Текст книги "Мы разобьёмся как лёд"

Автор книги: Айла Даде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

– Всё имеет отношение к парному катанию! – Черты лица Гвен искажаются. – Думаешь, это можно рассовать по ящикам и открывать то один, то другой? Типа сегодня мы шутим, так что выдвигаем ящик для шуток, а завтра мы снова держим дистанцию, так что нам нужен лоток для льда? Не выйдет, Оскар. Парное катание и личная жизнь – это две вещи, которые в нашем случае так тесно связаны, что лежат в одном ящике, в котором самая большая свалка носков.

– Это потому, что ты так к этому относишься, – отвечаю я. – Просто раздели.

– Я собираюсь…

– Чизкейк, это очень просто, – тихо произношу я. – А ты как раз хочешь, чтобы всё было просто. Я прошу не отдавать мне сердце, а лишь довериться в том, что я тебя удержу.

Она приближается ко мне и отчеканивает:

– Это одно и то же.

– В какой это вселенной?

– В любой. И не называй меня «чизкейк».

– Думал, тебе нравится.

– А я думала, что у тебя есть… губы.

Я смеюсь.

– Да ладно, правда? – Её лицо краснеет. Гвен это знает, и это ей не нравится. – Я тебя расстраиваю?

– Нет. Потому что между нами ничего нет.

– Нет?

– Нет. У тебя есть девушка. Ни в одном из ящиков между нами ничего не может быть, даже если бы их было пятьдесят.

– Замечательно. Ну тогда можешь мне доверять.

Гвен наклоняется вперёд и как будто собирается меня ударить. А после… бьёт меня. Серьёзно. В плечо. Я смеюсь. Она бьёт сильнее. Я хватаю её за запястье.

– Что там у вас? – разносится по залу голос Николетты. – Вы продолжите пробовать, или мы сначала посмотрим, какие прыжки можно использовать?

– Прыжки! – немедленно кричит Гвен, не отводя от меня глаз. Высвобождает руку и переводит свой взгляд на Николетту. – Лутц?

Наш хореограф кивает.

– Попробуем несколько, я сделаю заметки.

Оставшаяся часть тренировочного дня проходит в безмолвии. За исключением коротких кивков в качестве взаимного знака для синхронных прыжков. Мы практически не смотрим друг на друга. А ещё стараемся держаться подальше друг от друга. Но между нами пульсирует магнетическая сила, с которой нам не справиться, и мы оба это понимаем. Когда Ниран и Николетта наконец решают отпустить нас на сегодня, Гвен буквально мчится по льду и резко останавливается только у дверцы в бортике. В нескольких метрах позади неё в удивлении останавливаюсь и я.

– Привет, Джорджия.

Моя приёмная мать стоит в проходе между рядов. Яркие потолочные светильники оставляют золотистый отблеск на её смуглой коже. Поправив дизайнерскую сумочку, она встречает нас сияющей улыбкой.

– Привет, Гвен. Я была так рада услышать, что ты партнёрша Оскара!

Гвен застывает между мной и Джорджией, словно маленький олень между львом и пумой.

– Здравствуйте, миссис Аддингтон. – Её голос звучит дружелюбно. Даже немного благоговейно. – Большое спасибо. Я тоже рада, эм-м… очень.

«О, Гвендолин, как же хорошо ты врёшь».

Джорджия, кажется, в восторге. Она подходит ближе и кладёт руки на плечи Гвен, а в следующий момент крепко прижимает её к своей пышной груди. Не представляю, что и думать. Проходит целая вечность, прежде чем Джорджия выпускает Гвен из объятий. Да, это длится буквально целую вечность.

– Мы с Тимоти хотели бы пригласить тебя на ужин сегодня вечером.

Тревога! Тревога!

Не лучшая идея. Откровенно плохая идея. Она абсолютно точно противоречит своду правил в моей голове. Хотя бы потому, что правило всего одно: держаться подальше от Гвен.

