Текст книги "Мы разобьёмся как лёд"
Автор книги: Айла Даде
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)
Она – ворон, окутанный красотой и тьмой
Оскар
Я чувствую себя раздавленным. Понятия не имею, как долго я спал. Самое большее – минут сорок пять. Остальное время я лежал без сна и сквозь панорамные окна таращился на зелёно-белые ели Аспенского нагорья. Их стена казалась плотной, крепкой и загадочной.
Они похожи на Гвен.
В какой-то момент я встал и отодвинул кровать в угол к окнам. Она идеально поместилась в нишу. Теперь, когда я просыпаюсь ночью лицом влево, первое, что вижу – это заснеженные ели. И когда сажусь и выпрямляюсь, глядя прямо перед собой, то же самое. Это была лучшая идея, которая пришла мне в голову прошлой ночью, чтобы отвлечься.
От Гвен. От Брайони. И от конфликта в моей голове. Всё равно одна похожа на другую, и пора бы избавиться от внутреннего магнита, который притягивает меня к сложным девушкам. Мне не нужна вторая Брайони.
В раздевалке я достаю из спортивной сумки коньки и на завязанных шнурках вешаю их через плечо. Убираю сумку в шкафчик, а затем тащу своё переутомлённое тело вверх по лестнице в гостиную. Мой серый найковский костюм пахнет кондиционером для белья Аддингтонов. Апельсин и облепиха. Для ультрачувствительной кожи, ведь Джорджия опасается, что другое средство окажется недостаточно хорошим для меня. Как и упоминал, я её младенец. И, как уже рассказывал, я совсем не против.
Ещё рано. Почти полседьмого. За исключением Харпер, в фойе нет спортсменов. Она рассеянно помешивает ложечкой капучино, скользя мечтательным взглядом по галерее на свежую поверхность катка.
Я встаю у стойки, устало улыбаюсь черноволосой официантке и заказываю кофе.
– Доброе утро, – здороваюсь, подсаживаясь к Харпер.
Когда она поднимает глаза, замечаю, что её лицо выглядит едва ли не более усталым, чем моё.
– Доброе утро, Оскар.
– Рано ты.
Она слабо улыбается.
– Да и ты тоже.
– Не мог уснуть.
Харпер подносит чашку к губам и делает глоток.
– Что не давало тебе уснуть?
– Мысли.
– Поделишься, какие?
Я заглядываю в свою чёрную жижу. Затем откидываюсь на спинку стула и провожу рукой по волосам. Короткая щетина колет мою ладонь.
– Нет.
– Тоже неплохо, – пожимает она плечами.
Несколько мгновений мы молчим, слышно только, как прихлёбываем напитки. Я следом за Харпер бросаю взгляд на галерею как раз в ту секунду, когда раздаётся звук коньков по льду.
На каток выходит Гвен, и моё сердце словно захлёбывается. Хочется прикрикнуть на него, но вместо этого я сжимаю чашку с горячим кофе, не обращая внимания на то, что обжигаю ладони. Под бело-жёлтым светом потолочных светильников Гвен сияет не хуже вороны на восходе солнца. Она одета в чёрное облегающее платье, состоящее из боди со спиной, прикрытой лишь прозрачным кружевом, и элегантными тёмными цветами, которые украшают рукава и короткую развевающуюся юбку.
Гвен не скользит по катку. Она несётся. Как будто желая избавиться от накопившихся эмоций, бьёт лезвиями по льду, а потом бросается вперёд, исполняя танец, который рассказывает о печали и отчаянии. Я не могу оторвать глаз от сурового выражения её лица. Она ожесточённо сжимает губы, делая безупречный двойной аксель, и идеально приземляется. Но, похоже, блестящая работа её сегодня не интересует. Судя по всему, она не видит в ней смысла. Не испытывает внутреннего счастья на катке. Гвен прыгает назад-наружу для поворота и приземляется на левую ногу назад-внутрь – ойлер, соединительный элемент, позволяющий далее выполнить прыжок с внутреннего ребра. Сальхов или флип. Гвен решается на тройной флип, в котором совсем не чувствуется гармонии.
Три скачка проносятся один за другим.
Быстро.
Яростно.
Жёстко.
Они вызывают у меня желание подойти и заключить Гвен в объятия. К тому же там, на катке, во время выполнения заклона на одной ноге её взгляд устремлён в потолок, а руки – живописное воплощение меланхолии. В этот момент мне кажется, что я ещё никогда не видел ничего прекраснее.
