Текст книги "Ненужная жена. Хозяйка гиблой долины (СИ)"

Автор книги: Айрин Дар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 20 страниц)

Глава 95. Эйлин Фаори

Ашкай не торопится, будто даёт возможность передумать.

«Пожалуйста», – молю его.

Это выход из тела, Эйлин. Ты должна покинуть оболочку и пройти по жилам Кольфина, пока не дойдёшь до самого ядра яда. Там обрубить нить, которая соединяет его с миром смерти. Но если задержишься – не вернёшься.

«Я готова», – отвечаю, не раздумывая.

Это самоубийство.

«Я не смогу без него, Ашкай. Пожалуйста, помоги мне его спасти».

Сумасшедшая.

«Мне повезло иметь такого учителя».

Он словно раздумывает пару мгновений, а затем продолжает.

Закрой глаза, замедли дыхание, заставь кровь течь медленнее, а сердце биться реже. Плети вязь из света и тьмы, выбирайся, ищи выход, но не обрезай нити, соединяющей тебя, и душа выйдет через дыхание. Дальше – иди за зелёным огнём, он выведет к ядру. Там ты должна быть тьмой. Только тьмой, иначе яд тебя узнает. Но исцелить его может лишь свет. Только торопись, тело без души умирает быстро, особенно в Готтарде.

– Я хочу запомнить твой вкус, Эйлин, – тянется ко мне Кольфин, и губы, что стали ещё горячей, царапают мои, оставляя за собой вкус любви, которая готова свернуть горы.

Следую советам Ашкая. Закрываю глаза. Мир начинает растворяться. Сначала слышу, как кровь в венах звенит, как далёкий металл. Потом приходит чувство невесомости, будто меня разрывает между двумя мирами. С каждым вдохом я теряю плоть, растворяюсь в воздухе, и вот уже вокруг ни света, ни звука, только мягкое, пульсирующее серое.

Я вижу своё тело, прижатое к земле, вижу Кольфина, но уже издалека, будто через слой воды. Его кожа под пальцами чёрная, и я тянусь к нему, но руки – не руки, лишь свет.

Вокруг дрожат жилы, тысячи нитей, и все они ведут к нему. Я вижу яд как чернильное пятно, растущее в его предплечье, тянущее корни к сердцу. Оно шепчет. Оно зовёт. Я вдыхаю силу, превращаюсь в поток тьмы и устремляюсь внутрь, по этим жилам, по магическим ходам, что блестят, как реки.

Путь узкий, вязкий. Тело тянет назад, но я сопротивляюсь, прорываюсь дальше. И вот – ядро. Огромный, пульсирующий шар бьётся в ритме сердца Кольфина. Из него идут жилы, как змеи. Я касаюсь одной и чувствую боль. Его боль. Его страх. Его любовь ко мне.

Нет, – говорю, хотя у меня нет рта. – Он мой. Он только мой!

Врываюсь в самый центр, и всё вокруг вспыхивает белым. Слышен хруст, будто ломаются стены реальности. Тьма звенит, не голосом – вибрацией, от которой рушится всё, даже мысли. Я рву чёрное, пальцами света вытягиваю его нити, ломаю, вытаскиваю.

Кольфин кричит моё имя, не понимая, отчего тело обмякло в его руках.

– Эйлин, пожалуйста, не покидай меня. Ты мой свет, ты та, что дарит крылья.

Яд уходит. Свет наполняет всё. Оборачиваюсь, но не вижу ничего. Путь обратно серый, без ориентиров. Нет света. Нет красок. Нет ничего.

Всё вязкое, липкое, меня тянет вниз, в спираль, в воронку. Мир крутится, как в первый раз, когда я умирала. Всё повторяется: тот же холод, тот же сжимающийся свет. Я понимаю: я снова на грани.

