Текст книги "Мы разобьёмся как лёд"

Автор книги: Айла Даде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Он кивает.

– А у твоих нет.

– А у моих нет.

– Дерьмово.

– Да.

Я чувствую, как Оскар вытягивает ноги под одеялом. А потом принимается водить пальцем по краю своей термокружки, прослеживая взглядом это движение.

– Я буду мудаком, если порадуюсь этому?

Наблюдая за тем, как над нами пролетает белая сова, я издаю тихий смешок.

– Зависит от того, какие у тебя при этом намерения.

– Довольно корыстные.

– Теперь ты говоришь загадками, Мистерио.

Он смеётся.

– Я уверен, что с тобой в качестве партнёрши доберусь до самого верха. Из-за Пейсли и Харпер ты чувствуешь себя побеждённой, но я чувствую себя победителем. Это же корыстно, не так ли?

Море городских огней просвечивает сквозь летящий ворох снежинок. Я прикусываю нижнюю губу, не в силах скрыть ухмылку.

– Как я сказала? Эгоистичный мудак?

– Если я правильно помню, это был «высокомерный мудак».

– Умник хренов.

Оскар уставился в свою кружку и улыбается, как будто глинтвейн рассказывает ему анекдоты. Я пялюсь на него и не могу оторваться, потому что выражение его лица в эту секунду прекраснее любого вида. В какой-то момент улыбка меняется. Она кажется отчуждённой, и мне интересно, какие мысли так на него действуют.

– Раньше я тоже не был парным фигуристом, – признаётся он.

Я моргаю.

– Нет?

Он качает головой.

– Никогда не учился этому. Всегда были только я и мои коньки.

– Я бы ни за что не подумала. Я имею в виду… настолько ты хорош.

Он смотрит на меня.

– Ну ты тоже.

– Да, но это только благодаря тебе.

– Забавно. То же самое подумал я про тебя. – Оскар делает последний глоток, ставит свою кружку в ноги и поднимает одну ногу на скамейку, чтобы повернуться ко мне. – Вместе у нас получится, Гвендолин. Олимпиада. Мы оба на вершине пьедестала. Золото для Америки. Ты можешь такое вообразить?

С одной стороны, моё сердце учащённо бьётся, потому что я чувствую его эйфорию. Он сидит совсем рядом. Нас разделяет всего пара сантиметров. Но с другой, я срываюсь и падаю в бездну без крыльев, без страховки, потому что в эту секунду Оскар, можно сказать, кричит мне в лицо, что я для него только это и есть – партнёрша по фигурному катанию. Его путь к успеху. Его надежда на крутой подъём. Именно это он мне и сказал. Он считает, что мы партнёры. Только так и никак иначе.

И пусть я это знала, но я так не хочу. Этот момент причиняет боль, хотя он слишком прекрасен, чтобы причинять боль.

Оскар – мой партнёр. Партнёры вынужденно близки. Каждый день. Каждую свободную секунду. Мы разделим наше будущее. Его лицо всего в миллиметрах от моего по многу раз в день, его руки по всему моему телу. Я буду ощущать его дыхание на шее, на ухе, на губах. Я буду теряться в его глазах, снова и снова буду постигать глубины, буду исследовать его страхи и чувствовать его беспокойство.

Мы будем ближе друг к другу, чем многие люди, которые находятся в отношениях, и это станет пыткой, поскольку всё во мне хочет большего. Всё во мне жаждет, чтобы его прикосновения, взгляды и слова касались моей кожи из-за того, что он хочет привести в движение моё сердце, а не номер нашей пары, который нужно подвинуть на более высокие строчки рейтинга.

Однако так не будет. Конечно, у нас будет пространственная близость, но не более того. Это, дамы и господа, последняя стадия мазохизма.

– Да, – тихо отвечаю я. – Мы оба. На самом верху, Оскар.

Я смотрю вниз на далёкую светящуюся долину, окружённую белыми горами и очарованную мерцающими в небе звёздами.

Оскар прослеживает мой взгляд и шепчет:

– Как красиво.

Я медленно киваю.

– Аспен похож на потрескивающий костёр в морозную ночь. Он окутывает теплом и спасает от замерзания.

– Да, но… я вовсе не это имел в виду.

