Текст книги "Самая настоящая Золушка (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

Глава тридцать шестая:
Катя

– Елизавета Соболева, сестра Кирилла Ростова, известного бизнесмена, миллионера и мецената, сделала это заявление сегодня утром…

Я поворачиваю голову в сторону висящего в кафе телевизора, отвлекаясь от блокнота, в который уже битый час пытаюсь внести все факты, которые каждый день всплывают в моей голове. Это просто мелочи, ничего такого, что стало бы открытием или повергло меня в шок, но где-то там должны быть подсказки к моему прошлому. Как игра, в которой на экране намешана целая куча предметов, среди которых нужно отыскать только те, что действительно имеют значение. По настоянию отца я стала посещать психолога, и сегодня, на первом сеансе, она сказала, что моя память понемногу раскрывается. И если я не хочу потеряться в том, что действительно реально, а что – лишь очень похожая на правду выдумка, мне нужно записывать все и потом разбросать эти «сокровища» по отдельным страницам, пометив те, в реальности которых я абсолютно уверена.

Я даже купила для этого специальный блокнот, но воодушевление быстро закончилось, когда стало ясно, что вещей, которые не имеют значения, гораздо больше тех, которые я «вспомнила» непонятно откуда. Это два пазла, которые смешали и высыпали на пол, забыв предупредить о том, что из них невозможно собрать одну картинку.

Но новость с телеэкрана мгновенно переключает мое внимание. Уже не важно, что я писала в блокноте, потому что прямо сейчас диктор рассказывает о том, что эта новость взорвала социальные сети и на сегодняшний день, хоть не прошло даже суток, вокруг компании, которой владеют Ростовы, уже сложилась определенная возня, которая может негативно сказаться на акциях. Девушка воодушевленно рассказывает что-то еще, но я уже не слушаю, потому что фокусируюсь на фотографиях Кирилла и комментариях к ним, который выборочными скриншотами транслируют в прямой эфир. Кто-то заступает за него, выступая за то, что человек имеет полное право не афишировать проблемы своего здоровья, но таких единицы. Большинство обзывают лжецом, уродом и моральным инвалидом. А почти все хором кричат, что «всегда было видно, что с ним что-то не то». Больше всего в мою память врезается комментарий о том, что урод сын – наказание зажравшимся олигархам.

Кто-то в зале просит сделать звук погромче, но бармен переключает на музыкальный канал, нарочно выкручивая громкость, чтобы отбить желание у недовольных кричать и требовать вернуть обратно.

Я достаю телефон, хочу узнать больше новостей, но даже гуглить нет необходимости, потому что в новостной ленте первые позиции занимают громкие заголовки с фамилией Кирилла. Я выбираю тот, где есть заявление Лизы. «Я много лет хранила эту тайну, потому что, как и родители, верила, что Кирилл сможет стать полноценным членом общества. Но в последние месяцы состояние его здоровья значительно ухудшилось, он отказывается от лечения, и я больше не могу замалчивать правду, потому что от решений Кирилла зависят интересы многих других людей…»

Мне все еще кажется, что это просто ошибка. Нелепое страшное совпадение, что речь идет о другой семье и другом Кирилле, потому что мой Принц, хоть странный и порой жестокий, совершенно точно нормальный!

Я поздно вспоминаю разговор с отцом. Он говорил, что у Кирилла аутичное расстройство, но даже тогда мне казалось, что все это – просто мелочи, шелуха, небольшой налет, который появляется на благородной монете, но не может уменьшить ее ценности. Нужно взять тайм-аут, переварить услышанное, но я вдруг оказываюсь на улице, в плотной толпе людей, и чьи-то руки грубо отпихивают меня с пути, попрекая тем, что из-за таких растяп и случаются разбитые колени и опоздания на работу. Меня оттягивает назад, до почти болезненного удара спиной о стену, но сейчас мне все равно. Я достаю телефон, набираю номер и прикладываю трубку к уху.

Пара гудков, после которых до меня доходит, что я вспомнила номер Кирилла просто так, даже не прилагая усилий, доверилась физической памяти тела. Это повод для радости, но во мне зреет только паника, потому что после стандартных десяти гудков Кирилл так и не берет трубку. Мне кажется, что даже, несмотря на нашу тихую ссору и то, что последнюю неделю мы не обменялись друг с другом ни словом, он бы все равно не игнорировал меня. Даже если бы очень не хотел разговаривать. Даже если бы наш разговор закончился после нескольких слов.

