только то, что должен знать. Больше и не хочу – целее буду.

– Трусишь? – Я тоже усмехаюсь, внимательно изучая его лицо, положение рук и даже размер зрачков.

Полгода курса психологии не прошли даром.

Морозов решил, что это не будет лишним, когда я попаду в осиное гнездо семьи Ростовых.

А я решила, что будет нелишним попрактиковаться.

Малахов – мелкая фигура, но опасный зверь. Если его загнать в угол – он будет кусаться. С другой стороны – он тщеславен и хочет большую роль. И боится, что может остаться в дураках, когда Морозов провернет свою аферу и больше не будет нуждаться в услугах своего «шпиона».

– Ты не охренела ли, девочка? – подается вперед Малахов.

– Нет, я абсолютно адекватна.

Хоть и сижу на Абрамовских «успокоительных» уже который месяц.

Что поделать, если без них я разучилась нормально спать?

Малахов смотрит на меня, словно на ребенка, который вдруг заговорил голосом демона. С одной стороны, он понимает, что перед ним все та же девчонка, которую он до смерти напугал в нашу первую встречу и над которой ухмылялся, когда Морозов решил увидеть «демонстрацию» моих знаний. А с другой – эта засранка, сама пешка в чужой игре, вдруг предлагает ему новые правила.

Я не тороплю, даю ему время как следует подумать, прикинуть и просто прийти в себя после моей метаморфозы. А заодно наслаждаюсь произведенным эффектом. Малахов – это же, по сути, вся их маленькая серая армия в миниатюре. Морозов, Абрамов, еще пара фамилий, которые ни о чем мне не говорят, и даже та тетка, которая учила меня искусству обращения с МПЧ – они все думают, что я просто винтик, одна из деталей, и во мне нет мозгов от слова совсем. Никто не думает, что даже у винтика могут быть чувства и даже он способен на поступки, если его перестать считать за человека.

А я, чтобы там ни думали эти заговорщики, не просто винтик.

Я – деталь, без которой их чертов план не сдвинется с места. Да, конечно, я ничего не решаю, ничего не знаю и мало что понимаю кроме тех вещей, которые мне озвучили для того, чтобы я не задавала лишних вопросов. Но именно в это слабое место я и собираюсь ударить. Вряд ли тигр, нападая на кролика, ждет от него сопротивления. Осознание глупой беспечности придет к нему за секунду до того, как он сдохнет в луже собственной крови с перерезанным горлом, пока кролик будет прятать в потайной карман маленький стилет.

– Ты вообще о чем, птичка? – Малахов снова напускает насмешливый вид, как будто не он только что таращился на меня с видом человека, увидевшего воскрешение из мертвых.

Зачем все портить?

Вздыхаю, выразительно закатывая глаза. Это лишнее, но могу я, в конце концов, поупражняться в актерском мастерстве, которому меня учили целых полгода?

– Ты нарочно прикидываешь дурачком? – Я подаюсь вперед, приподнимаю бровь с немым вопросом. – Ну, чтобы никто не подумал, что ты слишком много понимаешь и тебя пора отправлять кормить рыб.

– Я не понимаю, о чем ты, – скалится Малахов.

– Это плохо. Очень плохо. Потому что я была уверена, что в твоей голове больше мозгов, а яйца – ну как минимум не из шариков для пинг-понга.

Он злится. Пытается держать невозмутимый вид, чтобы не признаваться даже самому себе, как он ошибался на мой счет, и что эта ошибка может ему стоить «Целого нового плана», в котором он тоже не будет главной скрипкой.

Господи, какой циничной тварью я стала всего за полгода прилежного обучения? Даже Виктор Франкенштейн не мог бы больше гордиться своим монстром из плоти, чем Морозов – мной.

Спасибо чудесным таблеткам Абрамова – они давно укладывают меня спать без прелюдии из мук совести, а мои собственные принципы давно впали в летаргию. Кроме некоторых, без которых я просто не выживу.

– Морозов чем-то сильно тебе насолил? – спрашивает Малахов, попивая остывший кофе.

