Текст книги "Мы разобьёмся как лёд"
Автор книги: Айла Даде
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)
– А ещё пугающие. Вон отдавал предпочтение именно таким. Представь запертого в тесной повозке Вона с его склонностью к чрезмерному драматизму, который вдруг решил, что он и сам поэт.
– У меня это буквально возникло перед глазами. И теперь мне будут сниться кошмары. Спасибо, Гвен.
– На здоровье.
– О, начинается!
Проследив за её взглядом, вижу, как Уильям встаёт на ступеньки колокольни с микрофоном в правой руке. На нём новые эскимосские сапоги. На сей раз серые, с красно-белой верёвкой в качестве шнурков. Он прочищает горло, и едва громкий звук разносится по площади, почти сразу же радостное бормотание толпы стихает.
Уилл разводит руки в стороны и произносит:
– Добро пожаловать!
Микрофон ужасно фонит, и единым движением толпа на лужайке зажимает уши руками в перчатках. У Пейсли выпадает слойка, заставив её выругаться.
Уильям невозмутимо продолжает:
– Здорово, что вас так много собралось…
– У нас не было выбора, – выкрикивает Уайетт. – В твоём приглашении каждый год написано, что произойдёт нечто ужасное, если мы не соберёмся.
– Пора прекращать реагировать на его запугивания, Уайетт. Возможно, он всего лишь натравил бы на тебя Салли, – смеётся Джек, который в куртке «Канада Гус» и тёмно-коричневых ботинках «Панама Джек» стоит рядом с Аддингтонами.
Он отец Нокса. И сын – его точная копия, только моложе.
– Всего лишь? – возмущается Патрисия. Она стоит недалеко от Рут, матери Арии. Закутанная в пальто до щиколоток, Рут рассматривает свои ботинки и посмеивается. Такое впечатление, что морщин у Патрисии становится вдвое больше, когда с ошеломлённым выражением лица она поднимает руку и указывает на Салли. – Эта лошадь сумасшедшая! На днях она просунула голову в кондитерскую! А я каждый раз тебе говорю, Уилл, чтобы ты привязывал это животное, когда ведёшь его в центр!
Уилл издаёт недовольное цоканье.
– Вздор! Я не собираюсь ни привязывать Салли, ни запирать Пэтти. Им нужна свобода.
– Они лошади!
– Я люблю этот город, – бормочу я, и Пейсли кивает.
– Как бы то ни было, давайте продолжим праздник, – произносит Уильям. – Как я уже сказал до того, как Уайетт вставил свой глупый комментарий, – привет! Я особенно рад видеть вас сегодня. Вы знаете, что я десятилетиями устраиваю праздник паломничества в Аспене в честь наших предков, которые в этот день отправлялись в паломничество в горы. Раз в год они уходили в поход, чтобы среди суеты повседневности не растерять внутренний покой. Главное развлечение сегодняшнего дня – поездки в повозке. Для тех, кто не едет, здесь проводится небольшой праздник. Поездка в горы организуется для того, чтобы вы не забывали, каково чувствовать магию жизни. Для того, чтобы скрасить вашу поездку, у нас есть волонтёры, которые станут вашими попутчиками и которых вы можете выкупить на аукционе. Вырученные средства будут полностью пожертвованы благотворительной организации, которая передаст их бедным деревням в развивающихся странах. Итак, переходим к нашему первому волонтёру. Могу ли я пригласить Пакстона Хилкона?
Раздаётся коллективный вздох нескольких одиноких девушек. Как и Уайетт, Пакстон – хоккеист команды «Аспен Сноудогс». Журнал «Sports Illustrated» назвал его самым горячим игроком года, и меня это не удивляет.
Поездка в повозке с Пакстоном достаётся Духовной Сьюзан за сто двадцать семь долларов. Она до последнего боролась с Эль – своей шестнадцатилетней дочерью. Ну что тут скажешь.
Далее просят подняться Арию. Ещё до того, как она касается первой ступеньки колокольни, Уайетт выкрикивает:
– Две тысячи долларов!
Естественно, никто не перебивает его ставку. Ещё бы! Ария краснеет, когда Уайетт в неизменной кепке, надетой задом наперёд, широко улыбается, подаёт ей руку и ведёт к повозке.
– Разве это не мило? – спрашиваю я.
– Мегамило, – кивает Пейсли.