Тьма пульсирует. Она зовёт, тянет вниз, туда, где нет боли, нет света, нет ничего. Я скольжу в ней, теряя границы. Имя моё рассыпается в пыль. Эйлин – кто это? Женщина? Тень? Крик, отзвуком оставшийся в ушах мира?

Но где-то над бездной – свет. Маленький, настойчивый, дерзкий, как искра в ветре.

– Вернись, – звучит голос. Он идёт издалека, из самой крови, как зов, впаянный в кость. – Вернись ко мне, любимая. Но Ашкай был прав, я не рассчитала свои силы.

Глава 96. Кольфин Торн

Неделю спустя

Пепел успел осесть, Готтард – остыть, а империя снова сделала вид, что всё под контролем.

Император сидит на возвышении, лукаво улыбаясь, как человек, который только что заключил выгодную сделку. И, наверное, так оно и есть: для него любая жизнь, любое сердце всего лишь фишка в большой игре.

В зале душно. Воздух, насыщенный ароматами ладана и железа, кажется тяжёлым. В центре, между мраморными колоннами, стоит храмовник. Высокий, с лицом без возраста, в белом, что кажется серым под огнём факелов. Его голос как звон клинка.

– Перед лицом богов и свидетелей империи соединяются две судьбы, две крови, два пути.

Он делает знак, и юная женщина опускает голову, повинуясь немому приказу.

Глейна.

Недавно моя невеста, теперь – жена другому.

Стою в строю почётных гостей в парадной форме. На груди блестит знак отличия, и лишь я знаю, как сильно потеют руки под перчатками. Не от страха. От боли. От невозможности дышать, смотреть, слышать, как храмовник произносит слова, что могли бы быть сказаны однажды мне. Я хочу сбежать отсюда, но мой долг велит остаться.

Глейна поднимает взгляд. Слепой укор в каждом её движении. Она не скажет ни слова. Не обвинит. Не простит. Я нарушил обещание. Я отдал её другому, и она, как истинная принцесса, повинуется долгу.

Император ловит мой взгляд, кивает и улыбается, словно поздравляет с чем-то личным. Его улыбка – тонкая, режущая, как стекло. А я только чуть кланяюсь.

Молодожёны меняются браслетами, гости начинают расходиться. Музыка стихает, остаются лишь шаги, приглушённые ковром, да звон бокалов вдали.

Под рукавом мундира длинный шрам, оставленный на память от Иртена Брукса. И её след.

Эйлин.

Моя безумная, сильная, жертвенная Эйлин. Этот шрам – её подпись во мне.

Мне казалось, после Аноры я уже не способен любить. Тогда я умер. Я отрёкся от самого понятия любовь, запечатав его в себе навечно. Так мне казалось. И шесть лет одиночества не принесли покоя, только для всех я был всё тем же уверенным в себе Кольфином. А на самом деле – ходячий мертвец.

Но Эйлин… Она вернула мне дыхание. Заставила снова чувствовать, верить, терзаться, смеяться, страдать. Она разожгла во мне то, что я похоронил вместе с первой женой. Она вернула мне меня.

Титт подходит, когда я уже готов уйти. Шаги его уверенные, но без вызова, и лишь лёгкая хромота напоминает о том, что он, как и я, был на том поле, где всё кончилось.

– Генерал, – тихо произносит он, словно не хочет нарушать моё одиночество. – Ваше присутствие произвело впечатление на императора. Говорят, он намерен наградить вас.

– Мы знаем, кому принадлежит эта награда.

Он молчит. И какое-то время стоим рядом, слушая, как гости жужжат, словно пчелиный улей.

– Вальта приговорили, – говорит Титт после долгой паузы. – Пожизненно. Император лично подписал указ. Его вина в заговоре против тебя была доказана без сомнений.

Я киваю.

– Я был на суде.