Я снова набираю его, на этот раз уже намеренно выбегая к краю дороги, чтобы поймать такси. Наугад это почти нереально, но мне везет, хоть вперед выбегает какая-то крупная женщина с сумками и пытается отпихнуть меня обратно, чтобы втиснуться в салон.

– Я вас ударю, – внезапно грубым и злым голосом предупреждаю я, когда она пытается пересилить мои попытки сопротивляться. – Подождите другую машину.

И каким-то непостижимым образом угроза срабатывает. Или, может быть, я слишком усердно делаю вид, что способна привести угрозу в исполнение.

Уже в машине, когда скороговоркой называю адрес, до меня доходит, что в трубке нет гудков. После третьего набора электронный голос отвечает, что абонент не в зоне, и он обязательно получит сообщение о том, что ему пытались дозвониться.

Как будто это что-то меняет!

Зато мой собственный телефон внезапно взрывается от звонков, которые я просто отклоняю. Отец, Татьяна, потом парочка неизвестных номеров, и в конце концов – сообщение от неизвестного абонента с предложением дать эксклюзивное интервью и пролить свет на черные дела Ростова. Понятия не имею, откуда в сети взялся мой номер, но кто-то явно постарался сделать его достоянием общественности. И, как бы мне ни хотелось, это не сестра Кирилла, потому что после моей потери памяти я не выходила с ней на контакт, а предыдущий номер, как и телефон, исчез в неизвестном направлении.

Я прошу таксиста остановить примерно за пятьсот метров до дома Кирилла, чтобы пройти это расстояние пешком и как-то подбить мысли под один знаменатель. Это не очень хорошая идея, потому что чем ближе дом – тем громче становится гул неприятных резких голосов, и я слишком поздно соображаю, что нашу крепость уже штурмуют стервятники.

Нашу.

Наверное, сейчас только эта мысль не дает мне окончательно пасть духом.

Не помню, когда и при каких обстоятельствах, но я обещала Кириллу, что буду хранить его секрет. И точно знаю, что даже когда правда о его «странности» вспылила наружу, я не стала любить его меньше и не сбежала. Я просто полюбила его заново.

Но почему-то все равно не сохранила секрет.

В самый последний момент я все-таки успеваю повыше задрать ворот пальто и, пока прорываюсь сквозь плотный строй журналистов, на ходу проговариваю детскую песенку громким речитативом. Пусть лучше напишут, что жена Ростова двинулась на пару с мужем, чем будут лезть ко мне с вопросами, на которые я по глупости могу ответить что-то такое, из чего раздуют новую сенсацию. К счастью, навстречу выходит охрана – и последние метры я буквально прохожу внутри выстроенного для меня живого коридора.

– С Кириллом все хорошо, Миша? – на автомате спрашиваю я, но охранник только отводит взгляд.

Я вспомнила его имя и лицо и знаю, что он возил меня по магазинам, помогал таскать пакеты с книгами, которые я потом часами выстраивала по цветам, чтобы добиться гармонии.

Если память решила вернуться именно сейчас, то она выбрала для этого плохой момент.

Слишком много информации, слишком много вещей, сквозь которые реальность больше не видится ясной и понятной. Я снова бреду в кромешной тьме, наощупь, хоть теперь у меня есть фонарь.

– Лизу к дому не подпускать, – говорю на ходу, пока мы поднимаемся на крыльцо.

Хоть вряд ли Кирилл сам об этом не позаботился.

В доме абсолютная мертвая тишина. Слышно, как на втором этаже в маленькой сквозной комнате тикают старинные часы, и маятник лениво качается в правильном ритме. Оглядываюсь на Мишу, и он молча кивает в сторону лестницы.

Кирилла я нахожу в нашей спальне. И это само по себе странно, потому что мне всегда казалось, что это единственное место в доме, где ему всегда было неуютно.

Мой Принц сидит на полу, откинувшись спиной на кровать, положив голову поверх покрывала, словно на плахе. Он даже не шевелиться, когда я захожу внутрь и тихонько зову его по имени. Просто смотрит в одну точку на идеально белом потолке. И даже не моргает. Я зову громче, но он все равно никак не реагирует, и когда присаживаюсь рядом на корточки, чтобы взять его за руку, сглатывает, словно растение, впервые подавшее признаки жизни за последнюю тысячу лет. Он какой-то серый, похожий на покойника. Ладонь холодная, но жесткая. Я бы не разжала пальцы даже тисками.