Следующим вызывают Леви. Этот лот выигрывает Эрин, а после ещё двух волонтёров наступает очередь Пейсли. Я высматриваю Нокса, но нигде его не вижу. И когда он не появляется, хотя уже делаются первые ставки, я начинаю переживать, что, похоже, его и нет вовсе. Пейсли выглядит такой же обеспокоенной. Её брови сведены на переносице, и на лице, поначалу полном надежды, мелькает отчаяние. Вскоре она сменяется паникой, поскольку на данный момент самую высокую цену предложил Вон.
– Двести пятьдесят – раз, – восклицает Уильям. – Двести пятьдесят – два… – Он оглядывает присутствующих на лужайке.
Пейс бросает на меня ошеломлённо-растерянный взгляд, в то время как её губы беззвучно шевелятся. Я без труда узнаю слова «Эдгар Аллан По».
– Двести пятьдесят…
– Как будет «любовь» по буквам, Пух?
Все оборачиваются на голос. В самом начале лужайки, прямо перед повозкой, стоит Нокс и держит в руках коричневый цветочный горшок, на котором жёлтой краской нарисован переливающийся через край мёд. А ниже чёрной краской написано HUNNY.
Горшок с мёдом Винни-Пуха! Это так по-диснеевски, так по-ноксовски, и так мило, что хочется пищать. Выставив горшок перед собой, словно щит, Нокс шагает мимо расступающегося перед ним народа к колокольне.
– Её не произносят по буквам, – декламирует он с широкой улыбкой на симпатичном лице. – Ты её чувствуешь.
Рассмеявшись, Пейсли снимает с головы шапку и встряхивает длинными светлыми волосами. И, конечно же, её ответ – цитата из Рапунцель. Естественно.
– Внезапно всё стало выглядеть по-другому, теперь, когда я вижу тебя!
После вполне реального беспокойства из-за Эдгара Аллана По я сразу в это верю.
Нокс подходит к колокольне и протягивает Уильяму импровизированный горшок с мёдом. Только сейчас я вижу, что он доверху набит купюрами. Нокс наклоняется к микрофону и говорит:
– Винни-Пух предлагает три тысячи долларов за Рапунцель.
Понятное дело, Нокс и Уайетт – единственные, кто предлагает такие суммы за попутчиков. Хоккеист и сын самого богатого агента по недвижимости Аспена могут себе это позволить.
Пейсли прыгает в объятия Нокса, и толпа смеётся. Я тоже смеюсь со всеми, в то время как душа моя обливается слезами. Я по уши увязла в тоске, и внутри у меня густой туман.
Парочка садится в повозку, запряжённую Салли. У Пейсли слабость к этой лошади, а у Нокса слабость к Пейсли, поэтому он делает всё, что она захочет.
– Итак, вот мы и подошли к нашему последнему волонтёру, – объявляет Уильям и указывает на меня. – Гвен Пирс.
Я делаю глубокий вдох и подхожу к нему.
Вон стоит в первом ряду, наверняка готовясь снова выложить двести пятьдесят долларов, которые только что предлагал. Мысленно я перебираю всё, что могла бы сделать, чтобы игнорировать его присутствие в повозке в течение следующих нескольких часов. Список состоит из пяти пунктов:
1) наброситься на гамбургеры из маминых чемоданчиков;
2) в одиночку выпить полный термос глинтвейна;
3) подпевать каждой песне в стиле кантри с кассет;
4) выпрыгнуть из повозки и притворяться исчезнувшей до конца праздника;
5) если выбирать предыдущий пункт, то принять факт, что меня найдёт и задерёт медведь.
– Сто долларов, – кричит Вон, заставляя меня поморщиться.
– Сто пятьдесят! – Рут смотрит на меня с сочувствием, и я молюсь, чтобы она была готова победить Вона.
– Двести! – делает очередной ход Вон.
– Двести тридцать! – не отступает Рут.
– Двести пятьдесят! – упорствует Вон.
Мысленно умоляя Рут не сдаваться, я зажмуриваюсь и считаю участившиеся удары своего сердца.
– Двести восемьдесят! – вступает Дэн, владелец лыжной базы.
Моя судьба остаётся в подвешенном состоянии, пока голос Вона в очередной раз не прорезает ледяной воздух.
– Семьсот!