Перед глазами снова тот зал: не такой торжественный, как сегодня, но куда более правдивый. Каменные стены, кандалы, цепи. Ещё я видел сына Фасциха, из-за которого он и положил на закланье свою жизнь. Черноволосый и угрюмый. Смотрел не на судей, не на палачей – только на отца. Ни одного слова, ни слезы, ни дрожи. Просто смотрел.

А потом исчез.

– Говорят, – продолжает Титт, – Ауримант унаследовал от отца не ум, а ярость. И сердце его чернее ночи.

Смотрю в сторону окон, где снег, как пепел, медленно опускается на подоконники.

– Сердце не бывает чёрным, – отвечаю тихо. – Оно просто перестаёт биться так, как раньше. Наверное, и в его жизни была боль.

Титт не спорит. Он знает, о чём я.

– А что Ардос Фаори? – спрашиваю, хотя слышал сплетни.

– Без перемен. Врачи пытались восстановить память, но безуспешно. Он не помнит ни сестру, ни любовницу, ничего. Теперь он в лечебнице для умалишённых, под надзором. Говорят, всё время пишет на стенах какие-то знаки. Рисует круги. Иногда зовёт кого-то по имени.

– Эйлин, – произношу я, и это слово отзывается трепетом в груди.

Титт опускает взгляд.

– Жениться второй раз он так и не успел. Его любовница уехала к родным, на юг. А Арию Фаори до сих пор не нашли, – понижает голос.

Мы так и не сказали императору, что именно произошло, и кто стоял за всем. Я не желал впутывать Эйлин ни в какую грязную историю. Она осталась похоронена на территории Готтарда.

Титт уходит, оставляя меня одного. Зал почти пуст, лишь огни свечей дрожат, отражаясь в полированных плитах. Я стою, слушая, как гаснет шум, и вдруг понимаю, что этот день – не конец. Это расплата. За каждое сердце, которое я не сумел уберечь. За каждую клятву, что нарушил.

Подхожу к стене, где сток для крови. Праматерь выслушает всех. Снимаю перчатку. Мгновение, несколько капель падают во имя ушедших. Они навсегда останутся в моём сердце и памяти.

Священный круг, и быстро ухожу. Я и так пробыл здесь слишком долго.

Глава 97. Кольфин Торн

Мой путь снова лежит в Готтард, и я не жалею крыльев.

Опускаюсь на территории Гоствуда так, как делал это сотни раз до того, но всё же иначе: осторожно, с тем же чувством благоговения, будто вдыхаю не просто воздух, а дыхание живого существа, чья сила когда-то почти уничтожила мир.

Крылья складываются, под ногами влажная глина, но теперь я воспринимаю её не как зло, а как часть моей Эйлин.

Всё кажется таким же, как прежде: каменные дорожки, старые постройки, разговоры служанок, ржание лошадей. Но я знаю, что многое изменилось.

Прачки болтают, переливая воду, спорят, кто из новых стражей более красив. Повседневные глупости, из которых состоят наши жизни.

Вместо Рудаи Вольц меня встречает женщина лет сорока, её помощница – Марготта Шанберн. Теперь это место под её управой.

– Генерал, – склоняет голову, но в её глазах нет страха, только уважение. – Рады видеть вас в Гоствуде.

– Благодарю. Несколько подвод отправлены сюда с провизией и одеждой, как вы просили.

– Рада это слышать.

Не прощаюсь, отправляясь направо. Туда, где когда-то работала Эйлин, туда, где когда-то спасал жизни Иртен, желая загубить мою. Стараюсь идти размеренно, но с каждым шагом увеличиваю темп, того и гляди сорвусь, чтобы бежать.

Деревянные стены, запах трав, масла, и что-то ещё: то, что можно почувствовать лишь сердцем. Свет льётся из окон. И среди этого света – она.

– Ханна, помоги мне, – звучит голос, самый родной, самый настоящий. Я замираю, наслаждаясь её профилем.