– Кирилл, посмотри на меня.

Он никак не реагирует. Не знаю, слышит ли меня вообще. Пробую обхватить его голову руками, повернуть к себе, чтобы вынудить посмотреть мне в глаза, но он только кривится, как будто испытывает приступ боли.

Я знаю это.

Кириллу тяжело смотреть в лица, потому что он видит их как-то иначе. Потому что его голова устроена так, что ему тяжело смотреть в глаза. Это так же больно, как здоровому человеку наблюдать за сваркой с расстояния вытянутой руки. Но мы как-то обошли эту особенность. Мы что-то придумали.

Поддавшись импульсу, я прижимаюсь лбом к его лбу, продолжая удерживать лицо в одном положении. И просто подстраиваюсь под его рваное дыхание. Внешне он спокоен, но дышит так, словно в беспощадном ритме пробежал многокилометровый марафон.

Я прочитала где-то, что иногда это может работать с людьми, у которых его диагноз.

И у нас получилось, потому что даже сейчас, когда состояние Кирилла хуже некуда, он постепенно возвращается ко мне.

– Катя? – Он облизывает сухие губы. – Ты зачем тут?

– Чтобы быть рядом, – первое, что приходит мне в голову.

– Я же выгнал тебя. – Кирилл нервно смеется, а потом резко, как будто от судороги, дергается, обхватывает меня руками и сдавливает, причиняя боль.

Он не нарочно. Он не понимает, что происходит, и я до последнего сдерживаю желание вырваться.

– Это правда ты? – Кирилл отстраняется, пару раз моргает до тех пор, пока у него не получается сосредоточиться на мне. – Почему не у отца?

– Потому что мое место рядом с тобой.

Мы просто молча смотрим друг на друга какое-то время, а потом он быстро поднимается и просто уходит, как будто меня здесь нет.

Так тоже было.

Господи, все это было!

Так часто и много, что я на уровне подсознания чувствую и вижу за этими попытками побега желание отгородиться от боли. Я бегу за ним, спотыкаюсь на ходу, падаю, обдирая колени даже сквозь ткань брюк, но Кирилл не останавливается. Его словно здесь нет, только оболочка, внутри которой работает бездушный механизм.

Он бежит от мира, который не понимает, как устроена его голова, но именно сейчас как никогда уязвим.

Глава тридцать седьмая:
Кирилл

Когда-то и где-то я прочитал о том, что больнее всего нам делают люди, которые когда-то видели в нас смысл жизни. Что, втыкая бывшим любимым нож в спину, они, тем самым, спасают себя от боли и страдания, берут кровь и предательство вместо лекарства от собственных душевных терзаний.

Я знал, что Лиза не бросает слов на ветер, но как последний дурак верил, что сестра ограничится попытками натравить на меня адвокатов.

Я чувствую себя идиотом и слабаком, потому что ее предательство выбило почву у меня из-под ног. Мир, в котором все работало так, как на картинках, оказался тем еще непредсказуемым дерьмом, а у меня не оказалось карточки-подсказки на случай предательства близкого человека.

Фактически, двух предательств от двух женщин, которым я имел неосторожность слишком сильно доверять.

Впрочем, моя Золушка имела право сделать то, что сделала.

Я жопой чувствовал, что рано или поздно нормальная женщина захочет нормальных отношений с мужиком, который не сторонится поцелуев, потому что после их ему хочется срезать кожу с губ.

Зачем она вернулась?

Сейчас мы в кабинете, где я пытаюсь спрятаться за столом, заваленным разбитыми в хлам деревянными корабликами и осколками от бутылок. Вчера у меня был тяжелый день. Хорошо, что в доме дежурит медсестра и она утихомирила меня лошадиной дозой седативного.

Мне нужно успокоиться. Найти мир среди сломанных деревянных мачт и крохотных весел.

Катя усаживается напротив, складывает руки на столе, словно школьница, и молчит, наблюдая за мной.

Час или два, или даже три.

Она просто сидит рядом, не задавая вопросов, пока я, наконец, не собираю какую-то уродливую каракатицу из того немного, что уцелело.

Ставлю перед собой.