Я чувствую внимание Оскара. Он настолько притягателен, что я уже горю. Поворачиваюсь к нему. Его губы приоткрыты. Оскар сглатывает. Я воображаю, будто слышу, как шумит Индийский океан, когда его глаза пробегают по каждому сантиметру моего лица. Снежинка приземляется на его бабочку. Белая звёздочка тут же тает на бордовой ткани.

– Ты похож на Гилберта, – шепчу я только потому, что нужно что-то сказать. Немедленно. Гилберт – первое, что приходит мне в голову в этот момент.

– Гилберт?

– Из «Ани из Зелёных Мезонинов». – Я сглатываю. – У тебя бабочка, рубашка и… шапка.

– Кто, чёрт возьми, такой Гилберт? – шепчет Оскар, медленно приближаясь к моему лицу.

Такое впечатление, что у меня вот-вот случится инфаркт. Стоит ли сказать Оскару, что происходящее сейчас – это уже «большее», а потому невозможно, ведь он был против? Или лучше заткнуться и просто наслаждаться моментом, рискуя тем, что он разобьёт мне сердце?

– Друг Ани, – бормочу я, не видя ничего вокруг, только губы Оскара. – Мальчик из… девятнадцатого века.

Тихий смех срывается с его губ, и я ощущаю его своими. Мурашки бегут по моим рукам, быстро распространяясь на всё тело.

– Он хорошо выглядит?

– Очень.

– А ты Аня? – интересуется Оскар, и наши губы на миг соприкасаются. Всего лишь едва ощутимое движение, но, клянусь, что-то внутри меня взрывается.

– Вряд ли.

– Жаль, – шепчет он.

Оскар наклоняет голову в стремлении преодолеть последний миллиметр между нами. Я закрываю глаза. Отключаю голову. Открываю сердце. Сжимаю в руках термокружку. Ожидаю большего.

А получаю Linkin Park и их «In the end».

Я вздрагиваю, оставшийся глинтвейн расплёскивается и попадает на лоскутное одеяло. Один подсолнух теперь красный.

Оскар моргает, как будто не осознаёт происходящее. Он до сих пор где-то в другом месте. Где-то между здесь и там. Я тоже только оттуда. Это было красивое место, но вымышленное. Реальность же сурова. Она не подыгрывает.

Оскар достаёт из кармана пальто телефон. Телефон, которого, по его заявлению, у него не было с собой. Вижу на дисплее девушку с кукольным личиком. На этот раз и имя тоже.

Брайони.

Оскар таращится на дисплей целую вечность, и я думаю, что его следующий поступок определит судьбу «большего». Он ответит? Или сбросит? Неужели Брайони важнее момента между нами?

Кто она такая?

Он переводит взгляд на меня и обратно на дисплей. Я замечаю нерешительность в его напряжённых чертах. Моё сердце ждёт с болезненным стуком.

– Прости, я должен ответить.

Надежда внутри меня оседает на землю, а ведь только что она парила в вышине. Она прыгала на батуте, который отправляет прямо в небо. Однако в последнем прыжке, самом высоком, она коснулась звезды и, загоревшись, упала на землю. Батутная сетка безжалостно порвана. Надежда провалилась в бездну.

Свободное падение. Никаких крыльев.

Оскар покидает повозку, и только после поднимает трубку. Без него под одеялом становится намного холоднее. Он удаляется и вместе со снегом уносится его тихий, успокаивающий голос. Хлопья нещадно летят ему в лицо, в рот, в глаза, но Оскар всё сносит. Сносит ради кукольного личика.

Я подливаю себе глинтвейна. Его телефонный разговор длится две с половиной кружки. В моём мозгу клубится лёгкий туман. Когда Оскар возвращается, мне уже нет до него дела. Как и до кукольного личика. Всё, что имеет значение, – это глинтвейн.

– Извини, – бормочет Оскар, но его голос звучит отстранённо, и причина тому вовсе не туман.

Волшебство только что растворилось в воздухе, и единственное, что покалывает, – это мои поддатые конечности.

– Она твоя девушка? – спрашиваю я.

Оскар не смотрит на меня. Он смотрит на сияющую долину далеко под нами. Его грудь поднимается и опускается быстрее, чем обычно. Он не отвечает. Моё глинтвейновое «я» считает, что это не круто. Моё глинтвейновое «я» желает знать, кто это кукольное личико, которое разрушило наш момент.

– Она твоя девушка? – повторяю я на этот раз громче.

Оскар кивает. Он кивает.

И я смеюсь.