– Эм-м… – мямлит Гвен. – Я, ну… да. С удовольствием.

Ей-богу, от этого не легче. Пока я пытаюсь тщательно закрыть все ящики замками, винтами и бронелентой, словно неудержимый вихрь, врывается Джорджия. Всё идёт прахом, замки ломаются, бронелента рвётся, ящики снова открыты. И что же я вижу в них?

Полнейший хаос.

Шрамы от ожогов

Гвендолин

Четырнадцать тысяч четыреста секунд. Это ужасающе большое число, которое я потратила на подготовку к вечеру.

Конечно, я не считала секунды. Ну разве что несколько, но не все. В какой-то момент их стало слишком много, поэтому я просто загуглила, сколько секунд в четырёх часах, а затем очень долго лежала на коврике для йоги и таращилась в потолок. Теперь я знаю, что над карнизом живёт каннибал. Во всяком случае, выглядит так, будто госпожа косиножка издевается над себе подобными. Или же они просто делят друг с другом интимный момент за закрытыми шторами. В любом случае, это тревожит. Почти так же, как и факт, что я потратила четыре часа на размышления о том, как больше нравлюсь Оскару: с распущенными волосами или собранными? С тушью для ресниц или без неё, в платье-рюкзаке «Прада» или коктейльном мини?

И почему я вообще об этом беспокоюсь?

Меня расстраивает это не пойми что. Не знаю, как назвать происходящее. Я смотрю на Оскара и всё чувствую. Но он… понятия не имею. Это трудно описать. Он весь в напряжении, таком пульсирующем, злом и в то же время отчаянном. Я чувствую всё это, когда смотрю на него, но в то же время ничего не чувствую, потому что он так хочет. Мне бы выбросить его из головы, но вряд ли с Оскаром это сработает. Уверена, он появится, и всё пойдёт прахом. Вот такое чувство.

Раздаётся стук в дверь.

– Да?

Створка распахивается, в проеме появляется мамино лицо в форме сердца. Её длинные каштановые волосы завязаны в высокий хвост. Она одета в простые джинсы, рубашку и белые босоножки. Сейчас она словно олицетворение цветущей юности.

– Можно войти?

– Зависит от обстоятельств. Какая у тебя форма оплаты?

Она расплывается в ухмылке и поднимает маленький коричневый пакетик.

– Капкейки?

– С чем?

Мама смотрит на меня со смесью удивления и укоризны.

– «Орео», конечно.

– Входите. Добро пожаловать, милая девушка.

Она закрывает за собой дверь и глубоко кланяется.

– О, милостивая государыня.

Я встаю со своего коврика для йоги и смеюсь.

Мама протягивает мне капкейк и садится на письменный стол, поставив ноги на вращающийся стул. Сегодня на ней носки с эмодзи. Такие же, как у меня.

– Кто работает в закусочной? – интересуюсь я.

– Камила. – Мама указывает на меня пальцем. – Так ты собираешься идти к Аддингтонам?

Я в маминых укороченных светло-голубых джинсах с потёртостями и заправленной в них безразмерной футболке с принтом Ramones, а кончики влажных после мытья волос оставляют влажные пятна по обе стороны от бёдер.

– Да, именно в таком виде богатые люди выходят на красную ковровую дорожку.

– Верно. На днях я видела Аддингтонов в рваных джинсах и кроп-топе. И в сандалиях. С носками.

– Ты прикалываешься надо мной.

– Конечно, прикалываюсь, – смеётся мама. – Аддингтоны в рваных джинсах. Придумала!

– Жду, пока высохнет платье. Оно лежит в ванной на батарее.

– Хорошая мысль. Отопление в ванной самое лучшее.

– Иногда оно высушивает за двадцать две минуты. Это суперскорость.

– И как, нервничаешь?

Я кусаю капкейк.

– С чего бы?

– Потому что, кажется, Оскар тебе нравится. И сегодня вечером будет ужин с его родителями.

