Текст книги "Мы разобьёмся как лёд"
Автор книги: Айла Даде
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)
Мы с Пейсли расплачиваемся, забираем у неё еду и садимся за столик подальше от того, который заняли мой отец с тренерами Леви, Эрина и Харпер.
Пейсли бросает на них проницательный взгляд.
– Твой папа снова ведёт себя как босс, у ног которого лежит весь мир.
– Само собой. Как думаешь, что мне пришлось выслушать по дороге сюда?
Подруга кусает свой ролл.
– Что же?
– «Гвен, ты хороша ровно настолько, насколько я тебя сделал. Гвен, без меня ты была бы никем. Гвен, я лучший. Зови меня Суперменом». – Я набиваю рот фалафелем и закатываю глаза. – Ну и все эти бла-бла-бла.
– Он же не серьёзно? – Нахмурив брови, она не отрывает глаз от тренерского стола. Оглушительный смех моего отца разносится по всему фойе, и некоторое время моя лучшая подруга молча наблюдает за ним, а потом фыркает: – Я не понимаю, что с ним не так. И самое главное, я не понимаю, как он может так по-идиотски вести себя с тобой и твоей мамой.
– А мама этого не замечает, – с горечью отзываюсь я.
Я обращаю внимание на лестницу, где как раз в этот момент появляется Харпер. Под её глазами огромные синяки. Она встречает мой взгляд и медленно моргает, после чего поворачивается к Ханне, чтобы сделать заказ.
Вздохнув, я отворачиваюсь и делаю большой глоток кофе.
– Неважно. Просто так всё и есть. Сегодня он изобразил любящего папочку. Посмотрим, станет ли он снова похож на бомжа, когда я покончу со всем этим.
Пейсли резко прекращает жевать, и теперь у неё изо рта выглядывает салатный лист.
– Когда ты покончишь с чем?
Прикусив нижнюю губу, я на несколько мгновений опускаю глаза в чашку. Собравшись, наконец, с силами, поднимаю извиняющийся взгляд на лучшую подругу.
– Я не собираюсь оставаться в «Айскейте», Пейс. Моё присутствие – глупый результат вчерашних событий, но это временно. Как и вещи «Прада», которые лежат в моём шкафу и полагают, что они могут остаться. Прошу прощения, но у этого билета был, к сожалению, ограниченный срок действия. Мне нужно всё исправить. Так сказать, отменить поступление.
– Отменить? – недоверчиво повторяет Пейсли, хотя она абсолютно точно меня поняла.
– Ага. – Я слизываю с пальца соус из авокадо. – Нажать на кнопку перезагрузки. Перемотать на начало. Или скорее, – я горько смеюсь, – на момент под названием «Жизнь Гвен в полном дерьме и подлежит спасению».
– Подожди, секундочку. – Когда Пейсли кладёт надкушенный ролл на тарелку, кусочек паприки падает на юбку, но она не обращает на него внимания и наклоняется вперёд. – Почему ты хочешь бросить всё, прежде чем попробуешь? Это глупо, Гвен! Ты даже не знаешь, а вдруг парное катание будет даваться тебе легче?
– Я не хочу знать, – твёрдо отвечаю я. И, увидев отчаяние на её лице, вздыхаю. – Послушай, Пейс, я как следует подумала о создавшейся ситуации. Не то чтобы я не рассматривала мысль о том, чтобы попробовать. Но стоит представить, что придётся творить такое, как Леви и Эрин, эти… – я пальцем рисую спираль в воздухе – многократно падавшие, уставшие от жизни персонажи… я так не смогу. Стоит всего раз чему-то пойти не так, и я сломаю шею или размозжу череп. На катке я, наверное, не смогла бы доверить свою жизнь даже тебе. А ведь я знаю, насколько ты талантливая фигуристка, и слепо доверяю тебе. – Я снова кусаю ролл и делаю большой глоток кофе. – Назови меня паникёршей, трусихой – плевать. Я не доверяю тем, кто притворяется, будто собирается меня подхватить.
Пейсли явно не удовлетворил такой ответ. Она порывается возразить, но, встретив мой умоляющий взгляд, лишь разочарованно вздыхает, а после хватает ролл и молча доедает его.