– Ясно. Поня-я-ятно. Как же иначе?

Я встаю и сажусь на место кучера. Оскар остаётся там, где был. Глинтвейн я беру с собой. Одеяло тоже. Подсолнух на ткани кровоточит.

Понукая лошадей, я представляю, что его вообще нет рядом.

Пока из-под грохочущих колёс летит снег, я думаю о Воне. Эдгар Аллан По проносится по моим мыслям, как снежный вихрь вокруг нас.

Всё, что мы видим или нам кажется, – это не что иное, как сон во сне?

Я верю, что наше «большее» существует. Однако далеко позади Брайони. Только во сне внутри моего сна.

Иди сюда, красавчик

Оскар

Громко втягиваю через соломинку остатки смузи под названием «Уютный загородный дом». Он и в самом деле так называется. Работница кафе дала название каждому напитку, чтобы «создать более профессиональную атмосферу».

Я приседаю на подоконник, подтянув одну ногу и положив локоть на колено. На самом донышке осталось ещё немного, так что я продолжаю громко втягивать.

– Ты можешь прекратить?

Гвендолин устраивается на полу напротив меня и делает растяжку. Последние десять минут я изо всех сил стараюсь не смотреть на неё, поскольку взгляд сам собой падает на её промежность. Не хочется, чтобы из-за неё у меня снова случился стояк, особенно теперь, когда мы с минуты на минуту ждём появления нашего нового хореографа.

– Если ты скажешь, что именно, я подумаю. – Громко втягиваю ещё пару капель смузи. – Возможно.

Она сверкает на меня глазами.

– Вот это.

– Что?

– То, что ты делаешь с соломинкой.

– М-м-м, – втягиваю дважды, – не понимаю.

– Оскар!

Я резко встаю с подоконника, смотрю на неё с преувеличенно дружелюбной улыбкой и выбрасываю стакан в мусорное ведро.

– Пожалуйста, принцесса.

Вместо ответа она только раздражённо качает головой и наклоняется вперёд, пока лбом не касается вытянутого бедра. После вчерашнего звонка Брайони она почти не разговаривает со мной, а если и разговаривает, то всего лишь обсуждает тренировки или просит о том, чтобы я прекратил какие-то действия. За последние три часа это случалось довольно часто. Меня просили прекратить жевать жвачку, напевать «Californication» Red Hot Chili Peppers, постукивать ногой о бортик во время перерыва, дышать слишком громко.

Гвендолин в ярости, и я её понимаю, поэтому не трогаю. Я дерьмово поступил, но, честно говоря, понятия не имею, что на меня нашло. Что едва не произошло между нами вчера? Неужели я собирался её поцеловать? Казалось, что да. Во всяком случае, её губы находились в опасной близости от моих. Я улавливал аромат её духов. Мог сосчитать реснички. Разглядеть небольшую родинку у неё на щеке. Если бы Брайони не позвонила… понятия не имею, как сложился бы вечер. Мы наверняка поцеловались бы. Я почти уверен. И тогда у меня на шее висела бы не одна сложная девушка, а две, хотя на самом деле я просто хочу покоя.

Брайони Адамс – проблема двадцать четыре на семь. Предполагалось, что она решится сама собой, как только я покину Бронкс. Однако вместо этого она прижилась в моём потёртом рюкзаке, как жирная пиявка, и сопровождает меня в новой жизни.

Я солгал. Брайони не моя девушка. Уже целую вечность как нет. Наши отношения были скорее детским увлечением. Возможно, они и продолжились бы, не приди ей в голову дурацкая идея разрушить ради меня свою первоклассную жизнь, а потом внушать мне чувство вины за это. С тех пор наши отношения в режиме «on/off», поддерживаются только её обвинениями и моей нечистой совестью. В течение многих лет она шантажировала меня, заявляя что-то вроде «из-за тебя я потеряла всё, так что твой член принадлежит мне, Оскар».

Брайони болезненно одержима мной. Если бы она узнала о Гвендолин, о том, что девушка может значить для меня больше, чем просто временное увлечение, что может получить то, чего Брайони так страстно желала в течение многих лет, она бы явилась сюда через секунду. И плевать, что нас разделяют шестнадцать часов езды. И плевать, что у неё нет бабла. Брайони отправилась бы автостопом, стала бы ловить попутки, бежала бы всю дорогу, пока она от изнеможения не начала бы ползти вдоль федеральной автострады, но всё равно добралась бы сюда, и неважно, каким образом.