О мой бог! Я так потрясена, что боюсь открывать глаза. Вдруг тогда это не станет реальностью. Однако надеяться не на что, поскольку никто, кроме Уайетта и Нокса, не предложил бы больше семисот долларов за поездку в повозке.
– Тысяча долларов.
Ладно, теперь я открываю глаза. Даже слишком широко, в глубине души сомневаясь, что расслышала правильно. Однако перед моим взором предстаёт картина, с одной стороны вполне обыденная, а с другой немного сюрреалистичная.
Последняя ставка исходила от Оскара, который в стороне от остальных сидит на спинке скамейки, уперев локти в колени. Он смотрит прямо на меня, и всё, о чём я могу думать: он снова не выглядит собой.
Ни весёленькой жёлтой куртки «Хилфигер», ни сапог из «Королевства сердец», ни адидасовской шапки. Вместо этого – тяжёлое серое пальто с широкими лацканами. Из-под него выглядывает сиреневая рубашка с галстуком-бабочкой. Синие льняные брюки. Светло-коричневые ботинки челси. Клетчатый ремень «Бёрберри». Руки в кожаных перчатках, растрёпанные волосы убраны под шапку, подходящую по цвету к обуви.
Прямо сейчас он в большей степени Аддингтон.
В меньшей степени похож на самого себя.
Приёмные родители смотрят на Оскара так, словно это момент самой большой гордости за всю их жизнь. Ещё бы, их приёмный сын принимает участие в городском общественном мероприятии. Это начало его принадлежности.
Вон, чьи дреды перемазаны в каком-то креме, скорее всего, с пирожного, которое он держит в руках, сверкает глазами на Оскара. Но тот не обращает на него внимания, продолжая сидеть на скамейке. Суровый взгляд, мрачное обаяние – Оскар похож на неприступного плохого парня из фильма про студентов. А сейчас он, не глядя, предложил за меня тысячу долларов.
Но вскоре он поднимает голову, и наши глаза встречаются. В тот же миг окружающий мир отходит на второй план, размывается, а между нами словно протягивается струна.
Нельзя разрушать магию. И пусть мне хочется сохранить её как можно дольше, но Уильям безжалостно разрывает эту струну, объявляя:
– Раз, два и… продано Оскару Аддингтону!
Джорджия издаёт победный вскрик, хлопает в ладоши и дважды подпрыгивает. Тимоти с широкой улыбкой на лице гладит её по спине, а Оскар… не выглядит таким восторженным, как, наверное, должен выглядеть человек, добровольно отдающий столько денег. Опустив взгляд, он бредёт в нашу сторону по припорошенной белым снегом лужайке.
Уильям суёт ему под нос плетёную корзинку, в которой уже лежат мобильные телефоны других участников и строго произносит:
– Никаких мобильных телефонов во время поездки мира.
– У меня его нет, – бормочет Оскар. Выражение его лица остаётся бесстрастным, когда он хватает оставшийся коричневый чемоданчик с провизией.
Внутри я ощущаю покалывание. Сейчас Оскар напоминает недельную бурю посреди лета, и я не понимаю, чем он недоволен, если всё-таки решил поучаствовать.
Мы садимся в повозку. Она крытая, поскольку в любой момент снова может пойти снег. Внутри тесно, и мои вытертые джинсы а-ля девяностые трутся о пальто Оскара.
Подозревая, что Оскар никогда в жизни не управлял повозкой, я беру в руки вожжи. Пока мы медленно трогаемся, я думаю о сумерках в горах и падающем с неба снеге. А под нами – тёплые золотые огни Аспена и прекрасная долина, в которой можно почувствовать покой и умиротворение. Я вдыхаю чистый зимний воздух и фантазирую о губах Оскара, которые в ночи шепчут слова Эдгара Аллана По.
И внезапно мне кажется, что это было бы прекрасное зрелище.
Сон во сне
Гвендолин
Лошадиное фырканье заглушает вьюга. Упряжь звенит, повозка мерно поднимается и опускается. Копыта оставляют следы на снегу, а я наблюдаю за их ровным шагом. Это гипнотизирует.
Хоть и знаю маршрут, но я делаю вид, будто сосредоточилась на указателях, пока управляю повозкой. Я указываю на гору Ред перед нами.
– Ты знал, что её часто называют горой Миллиардеров?
Оскар снимает шапку и небрежно бросает её в ноги, как будто радуясь, что наконец избавился от оков.