Эйлин стоит у кушетки, склонившись над мальчиком лет двенадцати. Его кожа покрыта серыми струпьями, местами ещё блестит влажная глина, но под ней – человеческая плоть. Настоящая. Он – бывший аргилл. Один из тех, кого она спасла и спасёт, потому что не сможет иначе.

Она делает невозможное: возвращает из тьмы тех, у кого считалось нет души. Дитя, проклятое глиной, теперь дышит. Живёт.

Ханна подаёт ей чистую ткань, Эйлин промокает лоб мальчика, тихо что-то шепчет ему на ухо, и он улыбается. Мир в ней светлый, спокойный, и я понимаю: она снова та же, но не прежняя.

Стою, не в силах вымолвить ни слова. Она поворачивается, и наши взгляды встречаются.

Все войны, клятвы, кровь, магия, боль – ничего из этого не имеет значения, когда смотрю в её глаза.

Вижу на её шее тонкую серебряную нить с каплей чёрного стекла. Память о моём спасении. Она улыбается тихо, но искренне, как тогда, когда я думал, что потерял её.

Если бы я только мог запретить ей так рисковать, я бы запретил. Но Эйлин не спрашивала, она поцеловала меня, а потом обмякла на моих руках.

Я держал её, не веря глазам. Пальцы безвольно упали с моего рукава, голова запрокинулась, губы приоткрылись, будто она вот-вот намеревалась вдохнуть, но не делала этого.

– Эйлин, – выдохнул почти беззвучно. Ответа не было. Глаза закрыты. Ни дыхания, ни движения – ничего. Мир вокруг падал в бездну. Всё стихало.

В груди росла боль: не физическая, глубже. Она рвала меня изнутри, превращала в пустую оболочку. Я кричал.

– Нет. Нет, ты не можешь. Не сейчас, не после всего, что мы пережили, – слова рвались хрипом, ломались, тонули в гуле крови. Я схватил её за плечи, тряс, будто это могло вернуть дыхание.

– Вернись, слышишь? Вернись ко мне, любимая.

– Кольфин, она погибла, – донёсся голос Титта, но я не слушал.

Взывал к богам, к тем, кому давно не молился. К Праматери, к Готтарду, к самому небу: ко всем, кто способен услышать.

– Возьми что хочешь! Всё, что у меня есть! Только не её! – рычал, теряя остатки голоса. – Она – моё сердце. Моя жизнь. Без неё я ничто.

Слёзы не шли, до последнего держался, пока боль не сломала. Я не мог себе позволить слабости, когда хоронил Анору и сына, но теперь я устал, мне незачем жить, ибо я не вижу смысла нести эту боль дальше.

Капля скользила по щеке, добираясь до подбородка, и упала на её лоб.

Я не думал. Я просто подчинялся тому, что во мне просыпалось. Рывком стянул перчатку, чёрную, как траур. Под ней ладонь, что унесла не одну жизнь. Но тогда терять было нечего.

– Праматерь, если во мне есть хоть искра твоей воли. – шептал. – Отдай её ей. Всё до последней капли.

Положил ладонь ей на грудь. Ждал, что огонь обожжёт, как всегда. Но он не обжигал. Магия стала иной, она не та пожирающая сила, что была во мне прежде. Эйлин излечила не только моё тело, но изменила и мою магию.

Пламя вспыхнуло: зелёное, мягкое, живое. Оно не горело, а текло, словно вода. Пропитывало её кожу, расходилось волнами по груди, по шее, по лицу. И в каждой искре то, что я чувствовал – любовь: слепая, яростная, бесконечная.

– Я не могу без тебя, слышишь? – шептал, не узнавая собственного голоса. – Ты – мой свет, моя сила. Если ты уйдёшь – уйду и я.

Огонь пульсировал сильнее. Грудь Эйлин под ладонью дрожала. Её губы едва заметно шевелились. И вдруг – вдох. Резкий, глубокий, будто её вытащили из самого дна.