А вот как раз это никому из нас не надо: ни моей партнёрше по фигурному катанию, ни мне.

Гвендолин – это стресс. Стресс во всех отношениях. Не только из-за Брай. Ещё и потому что я знаю, она сложная, но…

Мне нравятся сложные девушки? Чёрт, да.

Действительно ли меня привлекает сложность? Сто процентов.

Есть ли у меня мазохистское стремление исследовать раненые души и потеряться в них? Определённо.

Является ли всё это хорошей предпосылкой для того, чтобы начать с чистого листа в Аспене? Нет, конечно.

Какой вывод? Надо держаться подальше. Иначе сгорю.

Дверь открывается, и в тренировочный зал входит длинноногая женщина в огромных ботанских очках. На ней спортивные легинсы и свитер. Стрижка пикси подчёркивает слишком высокий лоб.

– Привет! – Она переводит взгляд с меня на Гвендолин, которая поднимается с пола и встряхивает ноги. – Рада наконец-то познакомиться с вами лично. Я Николетта, ваш хореограф.

Мы киваем.

– Я была так рада, когда получила предложение работать с вами, ребята. Гвен, я несколько раз видела тебя на соревнованиях и подумывала отправить заявку в «Айскейт». Твои пируэты просто волшебные. Такие выверенные, такие элегантные. Как ты это делаешь? Мне не терпится включить в программу твой удивительный бильман.

Я поворачиваюсь к Гвен. Она сдержанно улыбается, и на лице появляется красное пятно в форме бабочки.

– И, Оскар, твои видео! – продолжает Николетта. – О мой бог! Ты звезда. Я просмотрела каждое, и теперь навечно твоя преданная поклонница. Какая меланхолия в движениях! И ещё на фоне потрясающего пейзажа Центрального парка! Невероятно, что я стою сейчас перед тобой.

Гвен хмурится. Она выглядит растерянной, и на мгновение я задаюсь вопросом, почему. А потом до меня вдруг доходит. Она понятия не имеет, как я сюда попал. Она не знает, что принесло мне известность. Почему-то осознание данного факта заставляет моё, казалось бы, мёртвое сердце биться чаще. Это означает, что для Гвен я словно чистый лист. Никаких каракулей чёрными чернилами, помарок и зачёркиваний. Никакого хаоса. Гвен не видит ничего, кроме постоянно дополняющейся картины, которую рисует сама – пальчиковыми красками, ярко, сумбурно, но красиво. Не припомню, чтобы я когда-нибудь встречал человека, который не знал бы, что со мной творится.

– Оскар, ты слушаешь?

Я моргаю.

– Прости. Что?

Николетта цокает, но на её лице веселье.

– Во время исполнения произвольной программы можешь смотреть на Гвен столько, сколько захочешь, но до тех пор ты должен слушать меня. Ясно?

Гвен смотрит в пол и постукивает кончиком носка по другой ноге.

– Гм, – прочищаю горло и снова поворачиваюсь к Николетте, – ясно.

Она улыбается.

– Сейчас я скажу кое-что, чего, я думаю, вам ещё никто не говорил. На Олимпийских играх вы встретите другие таланты, которые так же хороши, как и вы. – Она начинает бегать взад и вперёд по тренировочному залу. – Они будут делать такие же чистые прыжки. Показывать пируэты с дополнительными элементами или навороченным вступлением, бабочкой или не знаю чем. Между элементами они будут выполнять эффектную дорожку шагов. Но если вы хотите получить золото для своей страны, знаете ли вы, что имеет решающее значение в конкурентной борьбе?

– Что? – спрашивает Гвен.

Николетта останавливается рядом с розовым балансировочным ковриком и смотрит на Гвен словно орёл, который готовится напасть на жертву.

– Страсть. Вы должны показать жюри, что живёте фигурным катанием. Что вы его любите. Когда показываете произвольную программу, каждый ваш шаг должен при этом кричать: «Я здесь не из-за чёртовой медали, а потому что я обожаю всю эту хрень, вы слышите это, видите, чувствуете?»

Гвен смотрит на Николетту так, будто та – божественное явление. Я же так смотрю на Гвен. Твою же мать, столько небесной силы в этой комнате!

– Всё понятно?

Гвен кивает.

– Оскар, – Николетта щёлкает пальцами, – здесь играет музыка.