– Вот дерьмо! – внезапно произносит Харпер.
Я отворачиваюсь от своего потерянного ворона, хотя и боюсь, что он может улететь. Харпер смотрит на меня, слегка наклонив голову.
– Это твои мысли о Гвен?
Я закатываю глаза и делаю глоток кофе.
– Нет.
Харпер не верит. Это понятно по отчасти шокированному, отчасти недоверчивому взгляду, который направлен на меня. Наконец она качает головой, ставит чашку и наклоняется вперёд. А ведь эта девушка красива. Выглядит как идеально отшлифованная фарфоровая кукла.
– Она… трудная, Оскар.
– Что ты имеешь в виду? – хмурюсь я.
Харпер делает вдох, как будто порывается что-то сказать, но просто выдыхает и опускает голову. Она задумчиво поднимает ложку с молочной пеной только для того, чтобы снова опустить её в чашку.
– Раньше мы дружили. Она, Ария и я. Пока Гвен не переспала с Уайеттом. Это разрушило отношения между ним и Арией.
– Но они снова вместе.
Харпер кивает.
– Не хотелось бы ей навредить. Честно говоря, я ничего не имею против Гвен. Мне её жаль, но с ней что-то не так. И я знаю, откуда ты, Оскар. Мне сказали родители. Они знают от Аддингтонов. Я думаю, у тебя в жизни было достаточно дерьма. Если ты хочешь начать всё сначала, более беззаботно, то выброси Гвен Пирс из головы.
– Её нет в моей голове, – отвечаю я через некоторое время. – Гвен всего лишь моя партнёрша. Не более того.
Харпер складывает губы в кривую усмешку.
– Я провела полжизни, наблюдая за людьми, вместо того чтобы подпускать их к себе. И ты, дорогой Оскар, – она отодвигает стул, встаёт и снова наклоняется вперёд, чтобы произнести следующие слова тише, но в два раза убедительнее, – мне просто бессовестно наврал.
Харпер поднимает свои коньки и уходит.
Мелькает мысль, что в «Анне Карениной» только что стало на сотню сложных страниц больше. Задумавшись, я беру чашку, встаю и подхожу к парапету. Прислоняюсь к перилам, отхлёбываю кофе и наблюдаю за Гвен. В данный момент она бежит вперёд и для балансирующей позиции вытягивает ногу назад. Во всяком случае, я думаю, что она так поступит, но когда её нога начинает подниматься всё выше и выше, параллельно опускающемуся торсу, я давлюсь. Жутко смущённый, судорожно хватаю воздух, пытаясь проглотить кофе. Не очень хорошая комбинация.
Черноволосая официантка интересуется, всё ли в порядке. Секунда, две, и я снова в норме. Сразу же бросаю ещё один взгляд на Гвен в надежде убедиться, что у меня не галлюцинации. К счастью, это не они.
Гвен выполняет шарлотту[16]16
Шарлотта – элемент, в котором свободная нога поднята вертикально вверх, а туловище наклонено вниз к опорной ноге.
[Закрыть]. Я никогда раньше не видел, чтобы кто-то делал столь сложный элемент. Нужно быть гибким. Очень гибким. Торс Гвен прижат к ноге. Пучок волос почти касается поверхности льда, в то время как другая нога вытянута вертикально вверх. Прямая, как свеча.
Именно это стало причиной моей кофейной неудачи. Или, скорее, свободный обзор узкого, миллиметровой ширины, куска чёрной ткани между её ног. Извращённые фантазии обрушиваются на меня мощной лавиной. Их невозможно остановить. Я представляю, как Гвен стонет моё имя именно в этой позе, и… Чёрт, нет, я ведь планировал держать её на расстоянии!
Только вот я не в силах отвести глаза. Хотя, наверное, стоило бы, поскольку Гвен резко выпрямляется. Как будто чувствует мой обжигающий взгляд, она поворачивает ко мне голову.
Эта девушка – словно вселенная эмоций, каждая из которых видна, но ни одна из них не уловима. Она подобна неизвестной галактике, ещё неисследованной, таинственной и такой красивой, что не выразить словами.
Слышу несколько ударов своего сердца. В голове две секунды эмоционального хаоса, одна секунда – Брайони.