Бинг Кросби выскакивает из своего домика. Это редкость. Я едва не давлюсь от удивления. А возможно, и из-за последних маминых слов.

– С чего ты решила?

– Я твоя мать. Я такое вижу.

– И как же?

– По твоим глазам и выражению лица.

– Ага.

– Кроме того, сегодня впервые за целую вечность играл не этот твой заунывный плейлист. Серьёзно, сколько раз ты подпевала «Teenage dirtbag» за последние четыре часа? Большое спасибо, теперь я знаю текст песни наизусть.

– Ха-ха.

Мама улыбается.

– Всё-таки это хорошо. Мне нравится Оскар. Он несколько раз заходил в закусочную.

– Что? – восклицаю, уставившись на неё. – Когда?

– Хм, ну ладно, – пожимает она плечами. – Он приходит каждое утро.

– Каждое утро?

– Перед «Айскейтом», – кивает мама.

– Почему я ничего об этом не знаю?

Мама кусает капкейк. Она делает крошечные укусы. Всегда так делала. Это сводит меня с ума.

– Мама!

Она смеётся, и несколько крошек вылетает из её рта. Не растерявшись, Бинг Кросби выпрыгивает из клетки и набрасывается на них. При этом он дышит, наверное, ещё более испуганно, чем жертва госпожи косиножки, и судорожно озирается по сторонам. Похоже, он считает, что мир существует только для того, чтобы охотиться на него. Кролик живёт в своей собственной матрице.

– Он приходит раньше тебя. Выпьет кофе, поболтает со мной, каждый день немного дольше, но всегда не слишком долго, явно не хочет, чтобы это бросалось в глаза.

– Что бросалось в глаза?

– Что он ждёт тебя.

Мама встаёт со стола и опускается на колени перед Бингом Кросби. Он смотрит на неё так, словно всё. Будто ему пришёл конец. Мама рассыпает крошки по полу, но кролик не двигается с места, находясь в состоянии шока.

– Он всегда надеется, что ты в закусочной. Я это вижу.

– Позволь угадать: по глазам? Или по лицу?

На маминых губах расцветает лёгкая улыбка.

– Немного. Его прочитать легче, чем тебя.

Когда Бинг Кросби начинает странно пищать, мама выпрямляется.

– В следующий раз я скажу, чтобы он посидел и подождал, пока ты не принесёшь к нам свою прекрасную задницу.

– Ты не скажешь ему этого.

– Посмотрим. Может, завтра ты придёшь за своим кофе пораньше. – Она озорно усмехается. – В нижнем белье. А потом вздрогнешь и в ужасе скажешь что-то вроде «О боже, мам, я думала, мы всё ещё закрыты!» и спрячешься за витриной с выпечкой.

У меня отвисает челюсть.

– Я живу в этом доме двадцать один год и не знаю, что мы открываемся в пять часов?

– Но получилось бы эффектно.

– О боже, мам, – одариваю её холодным взглядом, – ты пересмотрела «Бриджит Джонс».

Она наблюдает, как я сажаю Бинга Кросби обратно в клетку.

– Я просто рада видеть свою дочь влюблённой. Подобное могут заметить только матери. Теперь мы можем вести девчачьи разговоры и обсуждать его волосы или анализировать то, как он посмотрел. Думаю, это впервые, не так ли? То, что было с Уайеттом, не в счёт.

– Нет, – бормочу я, – не в счёт.

– А в старшей школе был только барабанщик, в которого ты втюрилась.

– Не напоминай мне об этом.

Джеймс Оуэлл тоже ходил на хор и в течение трёх недель был моим ПНЖ – предметом навязчивого желания. Я представляла нашу свадьбу в актовом зале и писала ему письма. На одно он даже ответил. Сначала мне показалось романтичным, что он написал ответ не на бумаге, а на обратной стороне оторванного куска упаковки от хлопьев «Келлогс». Зеленым фломастером, который уже почти закончился. Джеймс хотел назначить мне свидание, но к картонке от «Келлогс» прилипла большая сопля. Прямо к подбородку изображённого на ней смеющегося тигра. Тогда Ария подумала, что всё не так однозначно, это мог быть и засохший жидкий клей, но как бы не так.

