Текст книги "Мы разобьёмся как лёд"

Автор книги: Айла Даде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

Слишком стесняюсь сказать, но я надеюсь, что ты останешься

Гвендолин

– Надень же своё платье-рюкзак.

Я бросаю взгляд через плечо, роясь в шкафу, и сверкаю глазами на Пейсли.

– Ещё одно слово об этом платье, и я покрашу тебе волосы в зелёный цвет.

Она хихикает и с улыбкой на губах гладит Бинга Кросби, который сидит у неё на коленях и, похоже, наслаждается. Я каждый день слежу за тем, чтобы этот меланхоличный комок шерсти не умер с голоду, а он меня ненавидит. Пейсли даёт ему смертельно вредные «Skittles», и её он любит. Может ли кто-нибудь объяснить мне правила игры в этой жизни, пожалуйста?

– Как ты ладишь с отцом? – мягко интересуется она. – Вы разговаривали?

– Время от времени. Прямо сейчас он ласков со мной. – Я снимаю с вешалки тёмное платье с прозрачными чёрными рукавами в цветочек. – Можно надеть это?

– Да, но я всё-таки за платье-рюкзак.

– А я всё-таки за то, чтобы покрасить твои волосы. – Одной рукой я перекидываю платье через плечо, а другой роюсь в ящике в поисках праздничных колготок. Я называю их так потому, что у меня имеются только одни колготки, на конце которых нет петель для коньков. Они чёрные, но прозрачные, поэтому чёрные сердечки на нейлоновой ткани более заметны. Что сказать? Моё чёрное сердце любит чёрные сердца. – К твоим зелёным волосам идеально подошли бы гоблины на сноубордах.

– Чего?

– Ну брелоки, которые покупают туристы.

– А, эти. – Пейсли кривится. – Это даже не волосы. Скорее, хохолок из отвратительного материала.

– Нормально? – Я кружусь, и подол платья развевается на уровне бёдер.

– Ты очень горяча. Оскар будет трахать тебя глазами.

– Скорее Оскар будет трахать стены «Айскейта».

Пейсли смеётся, что заставляет Бинга Кросби вздрогнуть. Он не любит смеющихся людей. Они слишком счастливы для него.

– Чего?

– У него стоит каждый раз, когда он там.

– Ты хотела сказать, каждый раз, когда он там с тобой, у него стоит. – Она берёт кролика на руки, садится на корточки и загоняет его обратно в клетку. Бинг Кросби просовывает нос сквозь прутья решётки и пытается снова добраться до неё. Ничего удивительного. Все любят Пейсли. – Тогда в фойе он смотрел на тебя так, словно ты – его самый заветный ПНЖ. Но ты отвлекаешься от темы.

– А что за тема?

Пейсли встаёт, садится на мой крутящийся стул, ставит ноги на подставку для колёсиков и короткими движениями слегка поворачивается вправо и влево.

– Твой отец.

С раздражённым стоном я отворачиваюсь и бросаю спортивную одежду в корзину для белья.

– Он не тема. Мой отец существует. Большей роли он для меня не играет. Он просто существует. Я знаю, что он есть, иногда он разговаривает со мной, но я делаю вид, будто он – просто птица, которая щебечет себе и щебечет. Хотя нет. Пение птиц – это слишком позитивно. Он похож на звон соседского будильника, который ты слышишь через стену, а дома там никого нет, чтобы его вырубить.

Морщины на лбу подруги сочувственно разглаживаются.

– Ты злишься.

– Конечно, я злюсь! – Бинг Кросби съёживается и бросает на меня укоризненный взгляд, прежде чем исчезнуть в своём домике. – Этот чувак ничего не сделал, кроме как выстрелил сперматозоидами внутрь моей матери, и думает, будто имеет право вести себя со мной как особа царских кровей. «Я самый крутой, Гвен. Ты, в принципе, ничего, во всяком случае, иногда. И то только потому, что ты моя дочь. Всем, что умеешь, ты обязана мне. Иногда ты слышишь от меня, что я тебя очень люблю, и это воодушевляет тебя. Но знаешь, я поступаю так только для того, чтобы держать тебя в узде. Как и твою маму. На самом деле я тебя ненавижу. И если захочу, могу ударить тебя по лицу, потому что я действительно король. Мне это можно, я могу делать всё, что захочу. Нирана Пирса в президенты». Серьёзно, пошёл он в задницу. И пока мама думает, что такой его больной поступок допустим, я не собираюсь с ней разговаривать. Она обезумела от любви. Иногда мне кажется, что токсичные чувства разъели клетки её мозга. Иначе как она может одобрять подобные его поступки?

