Текст книги "Мы разобьёмся как лёд"

Автор книги: Айла Даде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

Кричу, кричу, кричу, но меня никто не слышит

Гвендолин

Я на седьмом небе.

Это моя единственная мысль, пока я сижу на банкетке в женской раздевалке и зашнуровываю коньки.

– Ты меня вообще слушаешь?

Я смотрю вверх.

– Прости, что?

Пейсли поправляет съехавшую заколку и опускает руки.

– Нокс сказал, что Уильям ожидает всех нас на следующем городском собрании. Так что тебе не удастся снова забить на него.

– Он всегда ждёт нас всех, Пейс.

– Но ты так редко приходишь.

– Потому что не хочу.

– В какой-то момент он выдаст тебе в наказание план благоустройства города и ты должна будешь что-то из него сделать. На прошлой неделе я встретила Камилу, и, ты знаешь, что он её заставил делать?

– Что?

– Украсить ветви деревьев ёлочными шарами. Каждое дерево в центре. Ты знаешь, сколько их там?

– Зато красиво.

– Да, но у тебя нет времени. Когда тебе выполнять рождественскую миссию, учитывая профессиональный спорт, Оскара и работу в закусочной?

Один только звук его имени вызывает у меня глупую ухмылку на лице.

– Ты влюблена по уши, – смеётся Пейсли.

– Нет.

– С позавчерашней рождественской вечеринки вы ведёте себя как запылённые эльфы.

– Что такое запылённые эльфы?

Она собирается ответить, но в этот момент загорается дисплей моего телефона. Сообщение от Оскара.

Пейсли указывает на мобильник.

– Это и есть запылённые эльфы. Чуваки, которые берут подружку с собой на тренировку и пишут ей сообщения, когда она находится всего в нескольких шагах от раздевалки.

– Сегодня он меня не брал с собой, – возражаю я, застёгивая второй конёк, и беру телефон. – С ним хотела позавтракать мама.

Я открываю мессенджер.

Оскар: Доброе утро, детёныш гориллы.

Оскар: Я тоже скоро буду.

Оскар: С нетерпением жду тебя <3

Оскар: Боже мой, малышка*!!!

Оскар: Wtf.

Я смеюсь. А когда встречаю его на катке, развожу руками.

– Детёныш гориллы?

Оскар подносит ладонь к лицу и ухмыляется. Это самый милый жест, который он когда-либо делал.

– Прости. Клянусь, ты не горилла. – Он убирает руку с лица, и уголки его губ подёргиваются. – Они намного милее тебя.

– Ещё одно слово, и у тебя больше не будет партнёрши.

Рассмеявшись, он притягивает меня к себе и целует.

Я до сих пор не могу поверить, что Оскар Аддингтон – мой официальный парень. Он даже выложил нашу фотографию на льду, из-за чего его аккаунт едва не взорвался. Пришли миллионы комментариев от людей, которые желали знать, кто я такая. Конечно, среди них попадались и грубые, которые подорвали мою самооценку, но Оскар приложил немало усилий, чтобы их удалить.

Сегодняшняя тренировка проходит безупречно. Я редко бываю в такой хорошей форме. По-видимому, в какой-то момент моё тело решило довериться Оскару, и с тех пор во мне больше нет никаких блоков. Я падаю, и он ловит меня. Каждый раз.

– Хорошо! – доносится до нас крик отца.

Я начала игнорировать его, воображая, что все слова исходят от незнакомца. Это помогает, ведь в некотором смысле он и есть незнакомец.

– А теперь попробуйте третью поддержку!

Когда мы выполняем пируэты и резко останавливаемся, моё дыхание учащается. Я гляжу на Оскара, и он поднимает брови.

– Готова, Хейли?

– Думаю, да, Мистерио.

Мы приступаем. Он держит меня за руку и разворачивает к себе. Перед его грудью я останавливаюсь.

Опустив веки, он смотрит на меня сверху вниз и обещает:

– Я удержу тебя. Я никогда не дам тебе упасть. Хорошо?

– Хорошо.