Я морщу лицо.

– Это было ужасно. Я больше никогда не смогу есть кукурузные хлопья.

– Да, и ты…

Она не заканчивает, потому что раздаётся какой-то дребезжащий звук, который заставляет нас обеих вздрогнуть. Мы смотрим в сторону двери.

– Ты что это, мать твою, серьёзно? – разносится по коридору голос отца. Я поёживаюсь. – Ты ничего об этом не говорил, Грегори! Ни единого слова!

Грегори Холмс. Моё сердце падает глубже, чем должно. Ни мама, ни я не шевелимся. Я боюсь Грегори. Она боится отца. Если он в таком состоянии, для неё это никогда не означает ничего хорошего. Мы обе знаем, что он выместит на ней злость. Не физически, но психологически. А это вообще-то не менее больно.

– Да мне насрать, что решили члены правления! Она в «Айскейте» уже три года и зарекомендовала себя!

– О боже, мама… – шепчу я, врезаясь ногтями в ладони.

– Они тебя не выгонят. – Судя по голосу, она не слишком уверена в том, что говорит. – Они никогда не вышвырнут тебя.

Что-то щёлкает. Я так напряжена, что не могу даже вздрогнуть.

– Тогда ты пойдёшь к членам правления и надерёшь их грёбаные задницы, Грег! Для чего иначе ты занимаешь пост высшего руководителя? Что ты скажешь, то и будет сделано, и… – Пауза. – Ты… что? Считаешь это уместным? Хорошо, тогда в следующий раз я покажу вам, что я считаю уместным, когда надеру вам, членам правления, ваши чёртовы задницы!

Снова пауза. Мы с мамой бросаем друг на друга ошеломлённые взгляды.

– Я разговариваю с тобой так, как хочу, Грег! Не забывай, что я был олимпийским тренером. Моё мнение о клубе будет иметь значение и нанесёт значительный ущерб престижу «Айскейта». Ты это знаешь. И я не побоюсь такого способа воздействия, потому что не позволю так обращаться с моей дочерью! Ты что думаешь? Сначала ты выгоняешь её вместо бездарной Давенпорт, потому что ты жадный до денег мудак, потом даёшь ей второй шанс, потому что знал, что Оскару нужна подходящая партнёрша, а теперь хочешь использовать всё это как своё преимущество? Какая часть этой суммы пойдёт тебе в карман, а, Грег? Расскажи-ка.

По рукам ползут мурашки. Отец не впервые разговаривает с Холмсом подобным образом. Они знакомы целую вечность. Ещё с юности. И Холмс знает, на что способен отец. Но в результате и я не хочу попадаться Холмсу на глаза. Когда он смотрит на меня, мне становится стыдно. Каждый раз, когда мы разговариваем, я представляю, как Холмс вспоминает все те оскорбления, которые мой отец вылил ему на голову.

– Как знаешь, Грег! Меня это не интересует. Твоё поведение отвратительно. Ты думаешь, мы такие бедные, или как? В то время я был тренером олимпийской фигуристки, мать твою! И Гвен тоже когда-нибудь ей станет!

Кончики моих пальцев леденеют. Я выскакиваю из своей комнаты и почти бегом несусь в гостиную. Отец стоит у окна спиной ко мне, сложив руки на затылке.

– Папа? Что… что случилось?

Он оборачивается, и у меня мелькает мысль, что он похож на Нирана Пирса. Настоящего Нирана Пирса. В глазах ярость, а в суровых чертах лица читается ненависть ко всему. Я боюсь. Когда он так смотрит на меня, это пугает, и я невольно делаю два шага назад.