Да чтоб тебя! Я на мгновение опускаю веки, чтобы отвести взгляд от Гвен, и смотрю в глаза нашему хореографу.

– Да, понял.

Николетта хлопает в ладоши.

– Ладно, тогда вперёд. Для начала я хотела бы попробовать с вами поддержку. Поскольку я знаю, что вы оба впервые участвуете в парном катании, давайте попробуем здесь, на коврике. В конце концов, мне не нужны отрезанные конечности или ещё что похуже.

Она смеётся, но Гвен, похоже, в панике. Я беру её за локоть, чтобы повернуть к себе, она вздрагивает и смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

– Не волнуйся, я удержу тебя, – говорю негромко.

– Думала, ты не сможешь этого сделать.

– Удержать тебя?

Она кивает.

Я ухмыляюсь.

– Я был неправ.

С трудом сглотнув, она поворачивается к Николетте.

– Какая поддержка?

– Сначала классическая. Как в «Грязных танцах». Представьте, что вы Бэби и Джонни, – улыбается Николетта. – Гвен, беги к нему. Но, пожалуйста, красиво. Оскар, когда Гвен окажется перед тобой, ты обеими руками возьмёшь её за талию и поднимешь над головой. А ты, Гвен, когда будешь в воздухе, подумай, как выглядеть поэлегантнее. Вытяни руки, как птица в полёте, кончики пальцев направлены вниз, а одна нога слегка поднята к потолку. Хорошо?

То, как тревожно Гвен уставилась в пол, как будто тот в любую секунду может открыться и предложить путь для побега – для неё совсем не хорошо.

– Готова, чизкейк? – поворачиваюсь к ней.

– Чизкейк?

Я ухмыляюсь.

– Так ты сейчас выглядишь. Очень бледная.

Гвен опускает плечи.

– Представь, если бы мне пришлось носить тебя над головой. На твёрдой поверхности льда. И на коньках в миллиметр толщиной.

– Ну не знаю. – Я поднимаю брови, протягиваю руку и дважды тыкаю её в крошечный бицепс. – Твои ручки, похожие на веточки, не выглядят так, будто им под силу поднять девяносто килограммов.

– Откуда мне знать, выдержишь ли ты мой вес? – сверкает она глазами.

Я смеюсь.

– Сможет ли слон выдержать муху?

– Я не муха. Я пышная, с широкими бёдрами и…

– Совершенно верно, – перебиваю я. – Ты совершенно права, Гвендолин.

Она набирает воздуха, чтобы возразить, но не успевает, потому что я беру её за руку, внимательно смотрю ей в глаза и шепчу:

– А теперь беги в мои объятия, чизкейк.

Гвен резко выдыхает, а после отходит от меня и встаёт в исходную позицию. Когда она подбегает, я готовлюсь поднять её, но Гвен крепко прижимается к моей груди, как будто доверяет себя. А мой желудок… о, небеса. В нём покалывает как никогда. Наши лица слишком близко. Стоит почувствовать её ровное дыхание на шее, и член предательски подёргивается.

– Готова? – спрашиваю я.

– Нет.

– Готова?

– Нет.

– Готова?

– Ладно.

Я беру её за бёдра, и Гвен зажмуривается. Интересно, она это делает, чтобы не видеть меня или выполнения самой поддержки? В тот момент, когда я напрягаю мышцы, собираясь поднять её, Гвен впивается ногтями в мои руки и визжит.

– Ещё разок, – командует Николетта из другого конца помещения.

– Не бойся. – Я зарываюсь лицом в волосы Гвен, потому что она опустила голову. – Ничего не страшного случится.

– Я не могу.

– Можешь.

Она отрицательно качает головой.

– Поспорим?

Только теперь она поднимает на меня глаза. Паника в них меняется на азарт.

– На что?

– Если справишься, с меня желание. Без разницы, что ты захочешь, я обещаю выполнить.

Мои руки до сих пор лежат на её талии, а потому я улавливаю, как Гвен охватывает дрожь, прежде чем она делает вдох.

– Ох, ты ещё об этом пожалеешь, Оскар.

Теперь я даже различаю слабую улыбку на её чертовски идеальных губах.

– Ну хорошо, ещё разок.

Кожа Гвен буквально пылает. Я чувствую это, когда руки соскальзывают с её тела. Её спортивные штаны доходят почти до пупка, а короткий топ открывает живот, и мне очень нравится открывающийся вид.