Решил зайти издалека? Он бы еще от динозавров начал или сотворения мира.

– Слушай, давай я тебе просто скажу, хорошо? – Место, в котором мы сидим, Морозов или кто-то из его «боевых товарищей» вряд ли решит посетить, но лучше не рисковать и не светиться в компании Малахова так, будто мы с ним любовники. Рисковать, когда еще ничего не произошло, вообще глупо. – А ты подумаешь над моими словами, проведешь с ними ночь и в следующую нашу встречу мы заключим мирное соглашение и теневой договор.

– Какая глупая самоуверенность, – прищелкивает языком Малахов.

– Простой расчет, – в ответ пожимаю плечами я.

Он слишком тщеславен, слишком «такой же винтик, как и я», чтобы отказаться от роли второго плана. Да, конечно, ему снова не солировать на главной сцене, но в моем плане он будет фигурой, а не грязным шпионом. На этом держится моя ставка. Мало, конечно, но за последнее время я прочитала очень много книг, в которых фараонов и императоров свергали служанки и пехотинцы, чтобы не попытаться воскресить древнюю традицию.

– Когда Морозов получит свое, думаешь, он будет рисковать и оставлять двух таких важных свидетелей его большой игры? – Я выдерживаю небольшую паузу, чтобы Малахов кивнул, соглашаясь с тем, что подобные мысли приходили и в его голову. – Нас с тобой сольют, как только в наших услугах отпадет необходимость. Потому что мы – просто маленькие серые исполнители, марионетки и, как он думает, сами по себе ничего не стоим. Другие его напарники слишком солидные люди, чтобы вот так спускать их в унитаз и не бояться последствий. Поэтому, Константин, он пожертвует нами. Спорим, он уже придумал время и место, где меня «случайно» собьет машина, а у тебя «вдруг» откажут тормоза? Ну или что-то в таком духе.

– Собираешься ускорить этот процесс? – усмехается Малахов.

– Собираюсь исключить его из игры.

– Каким образом?

– Сделав так, чтобы «папочка» не успел стать «папочкой», потому что один очень хороший и сердобольный человек по фамилии Малахов из глубокого сострадания к несчастной судьбе бедной девушки расскажет, как ненормальный муж собирается подставить ее с имуществом на много миллионов долларов. Все просто, – развожу руками. – Нам с тобой всего-то нужно прийти к финишу первыми.

Глава пятьдесят четвертая:
Катя

Я ненавижу себя.

Презираю до такой степени, что даже когда вижу в темных глазах Кирилла свое отражение, хочу плеснуть что-то ему в лицо, лишь бы он закрыл глаза и больше никогда на меня не смотрел.

Потеря памяти. Тайны прошлого, которые переворачивают настоящее героини. Такой избитый и затертый сюжет, множество раз один к одному скопированный в дешевых отечественных мелодрамах.

Никогда его не любила, потому что никогда не верила, что память может быть настолько коварной.

А теперь сижу в углу холодного номера люксовой гостиницы, дрожу от отвращения и хочу, чтобы в моей жизни появился добрый волшебник из детской песенки, щелкнул пальцами – и эта реальность просто закончилась, оборвалась без финала. А у меня началась новая жизни, в которой я безумно люблю своего странного мужа, жду от него ребенка, и вообще – все та же Катя Белоусова, студентка третьего курса, которая наивно влюбилась в мужчину с обложки журнала и однажды столкнулась с ним на улице, чтобы уже никогда не расставаться.

– Что с тобой? – Кириллу требуется усилие, чтобы посмотреть мне в глаза.

За тот год, который мы провели вместе, я помогла ему научиться понимать меня, а он помог мне научиться понимать его. Вряд ли Морозов, придумывая свой злодейский план и дрессируя меня, словно собачонку, предполагал, что все мои знания в итоге пойдут на то, чтобы стать ближе к Кириллу, а не окончательно свести его с ума. Вряд ли он допускал мысль, что милая наивная дурочка, которую он так тщательно из меня лепил, однажды появится на самом деле, стряхнет с себя всю мерзость меня настоящей и пустит его план под откос.