Застыл, боясь пошевелиться. Глаза её открылись. Голубые, чистые, наполненные тем самым светом, что спасал нас обоих.

– Кольфин, – голос был слаб, но живой. Я выдохнул, глядя на неё, не в силах поверить.

– Я здесь, – ответил. – И не отпущу. Никогда.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было всё, ради чего стоит жить, умирать и снова возвращаться.

Глава 98. Эйлин Фаори

Теперь я хозяйка Готтарда. Не пленница, не тень, не сосуд чужой воли – хозяйка. Я чувствую каждое волнение этой земли, каждый камень, каждый вдох ветра, что гуляет между башен. Готтард шепчет мне, зовёт, пробует подчинить, но я научилась отвечать тишиной. Я больше не его. Теперь он мой.

А ещё у меня есть дети – мои аргиллы. Они не чудовища. Они – люди. Уставшие, изломанные, но живые. Я научилась лечить их, открывать в них то, что пряталось за проклятием. Их кожа ещё шершавит, в ней следы древней магии, но глина почти сошла. И каждый раз, когда кто-то из них впервые улыбается, я понимаю: это было не зря.

Нарна на моей стороне и совсем не боится, как многие. Я спасла жизнь её дочери – она считает себя обязанной помогать другим. Каждое утро приносит травы для настоев и следит, чтобы в лазарете всегда горел огонь.

Кайриус тоже здесь. Ходит, ворчит, смеётся, и всё такой же мерзавец, каким был при жизни. Половину лица его пересекают тёмные прожилки, след от того, как зона пыталась его поглотить. Она не дала угаснуть жизни, но я едва успела остановить этот процесс, и теперь метка, как напоминание о том, что они связаны. Он говорит, что она его украшает.

Иногда я думаю, что он прав.

Меня теперь зовут Эйлин – просто Эйлин. Без титулов, без благородных добавлений, без чужих имён. Но Луфа всё ещё зовёт меня «сестра». И я не спорю. Она действительно мне сестра: не по крови, а по выбору.

Кстати, она решила изучать лекарское дело, и я помогаю ей, как когда-то мне помогал Ашкай, как помогает и теперь. Мы снова вместе, и я благодарна ему за науку, потому что сама никогда бы не справилась.

Луфа не боится работы: часами стоит у столов, перебирает настои, слушает пульс жизни под пальцами. Я вижу, какой она станет: сильной, уверенной, светлой. И мне кажется, я выполнила волю Эзры, что отдала за нас свою жизнь.

Недавно приходила Сарана, осознав, что её мужчина мне не интересен. Благодарила за спасение, но нам никогда не стать подругами.

Но сегодня я счастлива, потому что вернулся мой мужчина.

Кольфин ждёт у ворот. Он не носит перчатку на руке, теперь она не опасна. Зелёное свечение под кожей стало едва заметным, но оно есть. Наше общее.

Смотрит на меня, и я понимаю: всё позади. Война, смерть, страх.

Теперь есть только жизнь. И я намерена вернуть Готтарду прежний облик.

Улыбаюсь, чувствуя, как ветер играет в волосах, как радость поднимается в груди.

– Идём, – говорю, протягивая руку Кольфину. – Хочу показать тебе одно место.

Он приподнимает бровь настороженно, но с тенью улыбки.

– Опять тайны, хозяйка Готтарда?

– Последние, – отвечаю, и в голосе моём столько тепла, что даже его суровое лицо смягчается.

Кости перестраиваются, мышцы смещаются, кожа обретает силу чешуи: тяжёлой, прочной, сияющей. Мир взрывается светом, ветром, ревом. Я – снова дракон. И он тоже.

Наш полёт лёгок. Воздух плотный, как шелк, и под крыльями течёт земля: глинистая, серая, знакомая. Кольфин держится рядом, чуть позади, следит, будто боится потерять меня снова. Оборачиваюсь, и в его взгляде не генерал, не воин, не мужчина с рубцами на сердце. В нём просто он. Тот, кого я люблю.