В какой-то момент я слышу, как отец идёт по фойе, насвистывая. Когда он приближается к нашему столику, я поднимаю глаза.
– Приступишь к разминке? – улыбается он, указывая на каток. – А потом мы пойдём куда-нибудь перекусить. Хорошо?
Мы с Пейс бежим бок о бок, для равновесия вытянув обе руки. Поочерёдно переставляя ноги, я слышу характерный звук, с которым лезвие разрезает лёд. Он действует на меня успокаивающе. Как будто две нежные руки гладят мою гусиную кожу и шепчут, что я в безопасности, что я дома.
Через некоторое время я вздыхаю.
– Я понятия не имею, как всё отменить.
– Спроси у своего плаката с Магнусом Бейном, – хихикает Пейсли. Она выполняет моухок, чтобы двигаться спиной вперёд. – Как и во всех других случаях, когда ты не уверена.
– Эй! – Мой возглас заглушён потоками воздуха, поскольку я приступаю к выполнению заклона. Скрещиваю руки на груди и откидываюсь назад, направив взгляд в потолок. А затем начинаю всё быстрее и быстрее вращаться вокруг своей оси. Когда заканчиваю элемент и делаю чистый переход к выпаду, с нарочитой серьёзностью сужаю глаза. – Над Магнусом Бейном не шутят, Пейс. Никогда. Он это слышит. Неважно, где он. На твоём месте я бы поостереглась, потому что он может вызывать демонов и тому подобное дерьмо.
Пейсли громко смеётся, и этот чистейший звук въедается мне в душу.
Но внезапно её смех замирает так резко, что наступившая тишина отзывается тревожным сигналом в мозгу. Я даже запутываюсь в ногах и падаю на колени. Проползаю вперёд как минимум метр, прежде чем слышу, как Пейс сдавленным голосом произносит:
– О мой бог!
Я даже не пытаюсь встать, поскольку уже сгораю от любопытства. Нет времени ни на что, кроме как поднять голову и проследить за взглядом Пейсли.
И потом я падаю.
И потом я замерзаю.
И потом я больше не знаю, как дышать.
Я больше вообще ничего не знаю: ни как меня зовут, ни почему я здесь, ни почему сижу на коленях и, как собака, смотрю на парня, который входит в зал. Мне известно только одно. Одно, но со стопроцентной уверенностью.
Судьба решила меня как следует поиметь.
Лунный серп
Гвендолин
– Оскар? – Голос Пейсли звучит откуда-то издалека. Чувствую себя закутанной в ватный тампон. Только вот вата не мягкая. Меня крепко обвивает колючая проволока. С каждым вдохом становится всё хуже. Она вонзается в мою кожу, оставляя небольшие колотые раны, которые кровоточат. – Я не знала, что он фигурист. А ты?
Я ошарашенно качаю головой, левой рукой вслепую нащупывая бортик. Когда удаётся найти, я опираюсь на него и встаю. Мои ноги как молоко. Я сознательно говорю «молоко», потому что пудинг имеет более плотную консистенцию, чем мои конечности в данный момент.
Снова смотрю на Оскара в надежде, что у меня галлюцинации. С каждым мгновением я всё сильнее желаю, чтобы он исчез. Однако он этого не делает.
Вряд ли он меня видел. Оскар сидит на красном пластиковом стуле и зашнуровывает коньки, как будто это самое обычное занятие в мире. Как будто он всю жизнь только этим и занимался. Как будто имел право появиться здесь и, словно миксер, хорошенько перемешать мою жизнь.
– Эй? С тобой всё в порядке? – слышу я голос пытающейся дозваться до меня Пейсли.
– Но рестлерам не место на катке, – бормочу я.
Пейсли хмурится.
– Оскар – рестлер?
– Да. Нет. Я имею в виду… бог.
– Он бог? – веселится подруга.