– Что ж, не повезло, Гвен. – Он улыбается, и это выглядит безумно. – Для тебя всё кончено.

– Что ты имеешь в виду?

– Фигурное катание. Можешь о нём забыть. На этом всё.

Я моргаю. Чувствую, словно немеет в голове. Как и в сердце. Повсюду только глухая слепота, которая ничего не хочет слышать и видеть, потому что это мерзкие слова, и они не подходят к моей жизни.

– Что сказал Холмс? – шепчу я.

– Холмс! – буквально выплёвывает отец.

Оторвав от меня взгляд, он направляется к шкафу рядом с телевизором, в котором поблёскивают мои кубки, и останавливается перед ним. В стекле отражается его перекошенное от гнева лицо. Кажется, отражение ещё сильнее подчёркивает его настоящую сущность.

– Нам нужно ещё раз оплатить твой испытательный срок. – Он смеётся. – Как будто это действительно было бы вариантом.

– Что? – Земля дрожит у меня под ногами. Я ожидаю урагана, который разобьёт окна, но этого не происходит, потому что он существует только внутри меня. – Почему?

– Потому что парное катание – это не то же самое, что одиночное катание.

– Но…

Мне так много хочется сказать. Во мне так много слов, которые не могут выйти наружу! Они застревают в горле, которое неудержимо горит, и этот дикий ад никак не остановить.

Со мной что-то происходит. Какое-то безумие. В моих конечностях разливается ледяной холод, заставляя меня дрожать, в то же время я чувствую, что горю. Похоже, это конец. На глаза сильно давит, и это уже слишком. Я уже ничего не воспринимаю.

– Это так типично для тебя, – заявляет папа, не скрывая насмешки в голосе. – Ты стоишь и хочешь рыдать, потому что до тебя доходит, что с этого момента тебе самой придётся заботиться о собственной жизни, да?

А вот и его сволочная сущность. Злая манера. Когда отец злится на жизнь, ему необходимо вымещать на ком-то свою злость.

– Нет больше фигурного катания – для тебя это значит, что нет папочки, который бы решил твои проблемы. Ты осталась у разбитого корыта и хочешь рыдать, как ребёнок, надеясь, что мы всё уладим за тебя, и всё будет продолжаться, как и было. – Он издевательски смеётся. – Тебя не интересует, что это и мой провал тоже. Мне нужно подыскивать себе новую фигуристку. Надеюсь, такую, как Пейсли. Такую, которая не будет постоянно терпеть неудачи. Такую, которая приведёт меня к вершине.

– Папа, прекрати! – Я задыхаюсь от рыданий, но на этот раз слова с трудом прорываются. Их выталкивает наружу бушующий во мне пожар. – Просто прекрати, ладно? Ты попал в точку: ты можешь продолжать! – Я страдальчески морщу лицо. – У тебя есть возможность продолжать идти по этому пути, потому что ты лучший! Боже, ты же это хочешь услышать, верно? Ты заботишься не обо мне, а о том, чтобы спасти свою репутацию, чтобы не стать олимпийским тренером, просравшим свою карьеру! – Я опускаю голову, протираю глаза, делаю глубокий вдох. Поднимаю взгляд и чувствую, как дрожит мой подбородок. – Моя мечта – всего лишь предлог для тебя, и если она разобьётся, ты найдёшь себе другую фигуристку. И что? С тобой всегда так было и всегда будет. Ты, ты, ты. Самый лучший, самый талантливый, самый успешный. – Я всхлипываю. – Скажи, я вообще существую для тебя? Или я просто жалкая скотина, которую прямо сейчас пора забить и заняться кем-то ещё?

Отец растерянно хмурится, а потом ярость искажает его лицо.

– Меня поражает твоя манера ожидать от жизни всего, только чтобы потом стоять и рыдать, когда ничего не получаешь! – Он сжимает губы, а потом презрительно хмыкает. – Все эти годы я отдавал всё, чтобы у тебя получилось, Гвен! Я обеспечил тебя всем. А сейчас, когда я вижу, что ты смотришь на меня так, словно это моя вина, что всё закончилось, мне хочется блевать.