– Со мной все в порядке, – отвечаю шепотом, потому что тот голос в темноте никуда не делся. Он стал еще сильнее и научился выползать из своего логова даже днем. Мне кажется, что даже сейчас он подслушивает нас. – Я просто… очень плохой человек, Кирилл. И я больше не могу быть твоей женой.

Он ничего не отвечает – только жестом выпроваживает всех вон из номера, а когда мы остаемся наедине друг с другом, стаскивает с кровати тяжелое дорогое покрывало и заворачивает меня, словно в кокон.

Вот было бы здорово в самом деле переродиться.

Какое-то время мы молчим, и в этой тишине я чувствую себя абсолютно незащищенной. Чтобы не сидеть истуканом, начинаю сперва грызть нижнюю губу, а потом, когда это перестает приносить успокоение, ноготь большого пальца.

И только спустя несколько минут замечаю, что все это время Кирилл смотрит на меня абсолютно не моргая. А я прекрасно помню, как тяжело ему давалась даже секунда зрительного контакта.

– Ты о чем, Золушка?

– Никакая я не Золушка, – слишком грубо огрызаюсь я. Это злость внутрь себя, и мне снова противно, что Кирилл в который раз становится невинной жертвой моих собственных страхов и промашек. – Прости. Пожалуйста. Есть вещи, о которых я не хочу говорить. Потому что тогда от меня совсем ничего не останется.

Это сладкая иллюзия. Все мы пьем ее яд: кто-то больше, кто-то меньше. Если не трогать кончиком языка скол на зубе, то какое-то время еще можно делать вид, что с ним все в порядке и нет повода идти к стоматологу. Если не трогать «шишку» под челюстью, то какое-то время можно делать вид, что с лимфоузлом все в порядке.

Если не произносить вслух, что ты всегда была корыстной циничной тварью, то Катя Белоусова еще какое-то время будет жить. Это лучше, чем пойти на добровольную казнь прямо сейчас. Вера в лучшее неистребима: если в запасе есть хотя бы минута, человек до последнего будет верить, что именно в эти шестьдесят секунд и произойдет самое большое чудо его жизни.

– Ты про Морозова? – вдруг спрашивает Кирилл.

Я вскидываюсь, потому что это имя не должно было прозвучать здесь и сейчас. И тем более не в таком контексте.

– Кирилл, я не…

– Он хотел забрать все, что я переписал на тебя, – перебивает он. – Деньги, которые они с отцом много лет зарабатывали «не самым законным образом», и от которых Морозов ни хрена не получил, потому что в последний момент струсил – и отцу пришлось разгребать все самому.

Я настолько обескуражена, что даже рот не могу открыть.

Это больше, чем шок.

Это еще одна правда, которая выползла из-за угла и гадко рассмеялась мне в лицо.

– Ты… все знал?

Кирилл откидывается спиной на стену, укладывает руку на колено – и его пальцы немного подрагивают, болтаясь на весу, словно эта рука совсем ему не принадлежит и живет собственной жизнью.

– Отец предупреждал, что такое может случиться. Я просто всегда был начеку.

– Ты знал, что Морозов захочет обставить тебя и все равно позволил ему быть рядом, всюду совать свой нос и портить тебе жизнь?!

– Конечно, – спокойно и без намека на эмоции отвечает Кирилл. – Вопрос был в том, как он это сделает. Лабиринт, Катя. Помнишь? – Он расстегивает несколько верхних пуговиц, стаскивает рубашку с плеча, чтобы я увидела знакомые черны контуры лестниц, переходов и арок, нарисованных на его спине несмываемыми чернилами. – Держать рядом вас обоих было удобно. До того, как я понял, что ты по какой-то причине с самого начала не играла по его правилам.

Мне хочется смеяться и плакать одновременно, потому что мой муж, человек, которого все считали чуть ли не полудурком, оказался умение нас всех.