Однако секунда – это слишком долго. Я отвожу глаза и ищу внутри себя выключатель, чтобы избавиться от этого вибрирующего ощущения.
Чувствуя себя обдолбаным, я ставлю пустую чашку обратно на стойку, спускаюсь по лестнице и вхожу в зал. Прислоняюсь к бортику, изо всех сил стараясь не смотреть на каток. Вместо этого считаю дырочки в ткани моих кроссовок.
«Четыре, двенадцать, Семнадцать…»
– Привет.
Подняв голову, вижу Гвен. У неё кошачьи глаза. Янтарного цвета. Родинка над губами, по форме напоминающими сердечко. Всё красиво. И всё это не для меня.
– Привет.
Глядя на меня, она делает вдох, но не выдыхает. Только спустя несколько секунд молчания Гвен кивает в сторону верхнего этажа.
– Ну давай.
Я недоумённо моргаю.
– Что давай?
– К Холмсу.
– Ах, да. Хм… да.
Со смесью задумчивости и озадаченности Гвен всматривается в моё лицо, но вскоре отворачивается и шагает вперёд. У трибуны она останавливается, чтобы взять с пластикового кресла розовые чехлы для коньков, и наклоняется, чтобы надеть их. И, конечно же, проделывает она это прямо передо мной.
У меня перед глазами задница Гвен, и я схожу с ума от желания схватить её. Ещё неплохо было бы, если бы Гвен захотела, чтобы я схватил её. Только она даже не думает о подобном. Её мысли заняты чехлами. Она понятия не имеет, что творится у меня в голове. Гвен считает, будто мы идём к Холмсу, потому что я хочу от неё избавиться, что тоже правда. Но вот прямо здесь и сейчас я больше не хочу этого.
«Блин, пожалуйста, Гвен! Пожалуйста, поторопись со своими коньками! Пожалуйста, избавь меня от этой пытки! Иначе я утону в желании, которого у меня вообще не должно возникать, и буду купаться в чувствах, которые очень хочу подавить».
Гвен наконец-то выпрямляется и направляется дальше. Только собравшись вздохнуть с облегчением, я замечаю, что у меня стояк. Опять. Всё повторяется. Однако на этот раз на мне не джинсы, а обтягивающие спортивные штаны. Вот чёрт.
С целью отвлечься я стараюсь сконцентрироваться на самых неприятных моментах своей жизни. Перед мысленным взором всплывают размытые образы. Парни, которые колются шприцем рядом со мной и спрашивают, хочу ли я присоединиться. Никогда не хотелось. Чего не сказать о Брайони. И её я тоже вижу. За оплату в виде порошка она скачет на коленях у какого-то дилера до тех пор, пока я не стаскиваю её с него. Вспоминаю холодные ночи на улицах Бронкса. Замёрзшие скамейки в парке. Крыс, которые грызут мою палатку по ночам. Обгаженные матрасы с пятнами крови, когда я спал на месте какого-нибудь другого бездомного. Вспоминаю разрывающий ночную тишину звук выстрелов. Своего лучшего друга Шейна, которому пришлось не только услышать, но и почувствовать такой выстрел, и…
– Оскар?
Образы развеиваются. Гвен стоит в дверях. Я тоже.
– Да?
– Всё в порядке?
– Я… да, всё хорошо.
– Ты какой-то рассеянный, – мрачно замечает она.
– Всё хорошо, – повторяю я, переводя взгляд на табличку рядом с дверью.
Грегори Холмс. Закончив читать, я автоматически смотрю вниз, чтобы проверить, не успокоилась ли лучшая часть моего тела. Нет. Стоит прямо, твёрдо и…
Увидев, что Гвен уставилась на мою промежность, я на мгновение прикрываю веки и вытираю лицо ладонью.
Уголки её рта начинают подёргиваться.
– В таком виде я бы не стала туда заходить.
Я прислоняю голову к стене и… ухмыляюсь.
– Нет?
– Я имею в виду. – Гвен хихикает. Это звучит как рождественский колокольчик. Очень радостно. И по-настоящему волшебно. – Холмс может подумать, что он тебе нравится. Одна только мысль о встрече с ним в его офисе возбуждает тебя.
– Скажи это ещё громче, Гвендолин. Мы же не стоим под самой его дверью.