А потом он хватает меня за бёдра и подбрасывает в воздух. Я поворачиваюсь два раза. Оскар снова ловит меня. С размаху поднимает моё тело над головой и скользит по льду. Одной рукой я держу свой конёк, а другую протягиваю вперёд в изящном жесте.

Никогда не испытывала ничего подобного. Я вижу лёд сверху, потому что парю над ним. В счастье, в любви, в доверии. Волшебное потрескивание живёт внутри меня, зажигая приглушённые огни в темноте.

Рука Оскара снова лежит там, где я всегда её чувствую – между пупком и пятым ребром. Теперь здесь навсегда его отпечаток. Навеки его место. Каждый человек оставляет свой след. Оскар уже оставил огромные отметины в моей жизни. Они словно следы слоновьих ног. На это стоит взглянуть.

Из моего рта вырываются облачка пара. Одна за другой проходят секунды. Я купаюсь в странном тумане из дофамина, посланника счастья, и чувствую свободу.

Оскар медленно и осторожно опускает меня обратно. Лезвия коньков аккуратно встают на лёд. Он сияет, и это прекрасно. Блеск в его глазах, ямочки на щеках и чуть сморщенный серповидный шрам – всё свидетельствует о том, что Оскар, наконец, обрёл счастье.

Он обхватывает меня за талию и дважды поворачивает вокруг оси. Я хихикаю, а Оскар целует меня в щёки, нос и лоб.

– Так вот каково это, когда ты доверяешь мне, чизи.

– Странно, да?

Он смеётся.

– Ты странная.

– Сказал человек, который называет свою девушку младенцем гориллы.

Электронные часы на стене начинают пищать.

– Хорошо! – кричит отец, свистнув в свисток. – На сегодня достаточно.

Мы скользим по льду к бортику. Я как раз собираюсь пройти через центральный проход к раздевалке, когда чувствую чью-то руку на своём плече. Повернувшись, встречаюсь лицом к лицу с отцом и тут же отшатываюсь в ужасе.

Он поднимает ладони в извиняющемся жесте.

– Слушай, Гвен, я просто хотел с тобой поговорить. Это возможно?

Рядом со мной хмурится Оскар. Он намеревается вставить слово, но я едва заметно качаю головой.

– Всё в порядке.

– Уверена? – спрашивает он, заглянув мне в глаза.

– Да. Иди, я догоню.

Весь в сомнениях, он смотрит на меня, на моего отца и обратно.

– Ладно, – с неохотой соглашается он, явно беспокоясь, а после уходит и оставляет нас одних.

Отец кивает на свободные места на трибуне. Я следую за ним. Мы садимся.

– Слушай, Гвен… – Он делает глубокий вдох. – Я ужасно сожалею о произошедшем. Это был несчастный случай. Я не хотел… – Отец качает головой. – Для меня ты самая красивая звезда на небе. Мне просто трудно справляться со своим гневом.

Я сглатываю, встречаясь взглядом с Пейсли, которая по поручению Полины катается несколько дополнительных кругов на льду.

– Ты хочешь, чтобы я тебя простила, – медленно произношу я, – но как я могу, если ты снова и снова наносишь удары?

Его глаза расширяются.

– Я никогда не бил тебя.

– Психологически.

– Гвен… – Отец проводит ладонью по сальному лицу и берёт меня за руки. Мой желудок сжимается, и я быстро отдёргиваю их. – Я поступил неправильно, и знаю об этом. Позволь мне исправиться. Я хочу начать всё сначала. Начать терапию. С этого момента – всё для тебя.

– Ага.

Он прикусывает нижнюю губу.

– Пойдём поедим пиццу. Сегодня вечером. У старого дона Джованни, как раньше.

Смотрю на отца, и всё внутри кричит, что надо его послать. Плюнуть ему в лицо. За маму. За себя. За дерьмовую часть моей жизни, к которой он относится. И только лишь глупое сердце протестует. Оно подпрыгивает и надеется, как делало годами, и скандирует своим тонким писклявым голоском всего одно слово, которое повторяет снова и снова: «Наконец».

Хочется игнорировать этого ребёнка в себе. Хочется крикнуть, что, чёрт возьми, ему пора бы повзрослеть. Только вот в хрупких существах бьётся воинственное сердце. И именно оно не обращает внимания на все мои возражения. Беспощадно.