– Мне кажется, нам пора поговорить, – почему-то шепотом предлагаю я, испытывая приятное облегчение.

Последние дни я не жила – я была добровольной затворницы смертоносного цветка, который медленно заполнял бутон сладкой кислотой, в которой я должна была раствориться без остатка. Вся. Вместе со всеми гадкими воспоминаниями и грязными поступками.

– Мне кажется, тебе пора вернуться домой, – делает встречное предложение Кирилл.

Мне кажется, что прямо сейчас ему очень больно.

Он продолжает смотреть мне в глаза, но я чувствую, как он вот-вот взорвется от этого слишком интимного и непривычного для нас обоих контакта. Он делает это ради меня – женщины, которая не заслуживает ни его заботы, ни любви. Разве что презрения и ненависти. Все было бы гораздо проще, если бы Кирилл хотел причинить мне боль. Желание мести вполне понятно и объяснимо. А в море обломков моей разбитой жизни хоть какая-то ясность – мой единственный плот.

– Мне нечего делать в твоем доме, Кирилл. Я этого не заслуживаю. Спасибо, что хотя бы не избавился от меня сразу.

– Я люблю тебя, Золушка. Несмотря на то, что в моей голове не хватает шестеренок, я все равно люблю тебя, потому что ты была единственным человеком, который не смотрел на меня, как на урода.

Мне хочется рассмеяться ему в лицо, выпустить «в мир» ту Катю, которая с первого взгляда считала его «ненормальным придурком», и которую передергивало от мысли, что рано или поздно нам придется существовать рядом, касаться друг друга и делать вид, что мы без ума от нашей взаимной любви.

С той Катей все было понятно, как дважды два.

Она знала, чего хочет, и считала, что имеет право вырвать у жизни кусок пирога пожирнее, раз уж она не хотела поделиться им с самого начала.

А эта Катя… просто трусиха. Ее никогда не было, она родилась, потому что кто-то должен был воплотить в жизни зловещий план алчных людей. Потому что в жизни должно быть место сказке, и в испорченного Принца должна влюбиться милая славная девушка, а не корыстная сука.

Морозов просчитал все до мелочей.

Но он не учел самого главного – на поле интриг, где он считал себя богом, даже сломанный Принц может обскакать его на трехногой деревянной лошадке. А Злая девочка в один прекрасный день просто исчезнет, став настоящей Золушкой. И он, Бог собственной игры, останется Голым Королем.

– Я никогда тебя не любила, Кирилл. – Эти слова даются очень тяжело, но он должен знать правду. – Ты, наверное, не помнишь, когда мы встретились в первый раз, да это уже и не важно. Я увидела тебя и подумала, что ты очень странный и что у тебя взгляд, который я больше не хочу видеть и не хочу чувствовать его на своей коже. В тот день я охотилась за кошельком, а поймала… свою судьбу.

Очень тяжело улыбаться с горечью, но мне это нужно.

Пусть вот так, в тишине и полутьме холодной комнаты гостиничного номера, но я должна облегчить душу.

Слово за словом, день за днем и месяц за месяцем я пересказываю своему Сломанному принцу скорбную повесть моей жизни. Как мы с матерью голодали, как я донашивала обувь с дырявыми подошвами, как завидовала всем, кто живет лучше меня. Как пришла на свой первый бал, чтобы найти Спонсора для своей будущей красивой жизни, и как в тот день все изменилось. Шаг за шагом, не упуская даже самых грязных подробностей.

Правда не должна быть красивой, правда должна быть правдой.

Глава пятьдесят пятая:
Кирилл

Морозов всегда хотел получить больше, чем заслуживал.

Я помню слова отца после их очередной ссоры, хоть был тогда еще совсем ребенком: «Когда-нибудь он укусит руку, которая его кормит, Кирилл, и постарайся быть к этому готовым, потому что нас с матерью тогда может уже не быть рядом».

Как можно подготовиться к тому, что человек, который всегда стоит у тебя за правым плечом и ближе всех, в один прекрасный день может просто перерезать тебе глотку?