Она делает глубокий вдох и начинает, значительно повысив голос:
– Холмс может подумать, что он…
Прежде чем она успевает закончить фразу, я бросаюсь вперёд и зажимаю ей рот. Гвен смеётся, и её теплое дыхание щекочет мою ладонь. Я веду её назад по проходу. Гвен пытается высвободиться, но не слишком активно, к тому же она до сих пор смеётся. Пока её спина не достигает конца коридора, и мы не продвигаемся дальше.
Внезапная близость заставляет её на мгновение замолчать. Благодаря конькам мы почти одного роста. Наши глаза находятся на одном уровне, предоставляя мне возможность изучить цвет её радужек. Немного янтаря и золотистого мёда. Его я люблю особенно. Медленно отпускаю Гвен, но моя рука задерживается на её щеке. Большим пальцем провожу по родинке над губой. Гвен так близко ко мне. Я больше не способен мыслить ясно. Я одурманен. От Гвен пахнет сладкой выпечкой, чем-то вроде маффинов с черникой.
Я не двигаюсь ни на миллиметр. И она тоже. Мы стоим как вкопанные, словно боимся, что малейшее шевеление спугнёт нежного оленёнка, который затаился внутри нас. Остаётся лишь наше дыхание. Быстрое и тяжёлое. Я стараюсь объяснить своим лёгким, что они слишком остро реагируют, но это абсолютно безнадёжно. Мощный орган делает, что хочет.
– Твои брови, – говорит Гвен.
– Что с ними?
– Никогда не видела ничего прекраснее.
Я медлю.
– Твои губы.
– Да, – соглашается она. – Твои тоже.
А потом скользит ладонью вверх по моей руке. Нащупывает мои пальцы, так и прижатые к её щеке. Поглаживаю её кожу, но Гвен осторожно опускает мою ладонь. Другой рукой приподнимает рукав моего спортивного свитера и кончиками пальцев обводит голые ветви деревьев, исследует ворон, которые поднимаются из мрачного леса. Она медленно опускает мою руку и тут же хватает другую. Снова поднимает рукав свитера. Бегает медовыми глазами по тонким штрихам витого пера, изучая дикий хаос, как будто дуновение ветра шевелит отдельные волоски. Гвен поворачивает руку в своих нежных пальцах, и я отпускаю её. Приоткрыв губы, она молча читает тёмную надпись сверху и снизу от набитой чёрной краской линией пульса, которая прерывается точкой с запятой.
We’re all broken – that’s how the light gets in.[17]17
Мы все сломлены – так в нас проникает свет (англ.)
[Закрыть]
Затаив дыхание, Гвен медленно гладит «broken». Слово выбито другим цветом: буквы «b», «r», «e» и «n» светлые, чтобы выглядело так, словно их удалили лазером. Посередине – иссиня-чёрное «ok».
Кожа под её пальцами пылает. Гвен смотрит на меня, делает глубокий вдох и произносит:
– Пойдём к Холмсу.
Я медленно качаю головой, заставив её нахмуриться.
– Давай будем кататься вместе, Гвендолин.
– Но, – бормочет она, – ты же сказал…
– Забудь о том, что я сказал. Когда я качусь по льду, я чувствую его внутри себя. И, наблюдая за тобой, я вижу, что ты испытываешь то же самое. В одиночку мы способны пробудить волшебство, но, чёрт возьми, вместе мы сотворим магию. Было бы глупо не воспользоваться такой возможностью. Было бы глупо упустить шанс на олимпийское золото. Я хочу успеха, Гвендолин. Я его просто жажду. И я чувствую, что ты тоже этого хочешь. Забудь о вчерашнем дне. Забудь о моём поведении. Я сожалею. Будь моей партнёршей. Пожалуйста.
Она дважды поднимает и опускает ресницы. Два взмаха ресниц – это целая вечность. А потом Гвен ухмыляется.
– Ладно. Без меня ты всё равно был бы в полной заднице.
Я приподнимаю бровь.
– Ты становишься самоуверенной, Пирс.
Гвен лишь смеётся и уже собирается пройти мимо, когда я беру её за запястье.
– Ещё одно.
– Да?
– Мы партнёры по фигурному катанию, потому что оба хотим подняться на вершину, но на этом всё. – Я отпускаю её запястье. – Только партнёры по катанию. Не более.
Гвен долго смотрит на меня. Её взгляд непостижим.
– Само собой, – наконец отвечает она. – Что же ещё.
Действительно, Гвендолин, что же ещё?