Пейсли смотрит на свой указательный палец, которым проводит по прорези в мягкой обивке спинки стула.

– Могу понять твою злость, – кивает она. – Но и твою маму тоже.

Я бросаю на неё недоумевающий взгляд в зеркало, перед которым плойкой накручиваю локоны.

– Что ты можешь понять?

Взгляд Пейсли становится грустным от мыслей, в которые она, по всей видимости, погрузилась.

– В некотором смысле отношения твоих родителей напоминают мне об отношениях с моим бывшим тренером Иваном.

Я с сочувствием смотрю на подругу.

– Пейс…

Она сглатывает и качает головой.

– Всё в порядке. Я могу говорить об этом. И даже хочу, поскольку верю, что это поможет тебе понять маму. – Она поджимает ноги, и розовая юбка обвивается вокруг колен. – Твой отец так относится к Кейт уже более двадцати лет. Он достаёт для неё звёзды с небес и ведёт себя как самый милый мужчина в мире, только чтобы вскоре после этого разбить сердце. А затем он снова собирает его по кусочкам до следующего раза. За все эти годы в ней укрепилась мысль, что только он способен её понять. Он тот человек, который помогает ей подняться, когда она лежит на земле. При этом она не замечает, что именно из-за него и падает. Ты упоминала, что они вместе учились в старших классах. Так ведь?

– Он был её первым парнем, – киваю я.

– Она вообще не знает, как бывает по-другому. Кроме того, у них появилась ты, а это значит, что Кейт ещё сильнее привязана к отношениям. Их разрыв разрушит её представления о семье. Наверное, кроме того она боится, что будет потом. Каково это – быть одной? Как с этим справиться? Как сделать это, и то, и другое, если его больше не будет рядом? – Пейсли снова ставит ноги на пол и наклоняется, чтобы через зеркало посмотреть мне в глаза. – Кейт зависит от него, потому что он её к этому приучил. Она не знает другого. В её понимании это укладывается в рамки нормального. А для человека изменение того, что он воспринимает нормальным, обычно означает необходимость прыжка через бездну с неопределённым исходом. Никто не хочет сорваться вниз, но, к сожалению, очень немногие замечают, что падают уже давно.

На сердце у меня становится тяжело.

– Пейс, это… – С тихим вздохом я опускаю плойку и поворачиваюсь к ней. – Так грустно слышать подобные слова из твоих уст. Ты такой жизнерадостный человек, что иногда я совсем забываю, насколько тяжело тебе пришлось.

– В этом и есть вся прелесть, разве нет? – На её губах появляется слабая улыбка. – Неважно, насколько темно… Солнце всегда восходит. – Она встаёт, подходит ко мне и запускает руку в мои локоны. – Тебе стоит поговорить с мамой. Как бы ты ни злилась, по крайней мере, не бросай её в этой ситуации. Я могу говорить только за себя, но тогда я очень нуждалась в человеке, который бы меня выслушал.

– Но она даже не говорит об этом.

– Дай ей время. И продолжай пробовать. – Пейсли перекидывает несколько прядей мне за плечо. Кончики моих конфетно-розовых волос касаются ткани на уровне талии. – Ей нужно осознать, что с ней происходит. И она сможет сделать это только в том случае, если человек, которому она доверяет, откроет ей глаза.

Я сглатываю.

– Когда ты начала философствовать?

Пейсли смеётся.

– Изучение Ноксом психологии немного повлияло на меня.

Я улыбаюсь.

– Благодарю.

– В любое время, лучшая подруга, в любое время. Но знаешь, прямо сейчас ощипать бы тебя, как цыплёнка…

– Хм, цыплёнка! А ты знаешь, что это самые близкие из ныне живущих родственников динозавров? Думаю, что когда-нибудь они будут летать по небу стаями и захватят мировое господство, поедая нас, потому что мы едим их яйца. Печальное известие: повсюду под облаками коричневые точки.