– Нет. – Он поворачивает голову направо и смотрит на золотые огни города, от которого мы постепенно удаляемся. Они словно тысячи светлячков. И в глазах Оскара отражается всё это волшебство. – Потому что здесь живёт много богатых людей?
Я киваю.
– Отец Нокса однажды признался, что его лучшая сделка – это горнолыжный отель на горе Ред, который он продал почти за тридцать миллионов долларов.
– Тридцать миллионов?
– Да. – Лошади ускоряются, и из-под тяжёлых колёс летят снежные залпы. – У родителей Джеффа Безоса здесь несколько домов.
– Это чувак, который создал «Амазон»?
– Точно.
– С ума сойти, – больше самому себе говорит Оскар. – Просто с ума сойти.
– Чем дольше ты проживёшь здесь, тем скорее забудешь об этом. В какой-то момент перестаёшь замечать роскошь и видишь только гармонию нашего маленького городка. – Я тихонько смеюсь. – Хотя на днях Эрин ошалел, когда столкнулся с Кайли Дженнер перед магазином «Диор».
– Не знаю такую.
Тут я едва не ломаю себе шею. Ну, не буквально, конечно, однако у меня создаётся такое впечатление, когда я чересчур резко поворачиваю к нему голову.
– Ты гонишь.
Оскар растягивает губы в одновременно растерянной и озорной ухмылке, при этом сведя брови на переносице. Получается одно из самых красивых выражений, которые я видела на его лице. Сейчас он выглядит очень милым и очень искренним.
– А что? Кто такая эта Кайли?
Некоторое время я просто любуюсь Оскаром. Его профиль освещают огни раскинувшегося в долине города, который мы с каждой минутой оставляем всё дальше. Лошади почти синхронно фыркают, приводя меня в чувство.
– Блин, ты серьёзно? Как можно не знать Кайли Дженнер? Ты что, последние несколько лет прожил на луне?
Оскар смотрит на меня, и веселье покидает его лицо. Теперь он выглядит уязвлённым. Как будто сделал что-то не так. Он порывается что-то сказать, но так ничего и не говорит.
– Забудь, – бормочет он и отворачивается.
– Оскар, – произношу я тихо, мягко и морщу лоб. Крепче сжимаю поводья, потому что иначе поддамся желанию положить ладонь ему на бедро. – Если ты что-то хочешь мне сказать…
– Ничего не хочу, – резко отвечает он.
Некоторое время я разглядываю Оскара. В его ресницах затерялись крохотные снежинки. На скулах играет румянец, а яркий цвет его полных губ едва не сияет на фоне заснеженного пейзажа. Оскар так красив, что это причиняет боль.
Я прикрываю на мгновение глаза и делаю глубокий вдох. Ледяной воздух наполняет лёгкие, возвращая меня в безжалостную реальность. Я открываю глаза и смотрю вперёд, устремив взгляд на снежные хлопья в лошадиной гриве.
– Она звезда реалити-шоу. Кайли. Из «Семейства Кардашьян». Во всяком случае, Эрин визжал, как девчонка.
Проходит довольно много времени без ответа. Я уже думаю: «Вот и всё, Гвен, Кайли разрушила хрупкий мостик между тобой и Оскаром, и теперь он будет игнорировать тебя до конца поездки», как он вдруг прочищает горло и интересуется:
– Эрин… это тот рыжеволосый, что ли?
– Точно. – Я отзываюсь чересчур поспешно. В каждом слоге резонирует отчаянное облегчение, и я уверена, что Оскар его уловил. – Друг Леви.
– Он хорошо катается.
Я благодарна, что Оскар хоть как-то поддерживает разговор. Ловлю себя на мысли, что у нас с ним всё «как-то».
– Они постоянно выигрывают золото. Смотри, впереди остановка.
Под нами скрипит деревянное сидение, когда Оскар наклоняется вперёд и прищуривается, стараясь что-то рассмотреть в сгущающейся темноте.
– Там в снегу флажок. Рядом с коробкой.
– Да. Рудольф, Радуга, тпру!
Я натягиваю поводья, обе лошади останавливаются, а следом за ними – и колёса повозки.