О снежинках, лошадях и тысяче долларов
Гвендолин
Дёрнувшись, машина останавливается, и я глушу двигатель. Перед магазином «Прада» на Галена-стрит мой зелёный драндулет смотрится как старый автомобиль из «Лего» в сверхдорогом игрушечном городке. Я выхожу и забираю с заднего сиденья два больших пакета. Бедром толкаю дверцу машины, чтобы захлопнуть и, бросив быстрый взгляд на широкую гору Ред, захожу в магазин.
Сегодня меня приветствует высокий парень с зачёсанными набок волосами и в обтягивающем костюме. Когда он видит два бумажных пакета у меня в руках, его улыбка исчезает.
– Могу я вам чем-нибудь помочь, мисс?
– Да. – Я двигаю пакеты с кассовыми чеками через прилавок. – Я хотела бы это вернуть.
В глазах продавца прибавляется строгости. У меня сердце уходит в пятки, когда он открывает первый пакет и внимательно осматривает содержимое. Впрочем, придраться не к чему, кроме разве что возможного запаха затхлости от моего гардероба. Я ничего не надевала. Не говоря ни слова, продавец снимает пакет со стойки и поворачивается ко второму.
Сначала платье-рюкзак. Продавец просовывает указательный и средний пальцы под широкий ремешок и держит его перед собой, изучая каждый сантиметр ткани. А я в это время слушаю, как в ушах бешено стучит пульс. Чтобы избавиться от следов вечеринки, я постирала платье. Но, несмотря на средство для стирки без запаха, характерного аромата новой вещи тоже нет.
Продавец с подозрением косится на меня.
– Ценник отсутствует.
– Я его оторвала, – бормочу я. – Собиралась надеть его, а потом… передумала.
– М-м-м. – Судя по тону, он не верит ни единому моему слову.
С надменным видом продавец откладывает платье на прилавок и достаёт из сумки чёрные туфли. Я почистила их старой зубной щёткой и трижды тщательно протёрла каждую бороздку на подошвах. Они блестят, но кое-где всё же появилось несколько потёртостей.
Звенит дверной колокольчик. Я не оборачиваюсь, не желая никого видеть. И никто не должен видеть меня. Честно признаться, ситуация довольно неловкая.
Продавец кладёт туфли рядом с платьем, смотрит на меня и вздыхает.
– Мы «Прада», а не секонд-хенд, мисс.
Я пытаюсь вдохнуть кислород, но непроницаемая стена в моём горле преграждает путь к лёгким.
– Я знаю, но это чрезвычайная ситуация. Я носила эти вещи только один вечер. Не могли бы вы сделать исключение, пожалуйста?
Он закатывает глаза.
– Тогда каждый мог бы прийти сюда, выбрать наряд для особого случая и на следующий день потребовать деньги обратно. Сумки я могу принять, а вот платье и туфли – нет. – Он раздражённо цокает языком. – В конце концов, мы не служба проката.
– Но…
– Примите эти вещи, я их куплю, – раздаётся из-за моей спины, и я узнаю этот горько-сладкий, решительный голос.
Медленно повернув голову, я вижу кукольный профиль Харпер. Однако вместо того чтобы поздороваться или заговорить со мной, она молча протягивает через прилавок чёрную карту «Американ Экспресс».
– Харпер… – начинаю я, но быстро умолкаю, когда продавец с глубоким вздохом хватает чек и поворачивается к кассе. Он закатывает глаза не менее трёх раз, пока обрабатывает в системе возврат.
– Так, возврат осуществлён.
По тону продавца ясно, что он обо мне думает. Он даже не смотрит на меня. Вместо этого берёт кредитную карту Харпер и проводит через терминал. Затем складывает вещи обратно в пакет и передаёт ей. Кажется, его улыбка не может быть более искусственной, когда он складывает ладони вместе.
– Ждём вас снова.
Харпер не говорит в ответ ни слова, просто разворачивается и покидает магазин. Я следую за ней.
– Харпер, – снова начинаю я, доставая перчатки из карманов куртки, – это было… спасибо.
Она протягивает руку, и теперь пакет болтается у меня перед носом.
– Вот. – Заметив мой вопросительный взгляд, она удивлённо приподнимает брови. – Как будто я стала бы носить что-то подобное, Гвен. Вернее, как будто родители позволили бы мне носить что-то подобное.