Пейсли сухо смотрит на меня.

– С чего это ты так много знаешь о животных? Каждый раз, стоит мне упомянуть что угодно, как тут же ты начинаешь сыпать любопытными фактами.

– Я смотрю Animal Planet в надежде, что Бинг Кросби заметит, как я заинтересована в том, чтобы его понимать.

– Бинг Кросби ничего не заметит, Гвен. Он дышит, ест и спит, и больше ничего, и ты никогда не приблизишься к тому, чтобы его понимать.

– Ты чудовище! – Я морщу нос. – Кстати, ты что-то там упоминала про цыплёнка.

– Сначала я подумала про цыплёнка, а теперь, глядя на тебя, поняла, что больше ты похожа на попугая.

Я сдвигаю брови.

– Что ты имеешь в виду?

– Жёлто-зелёно-лилово-белые кроссовки на твоих ногах, Гвен. На тебе кружевное платье, а в твоём шкафу по-настоящему красивые мартенсы с ремешками. Я их видела.

– Фигня. – Незаметным движением ноги я задвигаю обувь за стопку джинсов.

Пейсли поджимает губы.

– Ты серьёзно собираешься надеть попугайской расцветки кроссовки вместе с самым красивым платьем в мировой истории?

– Мне они нравятся. – Я надуваю губы. – Они красивые и сочетаются с моими крашеными волосами. И такие коренастые. С недавних пор это слово стало любимым в моём лексиконе.

– Хорошо. – Пейсли делает шаг назад. – Как-никак они хоть бросаются в глаза.

Я беру со стола ключ от дома.

– Почему это важно? Ты никогда не была из тех, кому важно бросаться в глаза.

– Верно. Но я из тех, кто считает, что Оскар, который не прекращая смотрит на Гвен – это хорошо.

Как ни странно, я тоже из тех. Как ни странно, я ухмыляюсь. И как ни странно, я не перестаю это делать на протяжении всей поездки на автобусе до «Айскейта».

Рождественская вечеринка проходит в большом зале. Время от времени «Айскейт» устраивает тренировочные лагеря для юных дарований, и те ночуют в спальных мешках на полу. Я несколько раз была наблюдающей и всякий раз сожалела, что попала в «Айскейт» в старшем возрасте и у меня нет подобных воспоминаний.

Теперь на полу нет спальных мешков, пустых обёрток от сладостей, потных тренировочных костюмов и пакетов из-под сока. Паркет отполирован до блеска, а зал наполнен оживлёнными разговорами. Здесь полно народа. В том числе представители других престижных организаций. Несколько фигуристов и фигуристок знакомы мне по соревнованиям.

Здесь пахнет дорогими духами и глинтвейном, корицей, аромат которой исходит от свечей, и безмятежностью. Пахнет рождественским счастьем. Из динамиков доносится чистый звук рождественской песни «Rocking around the Christmas tree» и туда-сюда слоняются подвыпившие гости.

Я наклоняюсь к Пейсли.

– Когда я слышу эту песню, всегда вспоминаю «Один дома-2». Когда он танцует в ванне с жутким клоуном.

– Не смотрела.

– Да ты гонишь.

– Не-а. – С одного из длинных столов Пейсли берёт чашку с глинтвейном. С неё улыбается толстощёкий Санта-Клаус. По-моему, он пьян. Знакомое состояние. Я бы тоже напилась, если бы мне за одну ночь пришлось посетить почти восемь миллиардов человек на летающих санях, запряжённых оленями. – Я выросла в трейлере, где важнее рождественских фильмов было то, какой сосед отправится в праздники навещать свою семью, чтобы мама могла вломиться в его трейлер.

Я тоже беру глинтвейн и смотрю на неё поверх края своей чашки.

– Это просто ужасно.

Она пожимает плечами.

– Иногда мне доставались хорошие вещи. Один раз тамагочи. Он чуть не умер с голоду, но я его спасла.

– Похоже на тебя, – хмыкаю я. – Ты всегда спасаешь всех и вся. Сначала тамагочи, потом Нокса и… ой, а теперь меня. Ой, давай-ка, встань передо мной!

– Почему? Кто там?