Оскар спрыгивает и приземляется на снег, по голени утонув в пушистых хлопьях. Когда я собираюсь последовать его примеру, замечаю протянутую ладонь. На короткое мгновение наши пальцы соприкасаются, отчего внизу живота у меня разливается приятное тепло. Однако оно быстро исчезает, ведь как только мои ботинки погружаются в снег, Оскар убирает руку. Я притворяюсь, что мне всё равно, но, конечно, это не так. Да, мне отчаянно хочется, чтобы он забыл отпустить меня. Как это было бы прекрасно. Как было бы замечательно, если бы кто-нибудь спросил нас, как у нас всё начиналось, а я могла бы ответить: «Оскар забыл отпустить меня».
– Посмотрим, что ты придумал в этом году, Уильям Гиффорд. – Я открываю маленькую деревянную коробочку и достаю из неё записку. – Хм, вряд ли я смогу прочитать. Слишком темно. Что вот это за слово? – Я зажмуриваю глаза. – О боже, это выглядит как член!
Сначала царит тишина. А затем раздаётся хрюканье. Сначала тихо, у моего уха, и вдруг очень громко. Оскар смеётся.
Толкнув его в плечо, я изо всех сил стараюсь сдержать улыбку, но это непросто.
– Серьёзно, смотри!
– Секунду. – Оскар отбегает, достаёт из повозки один из латунных фонарей и возвращается. – Вот.
Огонёк свечи бросает мерцающий отблеск на бумагу, когда он встаёт рядом со мной. Я улавливаю аромат его лосьона после бритья, и это заставляет меня нервничать. Оскар снова смеётся, указывая пальцем на бумагу. А потом поднимает на меня искрящиеся весельем глаза.
– Ох, Гвендолин, и что же это значит, если первая буква заголовка напоминает тебе член? – Его взгляд становится более непристойным. – Получается, Уильям пишет «исследовать подсознательное счастье», и ты думаешь о сексе?
– Я не думала о сексе! – Ощущая подозрительную пульсацию между ног, я избегаю зрительного контакта и прикусываю нижнюю губу. – Мужской половой орган отвечает не только за секс, Оскар. Может, я думала о том, чтобы пописать.
– Пописать.
– Да.
– Мы стоим над морем огней, в котором утопает Аспен, посреди заснеженной горы Ред, находим сообщение Уильяма, а ты думаешь о том, чтобы пописать?
– Это более разумно, чем думать о сексе в такой холод, Аддингтон. – Он смеётся. Это звучит так низко, так горячо и так по-оскаровски, что моё сердце выполняет в груди тройной аксель. – А теперь перестань донимать меня этим членом.
– Я буду донимать тебя этим членом всю оставшуюся жизнь.
– Давай просто прочитаем уже эту записку. – Притворяясь, будто чешу голень, я незаметно отступаю на два шага. – Ладно, итак: «Где бы ты ни был, будь полностью там».
– Поэтично, – кивает Оскар. – А что там написано внизу?
– «Задайте себе следующий вопрос: „Что делало меня счастливым в последнее время?“»
Между нами повисает молчание. От недавней лёгкости и непринуждённости не осталось и следа. Я бы предпочла, чтобы он снова дразнил меня. Хотя бы и разговорами о члене. Но только вот не судьба.
В горах воцаряется отличная от привычной тишина. Как будто каждая птичка затаила дыхание, потому что горы хотят услышать, что им скажет проходящая мимо душа. Моя собственная в этот момент говорит довольно много.
Я смотрю на Оскара.
– Начинай ты.
– Нам обязательно это делать? – Он кривит лицо. – Отвечать?
– Ты вообще ничего не должен. Но идея замечательная, не так ли?
Не отрывая глаз от мерцающего пламени свечи, Оскар погружается в свои мысли.
– Возможно.
Я сглатываю. Мой взгляд расфокусируется в свете свечей.
– Зачем ты вообще здесь, если тебе всё не в радость? – шепчу я. Ещё какое-то время я наблюдаю расплывчатое пятно перед глазами, прежде чем перевожу взгляд на Оскара и концентрируюсь на нём. – Я имею в виду, какой человек предложит тысячу долларов за поездку в повозке, которую проведёт в полном раздражении и, совершенно очевидно, желая вернуться как можно скорее?
Он сжимает челюсти.
– Аддингтоны хотели, чтобы я участвовал.
У меня падает челюсть. И листок бумаги из моей руки выпадает тоже, бесшумно опускаясь в снег.
– Ты совсем не хотел участвовать в аукционе?
Оскар пожимает плечами. У него красные уши. Наверное, из-за отсутствия головного убора.