Я не знал, и никто меня этому не научил. На табличках, которыми мать «показывала» мне, как жить, чтобы люди не понимали, что я не такой, как все, не было подходящей ситуации. Там не было рисунка с предательством и надписи: «Так выглядит предательство, ты должен сделать это, это и вот это, и тогда никто не поймет, что ты – идиот».

Поэтому на всякий случай я подозревал всех.

Даже Катю.

А когда в день нашей свадьбы Морозов вдруг заявил, что она – его дочь, я понял, что не ошибся.

Такие совпадения случаются только в мультфильмах для маленьких девочек. И еще в дешевых мелодрамах. Но когда на кону стоят «миллионы в тени», которые по странному стечению обстоятельств вдруг оказываются в руках любимой и, наконец, обретенной дочери жадной твари, совпадениям нет места. Когда такое же подозрение озвучила моя сестра, я понял, что два человека не могут одинаково заблуждаться.

И нашел возможность сделать тест на родство.

Самым непонятным оставалось другое: Катя, несмотря на то, что не могла быть и не была дочерью Морозова, продолжала в это верить. Как будто действительно считала себя его дочерью. Не поддельной, для отвоза глаз, а настоящей. И за нас она сражалась так отчаянно, как будто ее никогда не интересовали мои деньги, а в самом деле был нужен только я. Даже если бы мы оказались на улице без копейки – я был уверен, что она никуда не уйдет.

До того проклятого дня, когда она упала с лестницы и забыла все, чем жила последний год.

«Видите ли, Кирилл Владимирович, – сказала ее психиатр после первых сеансов, – то, что происходит с Катей – не редкость в моей практике. Но все же она ведет себя довольно странно. Такой уровень самозащиты обычно характерен для событий, которые могут быть губительными для личности человека. Знаете, как если бы она вдруг узнала что-то такое, что разрушило бы не только ваши с ней отношения, но и всю ее жизнь».

– Я хочу, чтобы мы поехали домой, – предлагаю я, но Катя упрямо вертит головой. Кажется, она собралась провести в этом углу всю жизнь. И я ее прекрасно понимаю, потому что у меня тоже есть безопасный островок, куда я прячусь, если мир вокруг становится слишком громким и суетливым. – Мы обязательно обо всем поговорим, Золушка. Но не сейчас.

– Я не могу, понимаешь? – Она чуть не плачет и пытается сбросить мои ладони, которыми я пытаюсь потянуть на себя ее руки. Забыла, что для этого мне приходится с головой нырнуть в боль и делать вид, что я не чувствую острые порезы на коже каждый раз, как она проводит по ней пальцами. – Я не заслуживаю тебя!

– Мне плевать, Катя. Я хочу, чтобы ты была в нашем доме, под моей защитой.

Она перестает трястись и смотрит на меня огромными глазами, в которых так много надежды, что ее, как сладость, можно густо намазывать на корку хлеба. Моргает, подается вперед, чуть наклоняя голову, как животное, которое прислушивается к приятному звуку.

– Я хреновый муж, Катя. Но я не дам вас в обиду.

– Этот ребенок – он может быть не твоим!

Она обхватывает голову руками, снова сжимается, как будто хочет спрятаться в себе самой, навсегда закрыться в надежном бомбоубежище.

– Я врала тебя, Кирилл, – трясясь и стуча зубами, говорит она. – Всегда и во всем. Я не знаю, почему вспомнила об этом только сейчас, но… Наверное, – я слышу горький смешок, – я намного более ненормальная, чем ты.

– Значит, у нас будет идеальная семья, – подбадриваю я.

Это очень больно: делать то, что противоречит моей природе, что не расписано на карточках с подсказками и что – я чувствую – впервые идет не из головы, а откуда-то изнутри меня. Тонкая острая струна с шипами, которая сочится вместе с кровью у меня из сердца. Мои эмоции, голые и непонятные, как улыбка, которую я впервые применяю без репетиции и подготовки.

Я чувствую боль и чувствую, что живу.