Широко распахиваю глаза от недоумения.
– Ты купила мне одежду?
– Не делай из мухи слона. Ладно?
Я забираю у неё пакет.
– Но… почему?
Она пожимает плечами, и мы обе автоматически начинаем идти по улице.
– Ты помнишь, как мы вместе ходили на хор? В начале средней школы?
– Конечно, – через мгновение киваю я. – Но я и не предполагала, что ты тогда вообще замечала меня.
Харпер издаёт тихий смешок, который впервые за целую вечность не звучит насмешливо или снисходительно. Я не в силах определиться, должно ли это вызывать у меня радость или панику.
– Во второй год занятий не было несколько недель, поскольку преподавательницу по вокалу застукали с парнем из выпускного класса.
Мы прогуливаемся по Галена-стрит в направлении центра. Блестящий «Порше» Харпер стоит недалеко от моей машины, но она не обращает на него внимания. Очевидно, ей хочется поговорить, и это делает ситуацию ещё забавнее.
– Мисс Уилсон и Фредекс, – подхватываю я. – Уайетт и Нокс тогда ещё придумали дурацкое название – Фредуилсекс. Вроде бы это даже было на его странице в выпускном альбоме.
– Не только там. – На губах Харпер расцветает весёлая улыбка.
Когда мы поворачиваем в центр, вдалеке виднеется белая колокольня. Вокруг на заснеженной лужайке полным ходом идёт подготовка к сегодняшнему городскому мероприятию. Лошади Уильяма стоят в ряд, запряжённые в несколько повозок, перегораживающих дорогу. Харпер поправляет берет, прежде чем сунуть руки в карманы своего бордового пальто без рукавов.
– Во всяком случае, на хор уходили послеобеденные часы, и я… – Запнувшись, она делает глубокий вдох и пробует ещё раз. – Ты заговорила со мной в туалете, потому что я…
– Потому что ты плакала, – заканчиваю я фразу. – Ты не хотела признаваться, почему.
– Ты всё равно знала, – тихо бормочет Харпер, словно боится этой темы. Как будто её запретили обсуждать, и она боялась, что нас могут подслушать. Она бросает на меня быстрый взгляд. – Так ведь?
Я киваю, наблюдая за тем, как вдалеке Уильям вскидывает руки и жестами показывает Духовной Сьюзан, чтобы убрала бонго, на что та демонстративно прижимает их к груди.
– Из-за родителей. Клуб любителей хора был самым длительным по времени мероприятием в школе. Два раза в неделю мы не появлялись дома почти до шести. Я думаю, ты просто наслаждалась свободой.
– Да. – Она вздыхает. – Но ты ничего не сказала. Ты знала, что я хотела поговорить о другом. Ты предложила вместо хора на эти часы приходить к тебе, чтобы продолжать заниматься вокалом, не поставив об этом в известность моих родителей.
Воспоминание о школьных годах вызывает у меня улыбку.
– Мы никогда не пели. Просто делали домашнее задание, болтали о мальчиках, репетировали последовательность элементов фигурного катания в моей маленькой комнате и поедали слишком много сладостей.
– И за обедом твоя мама обращалась со мной так, будто я её вторая дочка. У вас всегда было громко, потому что все болтали и смеялись.
– Точно. Но почему ты мне это говоришь?
Холодный зимний воздух наполнен шумом людских голосов. Мы останавливаемся напротив колокольни. Я протягиваю руку, чтобы Салли, кобыла породы тинкер, обнюхала меня, и она шевелит мягкой верхней губой, обнажая коричневые в крапинку зубы.
– Потому что я так и не поблагодарила тебя. – Харпер проводит пальцем по грубой конской упряжи, а после гладит Салли по светлой гриве. – В какой-то момент занятия по хору возобновились, я больше не приходила к тебе, и всё… закончилось. До происшествия между тобой и Уайеттом мы дружили, но я никогда не рассказывала, как много ты давала мне на протяжении этих недель у тебя дома.
Я внимательно смотрю на неё.
– Тусоваться у меня дома – это не одежда «Прада» стоимостью несколько тысяч долларов, Харп.
– Это гораздо дороже. Кроме того, я получаю удовольствие, когда трачу деньги родителей на других, – пожимает она плечами.
– Но ты же ненавидишь меня.