Мы снижаемся у подножия холма. Там, где когда-то была выжженная земля, теперь жизнь. Возвращаю себе человеческий облик, и он следует моему примеру.

– Иди за мной, – прошу.

Генерал послушно идёт, а потом замирает. Перед нами цветок. Один-единственный, но он-то знает, что для Готтарда это невероятно.

Высокий, с лепестками, что горят всеми оттенками от золотого до лазурного. Он словно впитал всё, что мы пережили: свет, боль, любовь, прощение. От него исходит лёгкое сияние: не магия, не колдовство, просто… жизнь.

– Он невероятен, – тихо говорит Кольфин, опускаясь на колено рядом.

– Это Готтард, – шепчу я. – Его сердце, которое он решил мне открыть. Теперь всё будет иначе.

Он долго смотрит, потом поворачивается ко мне, поднимаясь с колена. В его глазах пламя. Он берёт мою руку, и голос дрожит едва заметно.

– Я тоже хотел кое-что сказать. Эйлин. Я столько лет жил в мире, где всё имело цену. Где слова – оружие, а чувства – слабость. Но ты разрушила всё, во что я верил. Ты научила меня не бояться любить, не бояться потерять. Когда я смотрю на тебя – вижу дом. Вижу жизнь, которую хочу чувствовать каждое утро. Вижу женщину, ради которой готов сжечь и возродить мир вновь.

Пальцы его дрожат, когда он подносит мою руку к своим губам.

– Будь моей женой, Эйлин. Не по долгу, не по крови, не по имени, а потому что без тебя я не умею дышать.

Мир будто замирает. Только ветер шуршит по земле, да лепестки одинокого цветка колышутся, как дыхание богов. Я чувствую, как всё во мне откликается, но перед тем, как ответить, касаюсь его ладони и говорю.

– Прежде чем ты услышишь моё «да»…

Он нахмуривается привычно, сдержанно.

– Что ещё ты задумала?

Я улыбаюсь.

– Хочу признаться кое в чём.

Он подаётся ближе, и я шепчу ему в самое сердце.

– Я беременна.

Мгновение – тишина.

Потом его глаза широко раскрываются, и на лице выражение небывалого счастья. Он смеётся коротко, выдохом, а затем просто притягивает меня к себе.

– Значит, у нас будет шанс всё начать правильно.

Я прижимаюсь к нему, слушаю, как его сердце бьётся в унисон с моим.

Цветок светится ярче, и над нами тёмное небо Готтарда. Но однажды и он растопит своё сердце.

Жизнь продолжается. И теперь – она наша. Готтард кажется мне не зоной боли, а землёй жизни, где даже от глины можно исцелить человека. И из смерти возродить любовь.

Эпилог

Двадцать два года спустя

Двадцать лет, а будто один миг. Я иногда ловлю себя на мысли, что всё ещё чувствую дыхание Готтарда под ногами, как в тот первый день, когда стала его хозяйкой. Но теперь этот шёпот мягче. Спокойнее. Он не зовёт, не тянет, не пытается подчинить, он приветствует меня, как приветствуют старого друга. Только наша связь настолько крепка, что покинуть свою «тюрьму» я не в силах. Мы связаны, как некогда он и Мортиус.

С мужем мы построили дом неподалёку от Гоствуда: большой, светлый, с широкими окнами, чтобы видеть рассветы над холмами. Готтард уже не тот суровый великан, которым его считали раньше. Земля, в которой когда-то рождалась боль, теперь даёт урожаи. Башни заросли плющом, а в выжженных когда-то кругах расцвели сады. Люди перестали бояться этих мест. Здесь даже появилась деревня. Её построили те, кого когда-то звали аргиллами.