– Ладно, – говорю я. – Схожу в душ, и встретимся на месте.

Отец обнимает меня, и на несколько мгновений я окутана колючей проволокой.

А спустя некоторое время я сижу у дона Джованни и жду. Передо мной стоят две пиццы, одна из которых обгрызена. Эта – моя. Она уже остыла, и у меня пропал аппетит.

Отец не придёт. С момента нашего разговора прошло полтора часа. Я собиралась позвонить ему, но мой телефон сел.

Дон Джованни подходит к моему столу.

– Всё в порядке, Гвен?

– Да. – Я поднимаю лицо с подставленного кулака. – Всё хорошо. Думаю, больше никто не придёт.

Старик сочувственно смотрит на две пиццы.

– Может, я её упакую?

– Нет. – Я беру салфетку в руки, рассеянно отрываю несколько кусков и снова кладу их на стол. – Всё нормально. Я, пожалуй, уже пойду.

– Можешь остаться, – предлагает он. – Я принесу тебе колы. За счёт заведения.

– Нет, спасибо. – Я смотрю на него со слабой улыбкой. Рядом с дверью стоит надутый Санта-Клаус и с жутким выражением лица смотрит на нас. – Я устала.

Он кивает.

И в этот миг дверь распахивается. Отец широко улыбается мне и снимает шапку. Снежинки с неё падают на пол.

– Прости, ангелочек, замотался. Теперь я здесь. – Отодвинув стул, он садится. – О, пицца с шампиньонами. – Он играет бровями. – Ты не забыла.

– Нет, не забыла. – Моя улыбка явно не такая широкая, как у него.

Моё сердце бешено колотится, в то время как отец как ни в чём ни бывало принимается за пиццу. Мне же остаётся только сидеть и наблюдать за ним.

В какой-то момент он поднимает глаза.

– Что?

– Ты планируешь пройти курс терапии? Я думаю, это хорошо, папа. Это…

– Ах, Гвен, не знаю. – Он морщит лоб, поглощая остатки пиццы. – Я действительно говорил так раньше, но это как-то глупо. Я ведь не болен, понимаешь? На самом деле мои вспышки даже объяснимы. – Отец быстро косится на меня. – Уверен, ты не понимаешь. Я… мы находимся на разных уровнях. На меня оказывается очень большое давление. Я популярный тренер. В прошлом успех многих хороших фигуристов и фигуристок находился в моих руках. Для меня это очень важно, Гвен. Ты должна понимать, что мои нервы постоянно на пределе.

– Ты же сейчас не серьёзно?

– А как же тогда, дорогая?

В моей груди образуется огненный шар. Он растёт и растёт, пока вспыхнувшая огненная ярость не поглощает всё вокруг.

– Ты просил встретиться, чтобы объясниться со мной. Чтобы мы могли найти способ справиться с твоим гневом, папа. Вместо этого всё происходит точно так же, как и всегда. – Мои пальцы на бёдрах бесконтрольно подёргиваются. – Ты стараешься убедить меня в своей уникальности и важности и в том, что я должна автоматически реагировать на твои желания, потому что ты – это ты. Ниран-король. – Я делаю небольшой перерыв, чтобы не потерять контроль. Когда я снова начинаю говорить, голос дрожит. – Ты когда-нибудь задумывался, каково мне, когда ты каждый день требуешь восхищаться тобой? Какой напуганной иногда выглядит мама, когда чувствует, что не даёт тебе достаточно подтверждения?

Улыбка моего отца превращается в мрачную линию.

– Это нелепо, Гвендолин.

– Естественно. – Я издаю безрадостный смешок и отодвигаю откушенную пиццу в сторону. – Конечно, нелепо. И почему, папа? – Я поднимаюсь и наклоняюсь вперёд. – Потому что нарциссам не хватает сочувствия.

Я поворачиваюсь и медленно ухожу. Меня сотрясает дрожь. По лицу текут слёзы. Он снова причинил боль. Мне горько, ведь я люблю этого человека, несмотря на то, что он продолжает причинять мне боль и разочаровывать. И горько, что я не могу ничего поделать с этой любовью. Пройдёт ли она когда-нибудь?