– Я не ненавижу тебя. – Салли трётся мордой о пальто Харпер в поисках спрятанных вкусняшек, и та отодвигает в сторону её огромную голову. – Я просто считаю, что по отношению к Арии ты поступила нехорошо. И я не из тех, кто лицемерит с целью понравиться, Гвен. Я говорю правду, честно и без прикрас, даже если она тебе не по душе. Я в курсе, какой у тебя характер. Я знаю, что у тебя доброе сердце, и ты не станешь намеренно причинять боль. С момента той вечеринки я задаюсь вопросом, почему это случилось. У меня в голове два твоих образа, которые не сочетаются друг с другом.
– Нас таких двое, – бормочу я, наблюдая за собравшимися на лужайке жителями Аспена.
Харпер замечает только что покинувшую пансионат Арию и изо всех сил машет ей рукой. Мне она мило улыбается.
– Что касается меня, мне всё равно, – продолжает она, не сводя глаз со своей лучшей подруги. – Мне не нужно знать, что с тобой происходит. Но тебе определённо стоит это выяснить, прежде чем… – Она пожимает плечами и, скользнув рукой по пятнистому торсу Салли, поворачивается ко мне, – … повторится нечто подобное. Или даже хуже. – Она несколько мгновений медлит. – И прежде чем из-за этого ты потеряешь человека, кого не хотела бы терять. – Харпер указывает на сумку в моей руке и добавляет: – Тебе идут эти шмотки. Хороший выбор, Гвен.
Я опускаю взгляд на сумку. Как будто в ней лежат ответы, среди которых я могла бы отыскать нужный. Только вот я его не вижу. Вижу лишь пространство между чёрной тканью и вычищенной зубной щёткой кожей. Когда я поднимаю глаза, Харпер уже перешла дорогу и бросилась в объятья Арии.
Я отношу бумажный пакет в свою комнату. На этот раз вешаю платье и ставлю туфли на полку рядом со своими «Nike Air Force». Чёрное рядом с белым. Контраст не мог быть больше, хотя дело тут вовсе не в цвете.
В закусочной я обнаруживаю маму, которая как раз упаковывает в бумагу несколько вегетарианских гамбургеров и раскладывает их по трём коричневым винтажным чемоданчикам. Я ставлю свою кружку к кофемашине.
– Тебе помочь чем-нибудь?
Мама указывает на термосы рядом с кассой.
– Упакуешь глинтвейн?
– Конечно.
– Спасибо. – Она заправляет прядь волос за ухо, протискивается мимо меня и опускается на колени, чтобы открыть нижнюю дверцу витрины рядом с музыкальным автоматом. Там хранятся в основном инструменты, а также три кассетных магнитофона на батарейках, которые мы каждый год используем на празднике в честь паломников. – Ты знаешь, где кассеты с кантри?
Я кладу термосы в чемоданчик рядом с гамбургерами и беру чашку с макиато.
– Посмотри за кабельной катушкой.
– Точно.
– Где папа? – интересуюсь я, откидываясь на сервант и делая глоток.
Мама возвращается с кассетами и магнитофонами и тоже укладывает их в чемоданчики, после чего закрывает одну за другой их крышки и хватается за старые и ржавые пряжки.
– У друга в Брекенридже.
– На которого он промотал деньги, отложенные мне на колледж?
Застёжки защёлкиваются.
– Да, – вздыхает мама.
– Я не думаю, что мы когда-нибудь снова увидим эти деньги.
– Я тоже.
Мама явно избегает зрительного контакта. И это ей удаётся, пока она укладывает чемоданы друг на друга таким образом, чтобы можно было держать их в горизонтальном положении и не перетряхивать содержимое.
– А ты не злишься? – Я накрываю кружку крышкой и убираю её в сумку из искусственной замши. – Просто принимаешь как данность?
Она на мгновение сжимает губы.
– Всё не так просто. Порой в жизни происходят события, которые тебя чертовски расстраивают. Но что мне делать, Гвен? Разойтись с твоим отцом только потому, что он одолжил твои деньги? – Она издаёт смешок, как будто нелепа одна мысль об этом.
Я в ошеломлении смотрю на неё.
– Не только из-за денег, но и потому, что он эгоцентричный мудак!
– Гвен!