Да, их больше не осталось. Я сделала всё, что в моих силах, дабы вылечить моих детей. Облетала раз за разом вместе с Кольфином пределы, искала тех, кто нуждается во мне, хотя почти все пришли ко мне сами, по зову. И вот уже много лет никто не встречал глиняных людей. Аргиллы стали людьми. Каждый из них.

Их дети смеются, бегают по дорогам, заглядывают к нам в окна, тянут за рукав Кольфина и спрашивают, правда ли он когда-то был генералом, который рычал на всех, кто подходил слишком близко. Тот ворчит, но глаза его смеются. Он больше не генерал, потому что нам невыносимы были расставания. И он остался со мной, ведь мы принадлежим друг другу.

Мы пережили многое. И семья у нас теперь большая.

Дайрен – наш старший. Ему уже двадцать три. Он родился в те дни, когда Готтард только начинал меняться, и будто впитал в себя всю его силу. Высокий, упрямый, очень похож отца и внешностью, и взглядом, от которого мне иногда становится тревожно. Он понимает Готтард почти так же, как и я: чувствует дыхание земли, слышит, когда в глубине происходит сдвиг. Он защищает эти места так, будто родился с мечом в руках, хотя, к счастью, сражаться ему почти не приходится.

Он словно помнит ужас, который мы пережили вместе, хотя был лишь маленьким зарождающимся семенем, но память Готтарда тронула его сильнее других. Иногда он молчит подолгу, глядя на закат, и я знаю: он разговаривает с землёй, как когда-то разговаривала я.

Через пять лет появился Лайорайн: спокойный, рассудительный, будто рождённый из тишины. Он слушает, прежде чем говорить, и много читает. Его интересуют звёзды, которых над Готтардом невероятное количество.

А теперь мы снова родители, хоть и пора становится бабушкой и дедушкой, но боги даровали нам двойню.

Анхель и Анника. Наши маленькие ангелочки. Два солнечных луча, упавших на Готтард тогда, когда мы уже думали, что пережили свою долю судьбы и больше просить не станем.

Анхель – вихрь. Он смеётся так, будто хочет поднять ветер. Легко, звонко, без оглядки. Вечно карабкается на отцовские плечи и, кажется, считает, что драконы существуют исключительно для того, чтобы катать детей.

Анника – его полная противоположность. Она тихая, внимательная, с глазами, в которых сияет свет иного мира. Я часто ловлю её у подножия холма, того самого, где когда-то расцвёл первый цветок Готтарда и не увядает вот уже двадцать два года. Она разговаривает с ним, а цветок склоняет лепестки, будто слушает.

Они родились уже в другом мире. В Готтарде, который научился жить.

Мы иногда собираемся все вместе: я, Кольфин, дети. Идём к речке, что протекает за деревней. Жарим хлеб на углях, играем с чужими детьми, и мне кажется, что время остановилось.

Кольфин за эти двадцать лет изменился больше всех. Морщины легли на его лицо, но они только подчёркивают силу. Шрам на руке так и остался напоминанием о прошлом. Он носит его с гордостью, а тот молчаливо хранит то, через что мы прошли.

Я иногда ловлю взгляд мужа. Он всё такой же: живой, горячий, глубокий. И я всё так же люблю этого мужчину до невозможности.

Жизнь стала тихой, ровной. Но под этой тишиной я чувствую – растёт что-то великое.

Иногда я глажу волосы Анники, слушаю смех Анхеля, смотрю, как Лайорайн учит детей из деревни различать созвездия, ведь звёзды с ним говорят, или как Дайрен проверяет дальние рубежи, и понимаю: у каждого из них своё будущее, и я надеюсь, что они справятся со всем, что преподнесёт им жизнь.

Мир меняется. И однажды он будет нуждаться в тех, кто родился здесь – в Готтарде, земле, что восстала из смерти.

Я знаю это так же уверенно, как знаю своё имя.

У них – великое будущее. И когда придёт их время, мир услышит о детях Готтарда.