– Ладно. – У меня вырывается безрадостный смешок. – Ладно, я поняла. Знаешь что? Иди. Без проблем, Оскар. Пожалуй, без тебя у меня лучше получится насладиться видом. Проваливай, и все будут счастливы. Аддингтоны, потому что ты участвовал в аукционе. Ты, потому что успешно избавился от меня. И я – потому что у меня есть окончательное подтверждение того, что ты всего лишь надменный мудак!
– Гвендолин…
– Нет, Оскар. Нет. Завязывай с этой проклятой «Гвендолин».
– Но это твоё имя.
– Это… – в отчаянии я вскидываю руки, – Гвен! Меня зовут Гвен, понял?
Оскар стоит передо мной с покрасневшими щеками, покрасневшими ушами и выглядит растерянным. Он сжимает пальцами кольцо фонаря, а отблеск свечи поочерёдно окутывает его светом и погружает в тень. И вдруг я больше ни секунды не могу смотреть на него. Разворачиваюсь на каблуках и начинаю спускаться с горы. Вид слишком уж хорош для грусти, которая сейчас растекается внутри.
Наверху темно, а там, внизу, в долине, город освещён морем огней. Мириады светлячков, зимняя деревня из чистого золота, окружённая гигантскими горами в белых шапках. Вершина Ред известна живописным видом на Аспен и окружающее нагорье. Это вид для романтиков. Для первых поцелуев. Для сердец, которые открывают для себя жизнь. Для душ, которые решаются любить. Это вид на счастье и покой, вибрирующие нервы и магию, которая мерцает в глазах.
Но не для грусти. Только не для грусти.
– Куда это ты?
Вместо ответа я вытираю лицо рукавом, поскольку от холода течёт из носа.
– Эй, подожди! – Я слышу, как его ноги утопают в снегу. – Тебе не стоит возвращаться одной. Там темно и холодно, и…
– Я неплохо ориентируюсь.
– Здесь слишком далеко.
– Я люблю ходить пешком. Можешь забирать повозку, если тебе лень.
– Я не ленивый. И повозка мне не нужна.
– Ясно. Тебе вообще ничего не нужно. Когда представляешься кому-то, можешь говорить: «Привет, я Оскар, которому никогда ничего не нужно. Ни быть счастливым, ни быть честным, ни компании, ни партнёрши по имени Гвен, ничего». Знаешь, так было бы, по крайней мере, честно. Тогда бы я знала, с кем имею дело.
Оскар догоняет меня и хватает за запястье, отчего по коже бегут разряды тока и электризуются нервы. Он разворачивает меня к себе. В его глазах я замечаю блеск. Возможно, всему виной огонёк свечи. Или море огней Аспена. А может, они сами по себе.
– А с тобой что? Как будто ты была честна со мной в том, что касается тебя.
Я застываю на месте.
– Что ты имеешь в виду?
– Ты прекрасно знаешь. – Когда я ничего не отвечаю, просто шокированно таращусь на него с бьющимся от страха сердцем, Оскар уточняет: – Вечеринка.
– Это была не я.
Он поднимает брови.
– У тебя есть сестра-близнец, о которой я не знал?
Обычно самый глубокий вдох я могу сделать в горах. Воздух здесь чистый, прозрачный и ледяной. Но только не сейчас. Сейчас всё у меня внутри горит.
– Нет. Но это было… нет.
– Это было «нет»?
– Да.
– Ты имеешь в виду, ты была пьяна?
– Нет.
– Наркотики?
– Тоже нет.
Оскар хмурится.
– Значит, ты собиралась сделать это на трезвую голову?
– Да, но… – Я запинаюсь. Он всё ещё держит меня за запястье. – Это была не я.
– Тогда кто?
– Не знаю.
Оскар долго смотрит на меня. Проходит целая вечность. Отблеск свечи окрашивает снег вокруг нас в тёплые тона. Над нами виднеются первые звёзды.
В какой-то момент Оскар отпускает мое запястье и говорит:
– Хорошо.
Одно-единственное слово. Ничего больше. Просто «хорошо», как будто оно на самом деле так. Как будто мой ответ сказал ему всё. Оскар произносит это «хорошо», как будто понимает.
А я? Я больше не понимаю мир.
Оскар наклоняет голову и чешет шею. На коже между ухом и горлом красные полосы. Я испытываю непреодолимое желание припасть губами к этому месту, чтобы выяснит, испугается ли Оскар.