– Он никогда не помогает тебе в закусочной. Мама, никогда! Если бы мы не занимались домашним хозяйством, Бинг Кросби уже подружился бы с крысами, такую грязь папа разводит. Он ссорится с тобой, приказывает тебе гладить его вещи, кричит на тебя, если ты не успела разобрать посудомоечную машину, при мне говорит, что у тебя обвисшие сиськи и толстая задница, постоянно пропадает у каких-нибудь коллег и спускает больше бабла, чем зарабатывает. Мне продолжать?
– В отношениях бывают не только радужные дни, – возражает мама, пытаясь протиснуться в дверь прилавка с двумя чемоданами в руках. – Нужно уметь уступать.
– Чушь собачья! – Я хватаю оставшийся чемодан и следую за ней. – Я имею в виду, да, конечно, все ругаются, у всех время от времени случаются ссоры, но ты находишься в токсичной зависимости от папы и…
– Хватит, Гвен! – Мамин тон, обычно такой мягкий, сейчас твёрд и не терпит возражений. – Не желаю больше слышать ни слова. И ты будешь участвовать в аукционе на празднике паломников!
У меня отвисает челюсть.
– Ты же говорила, что я не должна!
– Неважно. В наказание за нынешнее поведение ты сделаешь что-то хорошее и поможешь.
– Было же достаточно желающих помогать!
Из-за тяжёлой поклажи мама неловко берётся за дверную ручку, поворачивает её и толкает дверь плечом. Я выхожу следом за ней в сумерки.
– Камила соскочила. У неё собеседование в колледже.
– Но я вела себя нормально! – протестую я, когда мы переходим улицу. Перед моим лицом возникают облачка пара и тут же тают в воздухе. – Я сказала правду!
– Не обсуждается. Ты участвуешь и точка.
Я намереваюсь продолжить протесты, но в этот момент мы заходим на лужайку и по совместительству – в мнимое мирное пространство, где мне следует заткнуться. И пока мы проталкиваемся мимо собравшихся, чтобы добраться до Уильяма, я едва не скриплю зубами от ярости.
– Кейт! – Он в восторге протягивает руки. – А как прекрасна Гвен! Кладите чемоданы рядом с другим приданым, и уже можем приступать.
Приданое. Такое ощущение, что, не ровён час, меня продадут какому-нибудь парню. Что, по иронии судьбы, и произойдёт.
– Гвен подменит Камилу, Уилл.
Его глаза расширяются. Он смотрит на меня так, словно я – посланное с небес рождественское чудо.
– О, как замечательно! Просто идеально. Я уж боялся, что мне придётся самому участвовать в аукционе. Но для этого потребовалась бы, мягко говоря, слишком большая сумма, не так ли? Не хочу показаться нескромным, но моя безграничная внимательность и мудрость, приобретённая в течение длительного периода поездок на повозке по горам, кое-что стоили бы.
– Конечно, Уилл.
Я с кислым видом кладу чемоданчик на два других и исчезаю в толпе в поисках Пейсли. Она шатается возле букета воздушных шаров в форме сердец и грызёт слойку с яблоком. Заметив меня, подруга улыбается. Кусочек начинки соскальзывает с её губ и виснет на шарфе. Я его сбрасываю.
– В том, что касается еды, Нокс плохо влияет на тебя.
– Ты тоже, – парирует она. – Ты ешь, как хрюшка.
– Уела. Кстати, о Ноксе… – я оглядываю толпу, – где он?
– Прячется.
Я свожу брови на переносице.
– Почему?
– Он не хочет, чтобы мы виделись до того, как всё начнётся. Чтобы было романтичнее, если он вдруг появится и купит меня с молотка.
– Ваши представления о романтике превращаются в dark romance.
Пейсли смеётся, но внезапно её смех обрывается.
– А вдруг кто-то другой перебьёт его ставку?
Я одариваю её скептическим взглядом.
– За то, чтобы прокатиться с тобой по горам в повозке, Нокс отдал бы тысячу долларов. Наверное, если бы это потребовалось, он продал бы свой дом с аукциона. – Её лицо разглаживается, и я добавляю: – Кстати, я всё-таки тоже участвую.
Пейсли удивлённо поднимает брови.
– Но ты же больше не хотела после того раза, когда твоим попутчиком стал Вон?
Я щиплю себя за переносицу. Наш уличный музыкант всё никак не выйдет у меня из головы.
– Не напоминай мне об этом. Он целых два часа разговаривал со мной цитатами из Эдгара Аллана По.
– Эдгар Аллан По написал прекрасные произведения.