Дома я прячусь в своём уютном уголке, не желая никого ни слышать, ни видеть.

Но когда ставлю телефон на зарядку и читаю сообщения Оскара, у меня замирает сердце.

«Нет, этого не может быть. Это… невозможно».

Оскар: Мне очень жаль, Гвен

Оскар: Я сейчас в гольф-клубе с Тимоти

Оскар: На самом деле я не хочу посылать фото, знаю ведь, как тебе будет больно, но я должен, поскольку предам тебя, если не сделаю этого

Оскар: А ещё я знаю, что вы собирались встретиться, и не хочу, чтобы этот человек лицемерил по отношению к тебе

Оскар: Я сейчас приму душ, а потом заеду к тебе.

Он прислал фотографию. У меня плохой сигнал, поэтому она грузится целую вечность, пока наконец не становится чёткой. И тогда мой мир летит к чертям.

Ребёнок во мне кричит. Громким, срывающимся голосом, полным ненависти.

На фотографии изображён мой отец в гольф-клубе. Он стоит на зелёной лужайке в стеклянном зимнем саду и целует в губы блондинку, которая определённо не моя мама.

Зато с точностью можно сказать, что это Зои Кавилл. Ей всего восемнадцать. Я чувствую, как к горлу подступает желчь. Всё горит. Горло. Сердце. Глаза. Лёгкие.

Я очень медленно поднимаюсь на ноги и выбегаю из дома. Несусь по украшенным улицам Аспена.

Мимо Вона, который играет на гитаре и поёт рождественские гимны в шапке с помпоном. Он думает, что в жизни можно делать нечто подобное: носить шапки с помпонами и быть счастливым. Какая ложь!

Мимо кондитерской Патрисии, которая обсыпает окна декоративным снегом.

Мимо Уильяма, который, сидя на лошади, зажигает один из газовых фонарей и растерянно кричит мне вдогонку, что я напугала Салли.

Я так долго бегу, что уже не в силах дышать. В какой-то момент я стою, стараясь восстановить дыхание, перед своей мамой в закусочной. В стёклах витрины отражается моя покрывшаяся пятнами кожа.

Стоит увидеть меня, и мама широко распахивает глаза и откладывает полотенце в сторону.

– Гвен, что случилось?

Гости с любопытством глазеют на меня. Дрожащим пальцем я указываю на одну из украшенных гирляндой дверей.

– Пойдём-ка на кухню.

Мама хмурится. Оглядывается по сторонам, бормочет: «Скоро вернусь», и идёт за мной.

Я нетерпеливо огибаю кухонный островок. И, не в силах ждать больше ни секунды, дрожащими пальцами сую ей под нос телефон.

Сведя брови на переносице, мама забирает его и надевает очки, которые болтаются у неё на шее.

А потом она тонет в море эмоций. В его бушующих, бурлящих и смертоносных волнах.

Она прижимает ладонь ко рту, и мой телефон летит на пол. На дисплее ветвится трещина. Мне всё равно. Сейчас имеет значение только мама. Только её чувства.

Всем телом сотрясаясь от рыданий, она опускается на колени и роняет голову на грудь. Я наклоняюсь к ней и обнимаю так крепко, как только могу. Прижимая её к себе, я стараюсь передать ей часть красок, которые мне удалось собрать за последние несколько недель. Только вот она их не принимает. Чёрный цвет невозможно раскрасить.

– Мама, я здесь. Я с тобой, – тихо произношу я. – Мы справимся. Ты справишься. Хорошо? Я всегда с тобой, и всегда буду с тобой. Ты не одна.

Мама кивает. Раз за разом она кивает, а на белую плитку капают крупные слёзы.

Не знаю, как долго мы сидим на кухне, но в какой-то момент я понимаю, что кому-то нужно вернуться в закусочную. Поэтому я укладываю маму в постель и завариваю ей чай. Она не перестаёт плакать. Я даю ей успокоительное, прошу, чтобы она отдохнула и только тогда направляюсь в закусочную.