Резонный вопрос. Судя по тому, как на Оскаре сидит чёрная облегающая олимпийка от «Найк», подчёркивая каждую, даже самую незначительную, мышцу на его огромных бицепсах, он вполне может им быть. Мой взгляд невольно прикипает к его вишнёво-красным яблочным губам. Хотя, наверное, это странное сравнение. В смысле, ну что за словосочетание «яблочные губы»? Но я смотрю на него, вижу форму этих губ и думаю о сочных яблоках. О, небеса!
Я сглатываю.
– Что ему здесь нужно?
– Наверное, лечь на лёд и сладко поспать. – Увидев растерянное выражение моего лица, Пейсли пожимает плечами. – Если ты говоришь глупости, я тоже могу это делать.
Прежде чем я успеваю ответить, Леви и Эрин тормозят рядом с нами. Леви потирает руки в перчатках и делает выдох, после которого перед его лицом появляется облачко тумана.
– Все ли мы считаем, что сейчас происходит нечто странное?
– Это безумие, – киваю я.
Коньки издают скрежет, когда Эрин по дуге подкатывается ко мне. Он обнимает меня за плечи и притягивает к себе, продолжая смотреть в сторону Оскара.
– Уточни, моя дорогая. Безумие, что он здесь, или безумие, что он станет твоим партнёром? Если я правильно понимаю выражение твоего лица, то, похоже, и то, и другое. Лучше не пялься на него слишком долго, Гвен, иначе у тебя изо рта потекут слюни.
– Разве можно её за это винить? – Леви издаёт мечтательный стон. – Оскар – это как мистер Дарси. Даже находясь на расстоянии от него, все чувствуют эту ауру, слегка грубую и немного неприступную.
– И при этом невозможно горячую, – добавляет Эрин, одной рукой рассеянно поглаживая свою короткую рыжеватую щетину.
Пейсли прищуривается и переводит взгляд с него на Леви.
– Вы в курсе, что вы странные? Сами – пара мечты, но друг перед другом восхищаетесь другими парнями.
Откидывая со лба один из своих чёрных локонов, Леви ухмыляется.
– Правильно, Харрис. Мы вместе восхищаемся другими парнями. Это всё равно, что стоять перед тортом с кремом и делиться друг с другом желанием его облизать.
– Но Оскар не торт, – возражаю я, всё ещё не спуская с него глаз.
Тем временем он надел второй конёк и плотно зашнуровал его. С другого конца трибуны к нему пробирается мой отец. Моё сердце едва не выпрыгивает из груди. Я бы хотела, чтобы Оскар сидел там вечно, зашнуровывая коньки, лишь бы только ни за что не поднял глаза и не заметил меня.
– Гвен, – шепчет Эрин мне на ухо, – разве можно врать?
– Я не вру.
Он смеётся, вызывая у меня непреодолимое желание протащить его за рыжие кудри по льду.
Но в этот момент по залу разносится рёв Полины:
– Пейсли! – И моя лучшая подруга резко вздрагивает. – Какого чёрта ты там застыла? Это не «Море волнуется», двигайся!
Пейсли бросает на меня извиняющийся взгляд и убегает в противоположном направлении.
– Прости, Гвен, нам тоже пора. – Эрин похлопывает меня по плечу, не переставая довольно улыбаться. – Саймон может вернуться из туалета в любую минуту.
Я медленно киваю.
Леви обнимает меня за плечи и внимательно заглядывает в глаза.
– В такой момент мне бы очень хотелось держать тебя за руку. Ты это знаешь, Гвенни?
– Почему?
– Потому что ты выглядишь как побитая собака. Будь раскованнее, хорошо? Это просто парное катание. Ничего такого, чего бы ты уже не делала. Только вдвоём.
В ответ я мычу нечто невнятное и натянуто улыбаюсь. Парни убегают, и я внезапно остаюсь в одиночестве. Втыкая лезвия коньков в лёд, я представляю, что таким образом вышла на связь с другом. Тело сотрясает дрожь, и это не из-за пяти градусов мороза, при которых обычно мёрзнут зрители в зале.