Да, маленькая Хейли сводит меня с ума.

Гвен встаёт рядом со мной и протягивает руку. Я хватаю её, удостоившись короткого изучающего взгляда. Я знаю, почему: мои пальцы вспотели, хотя в помещении прохладно. И физическими упражнениями я до сих пор тоже не занимался. Так что причина очевидна.

Она, она и ещё раз она.

Наше прикосновение вызывает разряд тока, который переходит от кончиков её пальцев к моим. Гвен приближается, и по моим рукам пробегает покалывание. Когда медленно кладу руки на её бёдра – конечно, на обнажённую кожу, – она смотрит мне в глаза. Её кожа пылает. Я не готов к тому, что на этот раз её глаза остались открыты. Янтарь в её радужках разбавлен золотистыми вкраплениями, которые не могут быть такого цвета. Я никогда не видел ничего подобного. Напряжение между нами достигает критической отметки. Без пяти минут короткое замыкание.

– Готов?

– Нет.

Она подходит ближе. Её глаза – это водоворот красок. Похоже, она гипнотизирует меня. И, думаю, мне это нравится.

– Готов? – Она переходит на возбуждающий шёпот, который звучит так, словно речь идёт о чём-то совершенно другом, чем поддержка.

– Давай.

Я крепко сжимаю руку, напрягаю мышцы и слегка сгибаю колени, чтобы придать размах, а затем поднимаю её.

В ту же секунду на лице Гвен мелькает так много эмоций, что я собираю их все, как археолог, у ног которого оказались редкие окаменелости. Эта секунда драгоценна. Она как на крошечный миг расшифрованный анализ матрицы.

Я вижу страх. Надежду. Честолюбие. Волю. Отчаяние.

Я узнаю искалеченную душу, которая отчаянно хочет сражаться, чтобы победить. И, чёрт возьми, я люблю искалеченные души, которые отчаянно хотят сражаться, чтобы победить. Потому что сам такой.

Поднимать Гвен – всё равно, что подбрасывать в воздух пёрышко и наблюдать за тем, как оно летит. Это так легко, будто мы никогда не делали ничего другого. Будто мы знаем друг друга целую вечность. А эта поддержка – рутинное упражнение, которое мы выполняем с тех пор, как выросли.

С Гвен всё именно так. Правильно.

И это безумие.

Она дышит медленно и сосредоточенно. Я чувствую это, крепко держа над головой её напряжённое тело. Мы застываем в таком положении, и на мгновение жизнь останавливается. Идеальная сцена из фильма, поставленная на паузу, чтобы запечатлеть красоту момента. Держать Гвен на руках – это очень много.

Это значит уловить мелочи, которые были спрятаны и внезапно проявились.

Это значит почувствовать, насколько мягка на ощупь её кожа.

Это значит осознать, насколько Гвен нежная и хрупкая.

Это значит заметить, как быстро утихает дрожь после того, как Гвен отдаётся своему занятию. Как сильно она увлечена фигурным катанием, что забывает обо всём вокруг.

Это значит понять, насколько сильно она мне нравится. В особенности – как сильно я её желаю.

Я аккуратненько её опускаю. Мои руки даже не дрогнули.

Гвен смотрит на меня и слегка приподнимает правый уголок рта.

– Значит, желание, так?

Я смеюсь.

– Хотел бы я знать, что ты задумала, чизкейк.

– Ты даже не представляешь.

– Браво! – Николетта приближается к нам и медленно хлопает в ладоши. Звук эхом разносится по комнате. Я вздрагиваю, поскольку на мгновение забыл, что она здесь, с нами. – Всё прошло лучше, чем можно было ожидать.

– Ты это просто так говоришь, – бормочет Гвен.

– Ну как вам? – Николетта переводит взгляд с меня на Гвен и обратно. – Теперь давайте попробуем на льду?

Гвен шумно выдыхает.

– Не знаю, готова ли я к этому.

Взгляд Николетты становится мягче.

– Ты только что блестяще справилась с поддержкой, Гвен. На льду всё то же самое. Твоё тело уже всё знает. Оно знает коньки и движения.

– Да, но… – Гвен смотрит на меня.

– Она не доверяет мне, – озвучиваю очевидное.

Я поворачиваюсь к ней, но Гвен избегает зрительного контакта. Отводит глаза и молчит, что я воспринимаю как подтверждение своих слов.