И методично сминаю кулаком, наплевав на то, что острые края режут кожу до крови.

– Ты все равно меня не испугаешь, – сквозь пелену моей тупой ноющей злости говорит Катя. – И я никуда не уйду, даже если за порог выставишь.

– Ты уже ушла, – бормочу я, снова вспоминая ее побег и туфлю на лестнице. – Сбежала куда-то туда, где тебя не найти. С кем-то другим. От морального урода.

– Так забери меня обратно, – она почему-то улыбается еще шире. – Нас. Обеих.

Я даже не знаю, что ей сказать.

Есть новости, которые падают на голову, словно камнепад в горах. Ты вроде понимаешь, что есть риск, и даже берешь с собой каску и тент, и зонт, но все равно не можешь угадать момент, когда это произойдет – и в итоге оказываешься с голой башкой.

Так же происходит и со мной сейчас. Я как будто понимаю, что она говорит ожидаемые вещи, но оказываюсь совершенно к ним не готов. Даже хочется прикрыть голову руками, попросить отмотать назад и не произносить того, что моя сломанная голова не способна принять в том виде, в котором оно есть на самом деле.

Обеих? Забрать?

– Нет никакого подтверждения, – видя мой полнейший ступор, быстро тараторит Катя и опускает взгляд куда-то под стол.

На живот, наверное, беременные часто так делают, как будто вместе с ребенком получают особенное зрение, чтобы видеть его сквозь одежду и кожу. Когда ты не можешь смотреть людям в лица, невольно учишься пристальнее изучать язык жестов и их особенные фишки. Все беременные любят смотреть на живот, любят прикрывать его руками и даже гладить. У Кати пока нет даже намека на выпуклость, но кое-какие повадки, заложенные самой природой, в ней уже проявились.

Это странно приятно, и я почти готов улыбнуться, если бы не огромное «но», которое влезает между нами каким-то уродливым инопланетным насекомым с человеческим лицом.

Очень определенным лицом.

Лицом человека, которого я абсолютно однозначно, отдавая себе отчет, хочу убить. И мысленно сделал это уже столько раз, что даже странно, как эта тварь до сих пор хотя бы не сломала руку.

– Но я просто знаю, что у нас с тобой девочка, – заканчивает Катя. Снова поправляет волосы, случайно касается кончика уха. Уголки ее губ оптимистично дергаются вверх, как будто она собирается улыбнуться, но быстро опускаются. Еще одна порция невербальных признаков ее нервозности.

– У нас, – механическим голосом повторяю я, методично додавливаю ладонью то немногое, что осталось от моей кривой поделки. – У нас троих?

Самое смешное, что я не ерничаю, не иронизирую, не пытаюсь ее унизить.

Мой мозг так устроен: я вижу логическую нестыковку: одна женщина, двое мужчин и один ребенок. Он не может быть сразу от двоих, он либо мой, либо урода, который каким-то образом оказался рядом с моей Золушкой. И она почему-то не отвернулась от него.

– У нас двоих, – поправляет Катя. – Кирилл, прошу тебя… пожалуйста… посмотри на меня.

Я отрицательно мотаю головой.

За год под одной крышей с этой девушкой я выучился куче вещей, стал лучше понимать сам себя, но, самое главное – она показала мне, что толика боли не уничтожит меня, не сотрет в порошок, но платой за это будет капля нашей интимности взглядами. Я не перестал испытывать боль от контакта глазами, я не переродился в новой, «исправленной версии». Просто то, что раньше болело, но не приносило удовольствия, обрело логический и приятный финал. Нет ничего хорошего в том, чтобы колоть палец иглой, но если капля кровопускания минуту болит, а потом дарит эйфорию – это уже не мазохизм, а осознанная жертва.

Но сейчас, после того, как Золушка сбежала и потеряла туфельку, со мной стремительно случилось то, что наркологи и психиатры называют «откат». Набирать позитивную динамику всегда тяжело – так, кажется, говорил один из тех мозгоправов, которые убеждали моего отца, что он не выбрасывает деньги в трубу, пытаясь исправить то, что никогда не будет исправно работать. На что мой отец всегда отвечал, что ему по фигу, главное, чтобы машина ездила не задом наперед.

Другой психиатр, которого нашла моя мать, сказал, что процесс моей реабилитации похож на Сизифов труд, и что важен не столько подъем на вершину, сколько надежное закрепление на вершине, потому что назад я скачусь, словно камень.