– Оскар. Вон там, возле фигуристов из Иллинойса.

Я незаметно выталкиваю Пейсли перед собой, но это мало помогает. Это всё равно, что пытаться спрятать ствол секвойи за фонарным столбом.

– Что он делает? – спрашиваю. – Он смотрит сюда?

– Нет. Он смеётся с высокой девушкой. Вау, она действительно высокая! – Пейсли почёсывает за ухом, и теперь на коже у неё красуется две красных полосы. – Думаю, это та девушка из кружка. Но он должен смеяться не с ней, а с тобой. Я подзову его. Ладно?

– Ты определённо не будешь его подзывать.

Подруга собирается поднять руку, но я удерживаю её.

– Пейс, – шиплю я. – я позову кур! Клянусь, я позову кур.

Повернувшись ко мне, она поднимает бровь.

– Ты угрожаешь мне концом света?

– Да.

Она смеётся.

– Что плохого в том, что он подойдёт?

– Ты знаешь, что мы целовались после катания на собаках.

– И?

– А до этого, на тренировке, он всё время заигрывал.

– Ну и?

– И… да.

– Это не ответ.

Я закусываю нижнюю губу.

– Возможно, я написала ему в инсту и предложила вместе пойти на рождественскую вечеринку.

– О, вау! – Пейсли бросает на меня укоризненный взгляд, прихлёбывая вино. – Ты хотела меня заоскарить.

– Заоскарить?

– Новое признанное выражение, обозначающее «Гвен заменяет Пейсли Оскаром».

– Какая хрень.

– Он отказался?

Я качаю головой.

– Даже не ответил.

– Чего?

– Понятия не имею. Он точно прочитал. – Я беру имбирное печенье с рождественской тарелки рядом с чашками. – И я написала несколько раз. Всего три сообщения. Очень неловко.

– О боже. Что с ним не так?

Пожав плечами, я проглатываю последний кусочек печенья и одним глотком выпиваю полчашки.

– Пойдём потанцуем?

– Никто не танцует.

– А я хочу.

– Под рождественскую музыку?

– Да.

Пейсли делает ещё один глоток глинтвейна и одаривает меня долгим тяжёлым взглядом. Проходит целая вечность, прежде чем она замечает:

– Ты очень сильно втюрилась в этого парня.

Я не успеваю ответить, поскольку в ту же секунду к нам подходит красивый парень со смуглой кожей и зелёными глазами. На меня накатывает дежавю. Я его откуда-то знаю.

– Прошу прощения, – он расплывается в ослепительной белозубой улыбке, – ты же Гвен?

– М-м-м. – Я крепче сжимаю чашку. – Да?

– Боже мой! – Он издаёт удивленный смешок. – Я просто не верю.

Я моргаю.

– Во что ты не веришь?

– Я думал, что больше никогда тебя не увижу!

– Ладно, – бормочу я. – Мне уже страшно.

Пейсли молча следит за нашим разговором, переводя взгляд с него на меня и обратно, а потом легонько касается моего локтя.

– Вон там Леви. Он стоит один рядом с яичным пуншем, и это очень тревожный сигнал. Мне лучше пойти к нему. Прослежу, чтобы он не перебрал в приступе любовной тоски. – Она делает небольшую паузу, а затем добавляет: – Ух ты, как поэтично звучит «приступ любовной тоски»!

С робкой улыбкой она поднимает руку и спешит через зал.

Парень продолжает таращиться на меня так, словно я его любовь, три года назад потерявшаяся на нагорье. Я прочищаю горло, и это, похоже, возвращает его на землю.

– Прости. Но, Гвен, неужели ты не помнишь? Юниорский гран-при в Вермонте. Нам было по пятнадцать, и ты поцеловала меня после церемонии награждения.

– О мой бог! – Я недоверчиво качаю головой. – Джимми?

– Ага, – смеётся он.

– О мой бог, ты так изменился! Прямо вау! – Я жестом провожу от его торса к ногам и обратно. При этом глинтвейн проливается на ладонь, и я облизываю её. Джимми пялится на мой язык, и я быстро опускаю руку. – Ты такой… широкий!

– Немного, – со смехом соглашается он.