– Ерунда, – отмахивается Николетта. – Только что всё прошло замечательно. Если вы хотите от меня потрясающей произвольной программы, мне нужно знать, чего я могу от вас ожидать. Давайте.

Николетта идёт впереди. Гвен смотрит на меня. Я делаю шаг в сторону, пропуская её, однако она не сдвигается ни на миллиметр. Я поднимаю брови, и тогда она со вздохом проходит мимо. Я следую за ней с широкой улыбкой. Понятия не имею, откуда она вдруг взялась.

Николетта останавливается у бортика рядом с Нираном, в то время как мы с Гвен на красных креслах трибун обуваем коньки.

Зал наполнен звуками тяжёлого дыхания, скольжения коньков по льду и время от времени криками раздающих указания тренеров. Кончики волос касаются её голени, когда Гвен завязывает коньки. Ничего особенного, просто девушка в соседнем кресле. Однако мне вдруг очень хочется плёночный фотоаппарат, чтобы запечатлеть этот момент. Запечатлеть, как она сидит, такая напряжённая и молчаливая. Вся в своих мыслях и одинокая. Из носа у неё течёт.

Подняв руку, она просовывает кончики пальцев под серую повязку и чешет висок.

– Что такое? – спрашивает она, заметив мой пристальный взгляд.

– Ничего.

– Ну да, конечно.

– Посмотри на свои руки, – говорю я первое, что приходит в голову. – Ты замерзаешь.

Гвен закатывает глаза и встаёт.

– В расписании было написано: «Гвен и Оскар, с утра до первого перерыва: тренировочное помещение 1». Я не рассчитывала, что мы выйдем на лёд.

– Хочешь, дам тебе куртку?

– Нет.

– У тебя гусиная кожа.

– Сейчас пройдёт.

– Да ладно тебе! Ты простудишься, и у меня завтра не будет партнёрши. Просто возьми мою куртку.

Гвен скептически смотрит на спортивную куртку, которую я ей протягиваю. Настолько скептически, что я начинаю смеяться.

– Это просто куртка, окей?

Наконец она вздыхает.

– Прекрасно.

Натянув куртку поверх своего короткого топа, Гвен буквально тонет в ней. Низ доходит до бёдер, а рукава приходится закатать на три оборота. Гвен в этой куртке как на чёрно-белой фотке с пинтереста. Я хочу её ресницу и пожелать, чтобы она осталась такой навсегда. Даже осматриваю её лицо в поисках выпавшей ресницы, но безуспешно.

Гвен проталкивается мимо, и я улавливаю, что наши запахи перемешались. Теперь она пахнет нами обоими, и это напоминает виски где-то между лёгким опьянением и полным отрубом.

Выходя следом за ней на лёд, я чувствую взгляды со всех сторон. Они не деликатные, нет. Они буквально пронзают насквозь, потому что Гвен в моей куртке, и эта мелочь будоражит умы.

Мы игнорируем чужое внимание. Понятия не имею, замечает ли его Гвен. Хотя, думаю, да, потому что её шея покрылась красными пятнами, благодаря чему стала ещё привлекательней. Гвен подъезжает ближе и нащупывает своими нежными пальцами мои. С губ невольно срывается нечто среднее между хрипом и сдавленным стоном. Не столько звук, сколько признание.

Гвен никак на него не реагирует, хотя я знаю, что услышала.

– Если я окажусь на льду с рваной раной, ты оплатишь больничный счёт, красавчик.

Я смеюсь. Вокруг тихо. Ей холодно. Она дрожит.

– Теперь всё-таки «Грязные танцы»? Я и это могу, подожди. – Я кладу её руку на сердце. – Тебе нужно почувствовать страсть момента – «тук-тук».

– Разве он не говорит, что ей нужно почувствовать музыку?

– Ну и кто сейчас разумничался, а?

Гвен не убирает руку, хотя момент уже давно перестал быть забавным. Она прикасается ко мне, и это серьёзно. Внезапно думаю, что Гвен – это пастельный цвет посреди зимы. И тут же мне хочется врезать себе за такие мысли.

Кладу ладони на её бёдра.

– Ты хочешь летать?

– Это кое от чего зависит.

– От чего?

– Будешь ли ты меня держать.

– Всегда, Гвендолин. – Я ухмыляюсь. – Всегда.