Раньше я никогда не чувствовал этого так остро.

Катин уход сорвал все мои защитные тросы, которыми мы вместе почти целый год приколачивали меня к пику. И я стремительно сорвался вниз, подобрав по пути все шишки, ушибы и переломы.

Если бы хоть малая часть из них приносила не только душевную, но и физическую боль, я бы уже давно сдох.

Поэтому, как бы Катя не искала моего взгляда – даже подсознательно, не помня, что раньше мы делали это – его нет. Именно сейчас, здесь, после ее слов, я лучше выколю себе глаза, чем посмотрю ей в лицо.

И чтобы не сделать ей больно, резко срываюсь с места за секунду до того, как она тянется через стол, чтобы прикоснуться к моей руке.

– Мне противно, – бросаю через плечо, «прячась» в безопасном отражении того худощавого мужика, который стоит в оконном стекле и держит руки в карманах точно так же, как и я. И его чуть отросшие волосы, так похожи на мои. Чтобы проверить теорию, я корчу самую «правильную» из своих улыбок – и он делает то же самое.

Я никогда не буду нормальным.

Как, блядь, может быть нормальным человек, который не узнает собственное лицо?

Если Лиза права – и эта дрянь может передаться моему ребенку…

Я прикрываю глаза, восстанавливаю дыхание и пытаюсь запустить аварийную систему безопасности, потому что минутная вспышка намертво сожгла все предохранители.

– Тебе правда противно? – глухо переспрашивает Катя.

– Да, – отвечаю я. – Мне бы хотелось сказать, что я просто злюсь и пытаюсь показать тебе, что ты больше ничего для меня не значишь, но это – не так.

– Тебе всегда было очень сложно врать, – соглашается она.

В отражении я вижу ее обреченную улыбку.

Катя поднимается, придерживаясь ладонью за столешницу, пытается отойти, но ее качает словно от сильного потока ветра, и она снова оседает в кресло.

– Тебя отвезут к отцу, – говорю я, а когда она машет рукой, добавляю: – Я не спрашивал твоего согласия.

Я должен ей помочь, но я просто не могу.

То немногое во мне, что еще способно рационально мыслить, подсказывает, что, если мы сойдемся ближе, мне будет тяжело сдержаться. А я почти с равной силой хочу и обнять ее, и… убить.

Глава тридцать восьмая:
Катя

Пока я спускаюсь по лестнице, стараясь как-то справиться с головокружением, единственная связная мысль в моей голове – возможно ли расшибить лбом каменную стену если очень-очень стараться?

Мой потерянный молчаливый Кирилл просто не дает мне шанса. Кажется, даже если я умру перед ним – он просто переступит и пойдет дальше. И ему не нужна ни моя поддержка, ни помощь. Ему никто не нужен, кроме корабликов, которые в огромном множестве стоят на полках в его кабинете, и которые нельзя трогать, потому что каждый из них – произведение искусства, единичный экземпляр, почти подлинная копия какого-то старинного фрегата или корвета.

А я – не коллекционный рукотворный кораблик.

Я просто женщина, которая его раздражает.

Но когда до конца лестницы остается всего пара ступеней, я вдруг чувствую непреодолимое желание снова подняться на второй этаж. Это как будто липкая паутина, которая растянулась до определенного максимума длинны, а теперь обратно притягивает свою добычу, и как бы я ни сопротивлялась, уговаривая себя не поддаваться ненужному импульсу, тело решает само. Я почти не понимаю, как разворачиваюсь, как скидываю неудобные туфли, как босыми пятками колочу по дорогому ковровому покрытию.

И снова не дохожу до конца.

Останавливаюсь чуть выше, опять разворачиваюсь, смотрю вниз.

Что-то здесь словно мой личный Перевал Дятлова – аномальная зона, внутри которой, как крестраж из фильма о маленьком волшебнике, хранится что-то важное.

Еще один кусочек пазла?

Не задумываясь о том, как выгляжу со стороны, хожу туда-сюда, прислушиваясь к ощущениям, ловя любые подсказки, которые подбрасывает мозг. Интуитивно понимаю, что чего-то не хватает, но чего?

– Ты еще тут? – слышу сухой голос Кирилла и от неожиданности вскидываю голову. – Я не хочу, чтобы ты приходила… в ближайшее время. Позже с тобой свяжется адвокат.