Мои глаза расширяются. На мгновение я не нахожусь с ответом, просто раскрываю рот.

– Я не смотрю на тебя так, словно это твоя вина, – целую вечность спустя произношу я гораздо тише и мягче. – Это ты уже вкладываешь сам. По какой-то причине. Но это не мои мысли, папа. – Я издаю слабое хныканье. – Я всегда боролась.

– Ай, да замолчи, – шипит он.

Это становится последней каплей. Я взрываюсь.

– Вы давали мне денег на испытательные сроки в клубах, да, но в остальном я всего добивалась сама! Ты думаешь, то, что я умею, я умею благодаря тебе. И я всегда соглашалась, прекрасно зная, что ты самовлюблённый мудак, которому нужно слышать подобное, чтобы быть счастливым, но знаешь что? Сегодня – нет. – Я поднимаю руки и издаю невесёлый смех. – Сегодня у меня нет настроения на чёртово враньё, благодаря которому ты будешь чувствовать себя хорошо. Поздравляю тебя, вот и правда, папа. Я хорошая фигуристка, потому что научилась этому сама. Я та, кто я есть, потому что боролась. Я нахожусь там, где есть, потому что я этого хотела. Ты не самый лучший и уж точно в моей жизни ты не улучшил ничего!

Мой отец выглядит совершенно безумно. Он похож на человека-бомбу, которая тикает, тикает и тикает. Я слышу, как сгорает каждый сантиметр фитиля. А потом он заканчивается.

И бомба взрывается.

У папы абсолютно сносит крышу. Он бьёт ногой по стеклянной дверце шкафа. Стекло разлетается вдребезги, усыпая осколками весь пол.

Позади меня слышатся шаги. Мама останавливается посреди комнаты, прячет меня за спину и ошеломлённо смотрит на беспорядок.

Однако отец ещё не закончил. Наоборот, веселье только начинается.

– Ты неблагодарная, высокомерная девка, Гвендолин, которая ничего из этого не заслужила! – Он вынимает из-за разбитой дверцы один трофей за другим и бросает их в камин.

Я начинаю вопить.

– Ниран! – Кричит мама. – Оставь, не трогай! Прекращай!

Конечно же, он не прекращает. Впав в исступление, мой отец ведёт себя как буйнопомешанный.

Я широко раскрытыми глазами наблюдаю, как языки пламени облизывают фигурки. Мне кажется, я сплю. Наверняка мне снится кошмар. Эти трофеи были для меня важнее всего в жизни. Они были доказательством моего честолюбия. Моей борьбы. Они были причиной, по которой я никогда не сдавалась, зная, что способна чего-то добиться.

В огонь летит следующий трофей – самая важная для меня награда. Второе место на Skate America[18]18
  Skate America – международный турнир по фигурному катанию, организуемый Федерацией фигурного катания США.


[Закрыть] три года назад. Тогда я опередила Пейсли. Моё последнее воспоминание о том, что такое ощущать себя талантливой. Теперь же я чувствую кровоточащий порез прямо на сердце.

Я открываю рот, но не могу издать ни звука. Только немой крик. Мои ноги начинают двигаться, прежде чем я успеваю принять решение, на автомате. Сейчас в огне погибает моё счастье, единственные воспоминания, которые заставляли меня сиять в самые мрачные дни. Я не хочу их гибели.

Колени горят, когда я бросаюсь на деревянный пол. Моё лицо отражается в железной египетской скульптуре кошки рядом с камином. Я выгляжу как олицетворение печали. Как разбившиеся мечты. Как обиженный ребёнок, оплакивающий отцовскую любовь. Сажа окрашивает мои слёзы в чёрный цвет. В камине под пламенем тлеют угли, и в голове мелькает мысль, что всё это выглядит так, словно это я.