Железное кольцо дребезжит, когда он поднимает фонарь и указывает на повозку.
– Едем дальше? – Внезапно он ухмыляется. Он на самом деле ухмыляется. – В конце концов, я заплатил за это тысячу долларов.
– Потому что этого хотели Аддингтоны.
– Если уж мы решили быть честными друг с другом, тебе следует кое-что знать. – Оскар делает шаг и, оказавшись вплотную ко мне, наклоняет голову, пока не касается губами моего уха. Медленно сдвигает выше повязку на голове, открывая его холодному воздуху. Ощутив на коже его дыхание, я стараюсь успокоить своё. А он хрипло продолжает: – Плевать, что от меня требуют… я не делаю ничего, чего не хотел бы сам, Гвен-до-лин.
Моё дыхание сбивается.
– Ладно.
– Что «ладно»? – Его нижняя губа дотрагивается до мочки моего уха, а голос будоражит сердце.
– Ладно, едем… едем дальше.
Он улыбается, и это первая настоящая улыбка за вечер.
Оскар идёт впереди и первым садится в повозку, чтобы снова протянуть мне руку и помочь подняться. Я бы могла забраться и сама, но мне нравится открывать в нём джентльмена.
Как только я сажусь и прицокиваю языком, лошади трогаются с места. Дорога идёт в гору, и Рудольф начинает странно гримасничать.
Оскару становится весело.
– Что это он делает?
– Какая-то его фишка. Когда нагрузка становится больше, он вытягивает шею и скалит зубы. Я думаю, он научился этому у Уильяма.
– Он тоже так делает?
Я хрюкаю.
– Тебе надо понаблюдать за ним на ежегодном мероприятии по сбору средств. Когда он выдыхается, то становится похож на верблюда.
Оскар смеётся. Я бросаю на него косой взгляд и подхватываю смех, и тут перед нами внезапно вырастает небольшая копна сена и два черных ведра с водой. Рудольф и Радуга буквально набрасываются на угощение. В тишине отчётливо слышно, как они перетирают сено между зубами. Упряжь звенит, когда они делают последний шаг и наконец останавливаются.
– Наверное, это одна из точек отдыха, – предполагаю я. – Ты голоден?
– Я всегда голоден, – отзывается Оскар с лукавой улыбкой на губах, перемахивая через подножку, и спешит за нашим багажом. В тот миг, когда я следую за ним, с неба начинают сыпаться густые хлопья. Снег попадает мне в глаз. Я пытаюсь смахнуть его, и на пальце остается тушь. Высший свет.
Оскар уже сидит на скамейке в салоне повозки и расстёгивает пряжки чемоданчика. Когда я сажусь рядом с ним, он смотрит на меня и смеётся.
– Ты похожа на мишку-панду.
– А ты такой любезный, знаешь!
– А что? – Ухмыляясь, он наклоняет голову. – Панды милые, разве не так?
– Возможно. Но они, кроме того, ленивы. Половину дня проводят, поедая бамбук, а потом дрыхнут, потому что их кишечник не способен его переварить.
– Получается, что панда – это больше про меня.
– А ещё они одиночки, – бормочу я. – Вот почему находятся под угрозой исчезновения. Абсолютные одиночки.
Оскар достаёт из чемоданчика вегетарианский бургер. Обёрточная бумага шуршит, когда он его разворачивает.
– Параллели становятся пугающими. Прекрати, иначе действительно поверю, что я панда.
– Смотря в чём.
Я тоже беру бургер. Он остыл, но всё равно вкусный.
– В чём?
– Панды особенно ленивы в том, что касается секса. – Я прячу ухмылку за бургером. – Но тут мне трудно судить.
– Значит, всё-таки не панда. – Он буквально впивается в меня лукавым взглядом. – Потому что вот это уже совсем не про меня.
В горле внезапно пересыхает, и я едва не давлюсь последним куском. Мне нужно запить. Быстро.
Обёрточная бумага падает на клетчатую подкладку чемоданчика, и я хватаюсь за термос.
– Глинтвейна?
Он кивает.
Когда я откручиваю крышку термоса, на мои джинсы опускаются снежинки. А буквально секунду спустя я чувствую прикосновение на своей скуле. Я вздрагиваю так сильно, что немного глинтвейна выплёскивается и попадает мне на бедро.