«Немного» – это мягко сказано. У Джимми, которого я помню, были прыщи, и он был тощим как жердь. А этот… ну, совсем не такой. Его лицо гладкое и чистое, а рукава водолазки плотно облегают натренированные бицепсы. Меня бросает в жар. Не знаю, из-за глинтвейна это или из-за его внешнего вида, потому что Джимми чертовски похож на молодого Дуэйна «Скалу» Джонсона. Божечки.

– Итак, м-м-м. – Я допиваю остатки глинтвейна, ставлю чашку к другим пустым, с пьяными Санта-Клаусами, и сразу же беру себе следующую. – Ты всё ещё катаешься?

– Конечно. – Джимми пьёт не глинтвейн. У него бокал шампанского. – Всё ещё одиночник. В этом году мне предстоит выступить на Skate America. Последние несколько лет я не мог пройти квалификацию.

– Ты всё ещё выступаешь за клуб из Айовы?

– Да. – Его нижняя губа прижимается к прозрачному бокалу, когда он делает глоток, и я не могу перестать пялиться. – А ты теперь в «Айскейте»? Раньше ты была в Брекенридже, верно?

– Точно. Но теперь я, э-э, в парном катании.

У Джимми едва глаза не вылезают на лоб.

– В парном катании? Почему?

– Это… так вышло.

– А кто твой партнёр? – Он оглядывает зал, как будто в этот момент кто-то должен выскочить из ниоткуда на середину зала и исполнить песню «We are all in this together» из «Классного мюзикла». – Я его знаю?

– Не думаю. – Взгляд помимо воли устремляется к Оскару, всё ещё окружённому толпой фигуристок из Иллинойса. – В сердцевине вон той перезрелой виноградины.

– Чего? – хмурится Джимми.

Я вздыхаю.

– Видишь скопление девочек у ёлки?

Джимми делает половину оборота вправо и смотрит на ярко украшенную ель.

– Да. – Он прищуривается, чтобы увидеть, кто находится в центре, и вдруг резко поворачивается. – Оскар – твой партнёр?

– Ты его знаешь?

– Шутишь? – Джимми издаёт смешок. – @Oscating – это звезда! Я уже много лет подписан на него!

О боже, Скала – его фанат. Хуже и быть не может.

Выражение лица Джимми меняется. Кажется, он уже позабыл о романтическом переживании времён юности. Чувство неповторимости того дня утрачено. Теперь у него на уме только Оскар. И благодаря этому у нас внезапно стало гораздо больше общего.

– Ты можешь познакомить меня с ним? – спрашивает он.

– Я… – нерешительно переминаюсь с ноги на ногу. – Тебе оно надо?

Он выглядит расстроенным.

– Нет, ну если ты не хочешь… Просто я так долго подписан на него, и вот так встретить его тут… это прям… вау.

Я вздыхаю.

– Ладно. Идём.

Лицо Джимми светлеет. Мы пробираемся через зал мимо танцующей – под рождественскую музыку, ха-ха, Пейсли! – толпы и приближаемся к Оскару. Осталось всего несколько метров. Я слышу его голос. На фоне поёт Мэрайя Кэри, и я думаю: «Всё, что я хочу на Рождество – это ты». Джимми следует за мной, подпрыгивая, словно ребёнок. Наконец мы подходим к стене из девушек. Одна из фигуристок смеётся над какими-то словами Оскара. Пейсли была права: это Циркульша. В её произвольных программах всегда огромное количество вариантов кораблика[24]24
  Кораблик – скольжение на двух коньках, поставленных в одну линию пятками друг к другу, зачастую по круговой траектории.


[Закрыть], поэтому мы с Пейсли и дали ей такое прозвище. Теперь Циркульша смеётся и касается лбом плеча Оскара. Моё сердце разрывается. При этом оно не должно разорваться окончательно. Оно должно биться нормально. Никаких фокусов. Никакого экстравагантного привлечения внимания. Мы с Оскаром просто поцеловались. Всего лишь дважды. Это практически ничто. И это нормально. Пусть так и остаётся. Партнёры на льду, время от времени испытывающие странное притяжение.

Только вот моё сердце не слушается. Оно не признаёт никакого «время от времени». Оно хочет всего. И, пожалуйста, очень чётко, ясными словами, а не загадочными, сексуальными взглядами, тысячекратно вызывающими у меня желание и одновременно десять тысяч вопросительных знаков.