Внутри как будто что-то назревает. Меня наполняет яркий солнечный свет. Я чувствую покалывающее тепло. Ноги становятся беспокойными от резко прилившей энергии. Разум постепенно ускользает. Панические мысли проносятся в голове, но они заходят не слишком далеко, их вытесняет неподобающая, безудержная и всепоглощающая эйфория.

Я скачу по закусочной, разнося посетителям заказы. Вслух пою рождественские песни, которые перемежаются истерическим смехом. Я сама не своя. Моё настроение где-то немыслимо высоко. Где-то выше облаков. Внутри меня кто-то шепчет, что это небо прекрасно, но на самом деле там ничего нет. Я вижу только темноту. Жестокая сила берёт верх, запирает меня и решает, что должно происходить дальше. И у меня нет ни единого шанса избежать этого.

Оскар пишет, что едет ко мне, и я закрываю закусочную раньше обычного.

Подойдя к стойке, возле которой я стою, он обеспокоенно смотрит на меня, и мне интересно, почему. Ведь жизнь прекрасна. Всё прекрасно.

– Привет! – Буквально сияя, я бросаюсь ему на шею и покрываю лицо поцелуями. – Боже, я так скучала по тебе! Чем займёмся? С тобой всё в порядке? Как гольф? Пробежимся?

Он моргает.

– Гвен, что…

– Или нет, у меня есть идея получше. – Мои глаза расширяются от восторга. – Давай поедем в «Айскейт»!

– Он уже закрыт, – хмурится Оскар.

– Тогда на озеро Силвер. Давай! – трясу его за руку. – Нужно готовиться к региональным чемпионатам. Они уже завтра, Оскар, завтра! Это будет наш пропуск на Skate America. Пойдём, мои коньки в машине. – Я отхожу от него, но снова останавливаюсь. – Твои при тебе?

Он озадаченно кивает.

– В багажнике. Но, Гвен, не лучше ли поговорить? То, что случилось с твоим отцом…

– Ой, это вообще не имеет значения! – отмахиваюсь я. – Кому какое дело? Хорошо, что его нет. Что ты сделал со своими волосами? В гольф-клубе есть парикмахерская? Они так торчат. Или всё дело в душе?

Сбитый с толку, Оскар буквально буравит меня взглядом. Мне не нравится выражение его лица. Он на негативе. Но здесь негатив не принимается, здесь всё светло и радостно и неизменно по-пооооооозитивно.

– Перестань дуться. – Я тычу пальцем ему в щёку и хихикаю. – Сейчас мы начнём тренировку, и всё будет хорошо. О боже, ты так красив! Ты знал, что ты самый красивый парень в мире? Я считаю, что нам следует ввести специальную награду для парных фигуристов. Самая сексуальная пара из ныне живущих. Мы бы её выиграли. О, подожди, кое-что вспомнила! – Я достаю из кармана телефон и открываю приложение для покупок. – Закажу себе зелёную сумку «Longchamp». Я всегда хотела иметь такую. Почему мне это снова приходит в голову только сейчас? Так. Готово. – Одариваю Оскара сияющим взглядом. – Ну что, едем?

Он кивает, но не выглядит весёлым. Я понятия не имею, почему Оскар не веселится. Почему он не прыгает, как я.

Я снимаю гирлянду с музыкального автомата и набрасываю её на плечо, как шарф. Оскар не двигается, а я подхожу к нему сзади и запрыгиваю на спину.

– Опля! – Я смеюсь. – Неси меня к машине!

Он застывает и поворачивает голову набок, чтобы иметь возможность посмотреть на меня.

– Что с тобой такое?

– Ничего.

– Чушь собачья.

Раздражённая, я сползаю с его спины и цокаю.

– Ты хочешь испохабить мне настроение или повеселиться?

Оскар долго не сводит с меня глаз. При этом он ни разу не моргает. Мне это кажется странным, потому что я моргаю четырежды. Почти подряд, чтобы он понял. Он должен уяснить, что люди моргают, и в этом есть нечто забавное. Всё забавно.

Эйфорииииично!

Я снова запрыгиваю ему на спину, и он, не говоря ни слова, несёт меня. До машины.

Я смеюсь всю дорогу до озера.

Никто не слышит моих криков. Даже я сама.