Незаметно кошусь в сторону аварийного выхода. Я подумываю бежать по льду и благодаря набранной скорости исполнить такой прыжок через бортик, каким мог бы гордиться любой паркурщик, чтобы очень элегантно умчаться на коньках домой. Звучит заманчиво. Наверное, я бы так и поступила, но тут мой отец приблизился к Оскару. Я застыла, не в силах даже пошевелиться. Словно оловянный солдатик. Вполне возможно, я превратилась в лёд, потому что конечности онемели, стали холодными и твёрдыми.
Следующие несколько секунд проходят как в замедленной съёмке. Отец протягивает Оскару руку. Я замечаю счастье и радость в его улыбке, и это меня поражает, поскольку на меня отец смотрит в основном с насмешкой или раздражением. Оскар пожимает его руку, но при этом как будто касается моей собственной. Напряжённые нервы в моём теле покалывает, сильнее всего – в кончиках пальцев. Хочется растрясти их, но это невозможно, ведь теперь я – совсем забыла – ледяная скульптура.
Оскар тоже улыбается, и это хуже всего. Где-то внутри я чувствую болезненный укол, вспомнив момент на нагорье, когда лежала в снегу, и он так же улыбался мне. Даже ещё теплее. Немного по-другому, но тоже прекрасно.
Они с отцом перекидываются парой слов. Харпер проносится мимо, не сводя с меня глаз, но сейчас моё внимание приковано к трибуне. Сходя с ума от напряжения, я ожидаю неизбежного.
И вот этот момент наступает.
Продолжая что-то рассказывать Оскару, отец поднимает руку и оглядывает каток. Отыскав, он указательным пальцем показывает на меня.
Оскар прослеживает направление, всё ещё сохраняя горячую улыбку на лице, а после замечает меня. Его улыбка застывает. Сам он замирает. И моё сердце заходится в каком-то бешеном биении. Этакий жёсткий драм-н-бейс.
Вокруг меня как будто ничего более не существует. Всё исчезло, всё размылось, кроме Оскара. Его мальдивские глаза сияют под ярким светом потолочных светильников, резко контрастируя с чёртовыми тёмно-красными яблочными губами.
Может, он просто уйдёт? Может, засмеётся и скажет что-то вроде «ни за что, без меня, досвидос» и найдёт себе другой клуб? Или потребует другую партнёршу? Я твёрдо верю, что Оскар исчезнет в любой момент. Вот почему у меня едва не случается сердечный приступ, когда он внезапно выходит на лёд и направляется ко мне. Встречный ветер заставляет плясать пряди его волос, которые сверху растрёпаны и подстрижены не так коротко, как по бокам. Лицо Оскара не выражает ничего, когда он мастерски объезжает Пейсли, – почему он так хорошо катается на коньках? – и приближается ко мне. Я снова устремляю взгляд на аварийный выход, потому что внезапная мысль о побеге в стиле паркура кажется мне очень заманчивой.
Оскар тормозит передо мной. Между нами всего полметра. Я улавливаю аромат его одеколона. А ещё я чувствую запах своего страха. Интересная смесь. Одестрах.
Некоторое время мы просто смотрим друг на друга. Никто из нас не произносит ни слова. Вполне возможно, мы будем продолжать так вечно. Было бы неплохо. Молчание лучше лицемерного дружелюбия.
Но затем с его губ срывается хриплый смех.
– Чёрт, – произносит он, глядя в сторону и поглаживая себя по затылку. К сожалению, этот жест, по всей видимости, относится к кому угодно, только не ко мне. И, к моему величайшему сожалению, этот жест чертовски горяч. Когда Оскар снова смотрит на меня, его брови а-ля Кара Делевинь хмурятся. – Я не буду это делать.
– Чего ты не будешь делать? – Мой голос звучит так же, как я себя чувствую: уязвимо, тихо, хрупко. Я прикусываю нижнюю губу, мысленно проклиная себя за проявление слабости.
Оскар снова смеётся. Но сейчас смех уже не такой, как тот, что я слышала на Аспенском нагорье. Этот звучит презрительно.
– Кататься с тобой, Гвендолин.
Гвендолин. Почему он так меня назвал? Почему озвучил моё полное имя? Пусть бы сказал Гвен. Тут нет ничего особенного, меня многие так называют. И он бы стал лишь одним из многих. А теперь вот благодаря такой мелочи Оскар заставляет мои щёки пылать, а сердце – биться быстрее. Мне не нравится такое состояние. Моё сердце предпочитает тишину и темноту. Ему нравится чилить в моей меланхоличной груди.