Сделав глубокий вдох, я протискиваюсь мимо худенькой девушки и игнорирую её недовольно цоканье. Остановившись перед Оскаром в центре, я остро чувствую собственную беззащитность.

– Привет.

Прервав разговор с Циркульшей, Оскар смотрит на меня. Его взгляд спускается от моего лица к платью и далее к разноцветным кроссовкам. На них и задерживается. По меньшей мере, на десять секунд. Мне они кажутся вечностью.

На Циркульше туфли с ремешками, и я жалею, что не послушала Пейсли.

Я откашливаюсь. Оскар поднимает глаза.

– Это Джимми. Он, хм, твой подписчик и он хотел, чтобы я вас познакомила.

Пусть не думает, что я подошла к нему по своей инициативе. Только не после того, как вчера он подарил мне самый прекрасный вечер в жизни и флиртовал на тренировке, словно по уши влюблённый, только для того, чтобы потом проигнорировать мои сообщения. Неважно, что Оскар говорит, он ужасно непостоянный.

– Привет, чувак. – С широкой улыбкой Оскар протягивает ему руку. – Ты тоже катаешься?

Джимми кивает. И говорит. И говорит.

И говорииииит.

Теперь я заслуженный знаток его биографии.

– Непостижимо, Гвен – твоя партнёрша! – восклицает он в какой-то момент, когда я уже давно перестала слушать. Собственное имя выводит меня из странного состояния затуманенности и заставляет прислушаться. – Это безумие! В то время я постоянно молился, чтобы она когда-нибудь приехала в Айову. Но вместо этого она оказалась в «Айскейте». – Он смеётся. – Само собой. При её-то таланте.

Улыбка Оскара выглядит натянутой. Виноградина из девочек вокруг нас никуда не делась. Они смотрят на него сияющими глазами, как будто одного этого достаточно – весь день, целую вечность и ещё после.

– Вы знаете друг друга?

– О, да! – Джимми кивает, и я молюсь: «Пожалуйста, не говори, не говори, не говори». Он сияет. – Это был мой первый поцелуй, и я был поражён. Гвен просто набросилась на меня тогда!

Он это сделал, и теперь мне хочется провалиться сквозь землю. Оскар неспешно изучает каждый сантиметр лица Джимми и, очевидно, его мускулы тоже.

– Набросилась, значит? Это похоже на Гвен.

Моё сердце замирает. Он этого не говорил. Он сказал это не всерьёз. Оскар смотрит на меня и улыбается, словно удачно пошутил. Я отвечаю отсутствующим выражением лица. Оскар не знает, что я на самом деле потерялась на той вечеринке апре-ски, когда «набросилась» на него. Ему неведомо, что я стёрла пальцы в кровь, отчаянно стараясь вырваться из ржавой клетки в своей голове. Он ничего не знает и поэтому думает, что можно над этим посмеяться. Только я знаю всё. Именно по этой причине мой подбородок начинает дрожать. Я испытываю злость и обиду не из-за того, что Оскар не поздоровался со мной и не ответил на сообщение, а из-за своих ожиданий. Ожидания – это зло. Мы провели прекрасный вечер и полную поддразниваний тренировку, и я сразу же решила, что мы – нечто большее.

Это нормально. Как партнёры по фигурному катанию, вы дразните друг друга. Шутите. Прикалываетесь. Чёрт возьми, это в порядке вещей. А мне пора перестать заморачиваться.

Я должна прекратить!

Немедленно.

– Такая красивая песня, – с улыбкой произношу я и, повернувшись к Джимми, беру его за руку. – Идеально подходит для медленных танцев. – Улыбаюсь ему. – Идём?

На мгновение он выглядит застигнутым врасплох, а потом кивает.

– Конечно.

Наши пальцы переплетаются. Глядя на Оскара, я опустошаю вторую чашку глинтвейна, которую держу в свободной руке.

Он смотрит на наши руки, и вдруг у меня возникает дурацкое ощущение, будто я неправильно оценила ситуацию. Как будто что-то сделала не так. Снова поступила чересчур импульсивно.

Впрочем, уже слишком поздно. Мы с Джимми танцуем.