В её улыбке кроется тьма

Оскар

Мои мышцы горят. Даже не просто горят, а плавятся. Никогда ещё мои конечности не дрожали так, как сейчас.

Мы с Гвен стоим в ослепительно серебристом свете полной луны и выполняем синхронный пируэт. Обхватываю конёк в миллионный раз за вечер. От усталости и жажды у меня горит горло.

Мы разворачиваемся, и Гвен скользит ко мне. В лунном свете её золотисто-карие глаза светятся. Она очень сосредоточена. И бодра. Я не понимаю, как такое возможно. Каждая клеточка во мне требует сна и отдыха, но ей хоть бы хны.

– Гвен, я больше не могу, – говорю, когда она подъезжает ко мне для выполнения поддержки.

– Ерунда! – отмахивается так, словно ей это ничего не стоит. Как будто она решает, как я себя чувствую. Так продолжается весь вечер. Гвен постоянно отмахивается, не желая принимать возражений. – Давай, подними меня.

Она хватает мои руки и кладёт себе на бёдра. Я делаю глубокий вдох и поднимаю её, но через несколько сантиметров мои руки опускаются.

Смирившись, я ставлю её обратно на лёд, обхватываю лицо руками и заглядываю в глаза.

– Я больше не могу, – произношу по словам. – Ты слышишь? Я выжат как лимон. Мы тренируемся уже четыре часа.

– Оскар, – вздыхает она так, будто я четырёхлетний ребёнок, которому в сотый раз нужно объяснять, почему нельзя бросать сырые яйца на пол, – завтра региональные чемпионаты. Нам нужно аккуратнее выполнять двойной аксель. И в последней дорожке шагов наши ноги трижды заплетались. Завтра решится, сможем ли мы поехать на Skate America. Это важно.

Некоторое время я смотрю на её полностью расслабленное лицо, грудную клетку, которая медленно поднимается и опускается, хотя мы уже несколько часов ведём изнурительную тренировку. Наблюдаю за её непринуждённым поведением и задаюсь вопросом, что происходит.

– Ты совсем не устала?

Гвен моргает.

– Почему я должна быть уставшей?

– Сейчас два часа ночи.

– И?

– Как ты это делаешь?

Гвен пожимает плечами и поочерёдно покачивает бёдрами из стороны в сторону, тем самым проявляя нетерпение.

– Моё честолюбие даёт мне настоящий прилив адреналина. Вполне нормальный. По идее, у тебя должно быть то же самое, разве нет? Скажи, ты видишь вон ту ель? Ты тоже считаешь, что она немного похожа на… хлеб?

– Что за… – нахмурившись, я нахожу взглядом ель. Она выглядит, как и все остальные. – Нет, Гвен. Но я считаю, нам следует поспать. С тобой что-то не так. – Я беру её за руки. Позади с глухим звуком небольшой сугроб падает с ветки на лёд. – Это из-за твоего отца?

– Со мной всё хорошо. По-настоящему хорошо. Я счастлива. Но да, мой отец тоже проблема. В какой-то мере. Он будет завтра на соревнованиях, и я хочу показать, на что способна. Хочу доказать, что я лучшая. Не ему, а себе. И поэтому мы должны тренироваться. Давай, Оскар. Не оставляй меня в подвешенном состоянии. – Она наклоняется вперёд. Складки на лбу разглаживаются, а губы складываются в эту чёртову улыбку с ямочками, перед которой я не в силах устоять. – Ты сказал, что не уронишь меня.

– И не уроню.

– Тогда давай пройдём через это вместе. Давай продолжать. Мне скучно. Мои ноги засыпают. Давай-давай-давай. – Каждое «давай» сопровождается чередованием ударов её коньков и хихиканьем. – Это звучит забавно. Давай-давай-давай-давай-давай-давай-давай-давай-давай-дава…

Я хватаю её за бёдра, чтобы она наконец остановилась.

– Гвен, что с тобой сегодня на хрен такое?!

– Я не знаю, о чём ты. – Она убирает мои руки и тащит меня через замёрзшее озеро. Под нами в серебристом свете сверкает гладкая поверхность льда. – Двойной аксель, Мистерио. Когда я тебе кивну, мы прыгаем.