И все это вместе, наверное, очень похоже на то, что нормальные люди называют «счастьем».

– Один псих – это просто псих, – вспоминаю бог знает откуда взявшиеся в моей голове слова. – А два психа – это два счастливых человека.

– Все совсем не так, – мотает головой Катя, но все-таки разрешается вынуть ее из убежища и, когда беру ее на руки, доверчиво, всем телом, прижимается ко мне. – Но мы точно два психа.

Мы на минуту пересекаемся взглядами.

И это так близко и интимно, как будто мы занялись ментальным сексом. Глубже и откровеннее, чем если бы лежали голые в постели.

Я нуждаюсь в ней больше, чем в карточках, которые научили меня «правильной» жизни, потому что она научила чувствовать вкус неправильности.

– Поцелуй меня, Золушка, – дрожащим голосом прошу я. – Даже если я весь истеку кровью.

У Кати очень удивленное и растерянное лицо. Она очень похожа на потерявшегося в большом магазине ребенка: вокруг много красивых игрушек, что-то звенит и играет прямо у нее перед носом, но ей страшно сделать хоть шаг, потому что тогда ее могут не найти родители, которые, наверное, уже хватились пропажу и носятся по этажам.

Я знаю, о чем она думает.

Мы настолько близки друг к другу сейчас, что кажется – делим не только тепло тел друг друга, но и одни и те же мысли.

Она думает, что после признания заслуживает только отвращения.

Как будто мне не все равно, кем она была до того, как стала моей Золушкой.

Я даже рад, что все так обернулось. С моей стороны эгоистично так думать, но ее прошлое уравновешивает мое настоящее, в котором я, ее Принц, использовал наивную девчонку, чтобы спрятать «черные деньги». И если бы кто-то узнал о деньгах на ее счетах, я был бы совершенно не при чем. Кажется, тогда, год назад, меня абсолютно не тронула бы эта история, если бы в наш дом прямо на свадьбе заявились люди из органов и забрали мою жену за укрывательство средств в особо крупных размерах. Я никого не любил: ни родителей, ни сестру, ни племянников. И конечно не мог любить сопливую замарашку.

– Ты разведешься со мной теперь? – спрашивает Катя вместо того, чтобы выполнить мою просьбу.

– Это глупый вопрос, – говорю по инерции, потому что даже у моих попыток быть «нормальным» есть предел, и прямо сейчас я веду себя как псих, который озвучивает ровно то, что думает. Она сказала глупость – она должна об этом знать. – Нам нужно все решить и жить, как должны жить люди в браке.

– А как должны? – очень наивно спрашивает она, чуть ближе пододвигая свои губы к моим.

Ее дыхание касается моей кожи, словно раскаленный пар. Жмурюсь, проглатываю желание отодвинуться, вернуться обратно в ту скорлупу, где мне можно быть человеком, который хочет и должен отгораживаться от мира прозрачной стеной. Она волнует меня, доставляет дискомфорт и без нее мне бы определенно было проще и лучше.

Но я не хочу проще. Я хочу с ней.

– Спать в одной кровати, быть рядом утром и вечером, читать друг другу книги. – Я перечисляю без какой-то конкретной цели, просто проговариваю то, что Катя делала весь прошлый год. Как она не выманивала меня из норы, но попыталась обосноваться рядом, делая лишь то, что я ей позволял. И иногда, мелкими шагами, чуть больше. – Вместе искать выход из лабиринта.

Катя прикусывает губы, крепко жмурится, но, когда снова открывает глаза – там слезы, и мне кажется, что сейчас ей намного больнее, чем мне.

Она тянется навстречу, так отчаянно и доверчиво, что застает меня врасплох.

Прижимается к моим губам своими, всхлипывает, и я чувствую соль во вкусе нашего поцелуя. Какого-то очень интимного, нежного и отчаянного.

Решительного и рассекающего наши жизни на «до» и «после».

Больше нет тайн и секретов.

Мы как будто только что разделись и бросили одежду в огонь, и нам еще только предстоит научиться доверять друг другу заново.