Он стоит выше меня, даже приходится задрать голову, и это стоит мне укола в ту часть затылка, которая до сих пор побаливает от удара.

Кажется, я оступаюсь, сбитая с ног приступом резкой головной боли.

Нога сползает вниз, скользит, словно по льду.

Если не произойдет чуда, я обязательно упаду, кубарем скачусь вниз. Снова. Опять.

– Катя! – Кирилл где-то там и пытается меня задержать, выбрасывая вперед руку.

На мгновение наши пальцы соприкасаются и это похоже на удар током, под действием которого оживает какой-то спящий элемент моей памяти. Там скрипят заржавевшие шестеренки, наращивая темп, работают поршни.

Я помню этот момент, отчетливо, ясно, без проплешин.

Доля секунды, которая растягивается в несколько решающих минут.

Что-то выгнало меня на эту лестницу. Я плакала и хотела больше никогда не возвращаться в этот дом. Что-то… странное. Я даже чувствую это пальцами: металлический, нагретый моей ладонью продолговатый предмет. Пара кнопок. Динамик?

Кирилл тогда побежал за мной. Он пытался спросить, что происходит, но я затыкала уши громко, срывая глотку, орала дурацкую детскую песенку. Что-то про львенка и черепаху.

Кирилл поймал меня за руку.

Я вырвалась.

Я сказала, что мне противны его касания.

Что я лучше срежу кожу до мяса, чем буду жить с чудовищем.

Он попытался снова, потом его глаза стали такими… испуганными. Как будто Кирилл увидел то, что должно было произойти и понял, что не сможет это предотвратить.

И я упала куда-то в черноту.

– Катя! – Настоящее так быстро смешивается с прошлым, что я очень хорошо чувствую себя в момент падения. Болезненно, как свежий солнечный ожог, чувствую собственное нежелание его прикосновений. – Тебе плохо?!

Он зачем-то орет мне в лицо, жмурится и часто моргает, но смотрит на меня.

А пока я не могу ничего ответить, хватает на руки, усаживаясь тут же на лестнице, вдавливая меня в свою грудь, словно давно потерянную и чудом найденную часть себя самого.

– Ты не толкал меня, – как чумная, шепчу я. – Ты хотел не дать мне упасть.

– Я очень испугался, – путаясь пальцами в моих волосах, говорит Кирилл. Что-то привело в действие и его внутренний механизм, потому что взамен молчаливого угрюмого манекена я получаю бесконечный поток слов, в которых нет места ни запятым, ни точкам. – Прости, Золушка, я должен был не дать тебе уйти, не дать тебе упасть. Я не знаю, почему так напугал тебя. Я не понимаю, что случилось, но я ненавижу собственные руки за то, что они оказались бесполезны в тот единственный момент моей жизни, когда были действительно нужны.

Мне почти не важно, что он говорит, потому что куда значимее то, что я могу ему верить. Снова. Он не толкал меня. Он пытался уберечь меня от падения.

Это такое облегчение, что хочется плакать. Я сдерживаюсь, как могу, но слезы текут по щекам как будто другая «я» решила, что сейчас самое время выдать месячную норму жидкой соли. Кирилл отодвигает меня назад, встряхивает, когда я пытаюсь снова к нему прилипнуть.

Мы смотрим друг на друга широко открытыми глазами, и для него это подвиг, равносильный покорению семи самых высоких горных пиков.

– Увидь меня, – озвучиваю возникающую в голове мысль, прежде чем обхватить ладонями колючие щеки мужа. – Увидь меня, да?

– Да, – как-то болезненно криво улыбается он. – Ты так меня учила.

Мы снова притягиваемся, сплетаемся руками и ногами, но скорее душами.

Здесь и сейчас есть то, что связывало нас этот год: доверие, понимание, любовь.

Даже если где-то на заднем фоне я вижу надвигающиеся грозовые облака – именно в эту минуту мы такие, какими были в лучшие моменты нашей семейной жизни.

Я не могла изменить ему. Никогда. Я бы просто умерла, если бы ко мне притронулся другой мужчина.

– Я вас забираю, Золушка, – болезненно сдавливая мою голову в тисках пятерни, решительно заявляет Кирилл. – Я не выйду из своего лабиринта один, ты знаешь.