Я сжимаю челюсти и ничего не отвечаю. Бежим назад-наружу с правой ноги, и тишина морозной ночи сопровождает наши поскрипывающие по льду коньки. Устремляю взгляд к вершине горы Баттермилк, которая одиноко возвышается на фоне ясного неба, вершиной целуя звёзды.

Гвен легонько кивает. Мы одновременно выставляем левую ногу вперёд, смещая давление лезвий на внешнюю переднюю кромку. В этом движении я подпрыгиваю, сильно замахиваюсь обеими руками и размашисто протягиваю правую ногу в сгибе, мимо левой. Магия лунного света окутывает меня, когда тело вращается вокруг собственной оси. Раз. Два. Два с половиной. Приземляюсь чисто на правую ногу, назад-наружу. Гвен тоже. Наши движения синхронны.

Меня наполняет облегчение.

– Хорошо получилось, – замечаю я, затаив дыхание. – Давай на этом закругляться и поехали домой. Мы прекрасно подготовлены к завтрашнему дню.

Гвен качает головой.

– Ещё немного. Никогда не будет достаточно, Оскар. Нельзя довольствоваться средним уровнем.

Она совершает быстрый пируэт на фоне могучей заснеженной горы Баттермилк, и я одариваю её скептическим взглядом.

– Средним уровнем? – Я моргаю. – Гвен, наш уровень гораздо выше среднего. Чего ещё ты хочешь достичь сегодня? Тройного акселя?

Вообще-то я пошутил. Чёрт возьми, просто пошутил. Только вот Гвен не смеётся. Не закатывает глаза и не цокает, как она обычно делает, когда я отпускаю шуточки. Нет, Гвен пожимает плечами и заявляет:

– Возможно.

Возможно. Как будто это реально. Как будто мы способны выучить грёбаный тройной аксель в эту ледяную, странную ночь.

У Гвен явная мания величия.

– Я еду домой, – сообщаю я.

Она останавливает выполнение либелы, прижимает правую ногу к левой и скрещивает руки на груди.

– Ты хочешь подвести меня?

– Мне нужно поспать, Гвен. Если я хотя бы немного не отдохну, завтра ничего не получится.

– Да хорош уже! – Она щёлкает пальцами и смеётся. – Давай, Оскар, давай!

– Нет.

Теперь она цокает и вскидывает руки вверх.

– Ну и иди! Но не думай, что таким образом добьёшься успеха. Победители должны выкладываться на полную. Всегда. И я – победительница. Слышишь?

Гвен подходит ко мне, хватает за круглый вырез шерстяного свитера и трясёт. Её зрачки расширены.

– Я победительница!

– Да, Гвен, ты победительница. – Нежно беру её за запястья и отцепляю от себя. Сердце колотится в груди быстрыми беспокойными ударами. Чувствую, что-то здесь не так. Если не сказать хуже. – И ты покажешь всем, слышишь? Но не сейчас. Не здесь. Завтра. Наше время наступит завтра.

– Нет. – Она качает головой. – Нет, нет и нет! – Она резко вырывает руки. – Ты можешь идти, а я останусь. Увидимся завтра. Я тоже на тебя не сержусь.

Я судорожно растираю лицо, чувствуя себя совершенно измотанным. Гвен. Заботами. Жизнью.

– Ты знаешь, что я не оставлю тебя здесь одну в такое время.

– Я способна позаботиться о себе.

Я долго смотрю на Гвен, свою прекрасную, уверенную в себе, несчастную, безумную подружку, и мне интересно, что там, чёрт возьми, происходит у неё внутри прямо сейчас. Но чем дольше я делаю это, тем больше у меня вопросов. Чем дольше я пытаюсь проникнуть в глубины её загадочных глаз, тем плотнее они смыкаются.

Наконец я вздыхаю.

– Я приведу машину и буду дремать в ней. Если что, разбудишь.

Гвен просто выпячивает подбородок, как будто желает доказать, насколько она сильна, потому что я сдаюсь, а она нет.

«О, этот взгляд! – думаю я. – Эта решимость».

Гвен выглядит так, словно с сияющей улыбкой проходит сквозь ад.