– Прости, там была ресница. – Его голос звучит слишком тепло для этой снежной бури. Оскар смотрит на чёрную ресницу на кончике облачённого в перчатку пальца. – Они приносят счастье. Тот, кто их найдёт, может загадать желание.
– Ты веришь в подобное?
Он смотрит на меня с удивлением.
– А ты нет?
– Не знаю. Скорее нет, не верю.
Он снова переводит взгляд на ресницу. Ненадолго прикрывает веки, в то время как одними губами проговаривает слова, которые мне хотелось бы, чтобы он произнёс вслух. О чём может мечтать такой человек, как Оскар? Об олимпиаде? О золотом будущем? Или всё же о той девушке с кукольным личиком, которую я видела на дисплее его мобильника?
Он мягко сдувает ресницу. Её подхватывают окружающие нас снежные хлопья и уносят прочь.
– Я верю во вселенную, – через некоторое время признаётся он. – В то, что всё возможно, если дать ей понять, чего хочешь.
– Ты имеешь в виду связь с материей? Квантовая физика становится сознанием?
Он кивает.
– Я верю, что каждый из нас – кузнец своего счастья. Когда мы твёрдо убеждены в достижении чего-то… убеждены в том, чтобы быть здоровыми, стать финансово независимыми или успешными, без разницы, о чём речь… пока мы в этом убеждены, мы притягиваем к себе именно эти энергии вселенной, и они входят в нашу жизнь. Вот в это я верю. Так должно быть. В противном случае я бы не стал… я был бы вечно…
– Ты был бы вечно… кем?
Он качает головой.
– Достаточно об этом.
– Оскар?
– Тебе холодно, – замечает он. – Ты дрожишь.
– Только чуть-чуть.
– В сумке есть одеяла. Или вернее… одеяло.
Оскар достаёт из сумки толстое лоскутное одеяло в горошек, поднимает мои руки и расстилает его на наших коленях. Тут же становится гораздо теплее, хотя я думаю, что дело вовсе не в одеяле.
– Спасибо, – бормочу я.
– Само собой.
Я наливаю глинтвейн, передаю термокружку ему и наклоняюсь, чтобы достать из футляра вторую кружку. Когда я её наполняю и делаю глоток, испытываю благодарность за то, что отвлеклась. И за то, что согреваюсь. И за то, что скоро сознание начнёт затуманиваться. Глинтвейн спасёт мир.
Некоторое время мы сидим молча. Слышно только мерное прихлёбывание, звон упряжи, когда лошади отряхиваются от снега, и шуршание сена, когда они зарываются в него мордами. Присутствие Оскара вызывает постоянное напряжение в кончиках моих пальцев. Я чувствую себя на соревнованиях, словно уже готова к старту и жду, когда назовут моё имя.
В какой-то момент Оскар нарушает тишину.
– Что случилось с твоим последним партнёром? Он сменился? Или… у вас не очень сложилось?
Я хмурю брови.
– Мой последний партнёр?
– Да. Я имею в виду, ты ведь уже давно в «Айскейте». Почему тебя назначили мне?
– Вот как. Я, ну… у меня не было партнёра.
Услышав мой ответ, Оскар тоже сдвигает брови.
Я вздыхаю.
– Я была фигуристкой-одиночницей. – Он смотрит на меня, явно сбитый с толку, и я нерешительно добавляю: – У меня всё сложилось не слишком благополучно. Ну, вернее, сначала было более-менее, но потом нет.
– Яснее, Хейли. Ты говоришь загадками.
Я делаю ещё один глубокий вздох.
– До прихода Пейсли я была номером один. Но она – исключительный талант. Я ни в коем случае не обижаюсь на неё и не держу зла. Она всю свою жизнь много работала и боролась за успех. Пейсли лучше меня, и это нормально. Но недавно «Айскейт» пересмотрел политику, и теперь будет поддерживать только двух фигуристок-одиночниц. Вот почему мне пришлось уйти. В качестве альтернативы мне предложили парное катание.
– Харпер тоже катается лучше тебя? – Он делает большой глоток глинтвейна. – Я наблюдал за ней и не могу сказать, что она демонстрировала особенно высокий уровень. Скорее средний.
Я разочарованно качаю головой и сжимаю пальцами термокружку. Будь она из пластика, я бы её раздавила.
– Нет. Но у родителей Харпер есть деньги, которые они охотно будут продолжать пихать в задницу «Айскейта».