Гвен это, судя по всему, не убедило.

Заключая её в объятия, я уже знаю, что ничего не получится. В её глазах читается откровенная паника. Она смотрит в стороны, вверх, куда угодно, как будто ищет пути к бегству. Прежде чем я успеваю поднять её над головой, Гвен начинает дрыгать ногами. Лезвия её коньков оказываются в опасной близости от моего торса. Я всерьёз опасаюсь быть порезанным, поэтому ставлю её на ноги.

Гвен расстроенно зарывается руками в волосы и закрывает глаза.

– Дерьмо.

– Ещё разок?

Она открывает глаза и кивает.

Мы попробуем во второй раз. Я едва поднимаю её на полметра, когда Гвен инстинктивно ударяет ребром ладони по моему предплечью, словно собирается разрезать.

Раздаётся хрустящий звук, когда её коньки снова касаются льда.

– Что это был за жест?

– Это был… прости.

– Мы играем во «Fruit ninja»?

– Сорри, – повторяет Гвен. – У меня… была паника.

– У меня она тоже начнётся, если ты продолжишь в том же духе. – Я тру лицо. – Послушай, Гвен, я тебя не уроню. Понятно? Ни сегодня, ни завтра, никогда. Просто поверь мне.

– Конечно. Это же так легко – доверять.

– А всё, за что ты берёшься, должно даваться легко?

– А всё, что ты говоришь, должно быть фигнёй?

– Я не пойму, в чём проблема?

– Я… – Она поджимает губы и прячет глаза, играя с замочком на молнии куртки. – Меня просто всё бесит… Не знаю, ты, наверное, не поймёшь, но мне придётся по-настоящему бороться. Раньше было легко, удобно и привычно, а теперь нужно начинать всё сначала, и я ничего не могу с этим поделать. Это несправедливо. Разве нет?

– Конечно, Гвен. Конечно, это несправедливо. Но что ты собираешься делать? Сдаваться?

Мой вопрос злит её ещё сильнее. У Гвен вспыльчивый характер, а моими преимуществами всегда были уравновешенность и терпение. Я умею с такими ладить.

Гвен вскидывает руки вверх и ругается. Я жду, когда она успокоится.

– Конечно, нет, – наконец отвечает она.

– Хорошо. Тогда постарайся доверять мне. Иначе мы никуда не продвинемся.

Гвен дрожит, и вряд ли от холода, однако я понятия не имею, что с ней творится. Единственное, что я успел понять – я жажду её доверия. Обязательно. Хотя самое большое дерьмо в том, что я каждой девушке советую не доверять мне. Я не из тех парней, которые приходят, когда обещали. Я тот, кто сваливает посреди ночи и больше никогда не выходит на связь. Я тот, кого лучше просто не знать.

И всё же я говорю Гвен, что она может мне доверять. Какой в этом смысл?

– Ещё раз, – негромко решает она и оставляет в покое замочек на молнии.

Я кладу руки ей на бёдра и с размаха поднимаю её.

Гвен делает над собой усилие, и мы продвигаемся дальше, чем раньше. Она уже почти над моей головой, как вдруг начинает извиваться и визжать:

– Вниз! Вниз!

Испытывая разочарование, я ставлю её на лёд.

– Что мне сделать, чтобы ты мне доверяла?

Я ненавижу, когда она так на меня смотрит. С таким огнём в глазах, как будто хочет испепелить меня. Почти подпаливает кожу.

– Хм, с чего бы начать? – Она театрально разводит руками. – Может, перестанешь смотреть так, словно хочешь целовать меня без остановки, в то время как у тебя есть чёртова девушка?

– В этом и есть настоящая проблема, что ли? Не поддержка, а мысль о Брайони.

– Полная хрень, – шипит Гвен, но звучит тихо и неубедительно. Скорее как подтверждение.

Я вздыхаю.

– Слушай, у нас с Брай… – Я на грани того, чтобы рассказать правду, но тут внутренний голос начинает вопить, стараясь предотвратить признание. Он внушает, что оно станет очередным глупым поступком, который сблизит меня с Гвен, что противоречит моему плану. Брайони – это единственный способ держать Гвен на расстоянии. Единственный способ сохранить выстроенную стену и уберечься от неё. Я ненадолго прикрываю веки и делаю глубокий вдох, чтобы прийти в себя. – Это личное. А наши личные дела не имеют никакого отношения к парному катанию.