Я не раздумываю. Просто протягиваю руки и хватаю трофей со Skate America, чья верхушка уже почернела. Он не должен сгореть, потому что свет во мне хочет сражаться.

Красно-синее пламя тянется за моими пальцами и охватывает два. Средний и указательный. Я кричу. На этот раз громко. Зато у меня остаётся кубок. Пусть и горячий. Я обжигаю ладонь и роняю его на пол. Папа собирается пнуть его, чтобы снова отправить в огонь. Мама колотит его кулаками по спине. Я собственным телом закрываю кубок, и отцовская нога попадает не по нему, а по моей скуле.

Я кричу ещё громче. Мама тоже. А отец замирает.

Он наконец-то прекращает. Сейчас отец стоит рядом со мной, высокий и внушающий страх и одновременно маленький и слабый, и его лицо внезапно меняется. Как будто он проснулся от сна, который снился одновременно и ему, и мне.

Отец смотрит на меня сверху вниз так, словно сожалеет о случившемся, но уже слишком поздно. Мама до сих пор колотит его, и он позволяет. Даже не двигается. А я…

Я не трогаю щёку, которая пульсирует, горит и болит не только снаружи, но и внутри. Нет, я нащупываю под своей задравшейся футболкой трофей, который обжигает открытую кожу живота. Мне интересно, оставит ли он клеймо. А ещё я думаю, что ничего страшного. Задыхаясь, я вытаскиваю его. Огонь окрасил половину верхушки в чёрный, но и это ничего. Теперь и у него есть шрамы, как у меня.

Я поднимаюсь на ноги и смотрю на отца. Он ничего не говорит, но глаза у него огромные. Я перевожу взгляд на маму, которая перестала его бить. Теперь она сидит на диване, закрыв лицо ладонями, и плачет.

Я не знаю, что и думать. Единственное, что понимаю: я не хочу здесь находиться. Ни за что.

– Видишь, мама? – Мой голос звучит хрипло из-за слёз, криков и душевного страдания. – Теперь ты видишь то, что вижу я?

– Гвен, – шепчет отец. – Гвен, моя дорогая, мне очень жаль, я не хотел… – Он подходит ко мне и протягивает руки. – Иди сюда, моя маленькая милая девочка.

Мама рыдает. Комната наполнена рухнувшими надеждами, осколками стекла и разбитыми сердцами.

Я могу лишь обескураженно уставиться на отца. Когда он делает ещё один шаг ко мне, я отшатываюсь.

– Отойди от меня. – Моё дыхание учащается. – Ты… это… – Я прищуриваюсь на мгновение, затем качаю головой и выскакиваю из комнаты.

В прихожей я хватаю ботинки, ключи от машины и выбегаю из дома. По асфальту я несусь в носках. Смеющиеся эмодзи врут. У меня дрожат руки, когда я отпираю джип. Забравшись на водительское сиденье, я не могу сделать вдох. Трофей на моих коленях тоже не дышит. Он смотрит на меня. Не знаю, почему он это делает. Не знаю, почему он так похож на меня. Я не знаю, что теперь делать. Не знаю, не знаю, не знаю.

«Иди к Аддингтонам», – шепчет голос в моём затуманенном мозгу.

«Иди к Оскару», – вторит моё растерзанное сердце.

Я с трудом напяливаю ботинки, оставив шнурки болтаться. Завожу двигатель, нажимаю на педали и еду на Аспенское нагорье.

Магнитола подключается к мобильному телефону. Звучит мой заунывный плейлист. Сорванным голосом я подпеваю «Way Down We Go» и вижу огонь, потому что всё горит. Мои пальцы горят. Мои ладони горят. Моя скула горит. Я думаю о своём коктейльном платье на батарее в ванной. Ему теплее, чем мне.

Ткань чёрная. Четырнадцать тысяч четыреста пустых секунд тоже.