– Прекрасно, – отвечаю я, и на сей раз мне даже удаётся изобразить равнодушную усмешку. – Тогда наши желания совпадают.
Оскар пару секунд смотрит на меня, рассеянно проводя кончиком языка по губам. Внутри у меня всё моментально сжимается. Я скрещиваю ноги и втыкаю лезвия коньков в лёд, чтобы прижимать бёдра друг к другу и в то же время не терять равновесия.
– Ты вообще не хочешь кататься со мной? – интересуется Оскар. Его голос звучит удивлённо, но в то же время в нём сквозит облегчение. Это окончательно опускает моё настроение ниже плинтуса. – Тогда зачем ты пришла?
– Я не знала, что моим партнёром будешь ты.
– Как и я. – Оскар отводит глаза и вздыхает. Он выглядит раздражённым. – Холмс здесь? Могу я поговорить с ним, чтобы мне назначили кого-нибудь другого?
Я сглатываю. Создавшаяся ситуация мне чертовски неприятна, особенно после вчерашнего. И пусть я с самого начала не хотела заниматься парным катанием, меня оскорбляет нежелание Оскара кататься со мной. Он предпочёл бы кататься с кем-то другим, даже не попытавшись выяснить, на что я способна. Подобное отношение меня задевает, поэтому появляется желание продемонстрировать своё мастерство прямо сейчас. По всей видимости, это и есть пресловутая психология.
– Сегодня суббота, – сообщаю я. – Холмс бывает здесь только среди недели.
Оскар закатывает глаза. Чёрт возьми! От симпатичного парня, которого я встретила на Аспенском нагорье, ничего не осталось. Вытерев лицо черной перчаткой, он поворачивается ко мне.
– Замечательно. Прежде чем мы прервёмся и потратим впустую тренировочный день, давай прокатимся. Но в понедельник мы поговорим с Холмсом, хорошо?
Я пожимаю плечами.
– Ради бога.
На самом деле я не испытываю особого желания тренироваться с ним. Только не после эпизода, когда он повёл себя как мудак. Однако другая часть меня отчаянно стремится показать Оскару, чего он лишается. Хочется продемонстрировать ему, насколько я хороша.
Оскар отводит взгляд.
– Гвен! Оскар! – разносится по всему залу голос моего отца. Скрестив руки на груди, он наблюдает за нами. – Сначала разомнитесь вместе и почувствуйте друг друга, хорошо?
Оскар подбородком указывает направление, в котором нам следует двигаться. Конечно, зачем со мной разговаривать сверх необходимости? Я должна бы разозлиться на него, но вместо этого злюсь на себя. Вчера я серьёзно сглупила, посетив эту вечеринку. И повела себя ещё глупее, когда вознамерилась отсосать ему на глазах у всех. Впрочем, я не виновата, но Оскару это, конечно, не известно. И я никогда не скажу.
Пейсли проносится мимо нас и быстро вскидывает брови, готовясь сделать лутц.
Мы катимся вперёд. Украдкой покосившись на Оскара, я признаю, что он чертовски хорош на льду. В нём есть какое-то обаяние, которое невозможно объяснить, зато тем лучше я его чувствую. Наблюдать за тем, как Оскар катается на коньках, сродни тому, чтобы самой тёмной ночью, когда тучи заслонили лунный свет, зависнуть между неуверенностью и свободой, пока вдруг небесный покров не прорывается, и лучи звёзд не начинают покалывать кожу.
Казалось бы, Оскар просто скользит вперёд, только вот я вижу больше. Я вижу, как он сосредоточенно высовывает кончик языка. Вижу, как лёд отражается в его голубых глазах, из-за чего они выглядят светлее, позволяя мне заметить неудержимую страсть, которая сопровождает каждый его шаг. Сейчас я вижу всё, поскольку лёд никогда не лжёт ни в отношении достоинств, ни в отношении недостатков. Я вижу покрытые белыми пятнами и обгрызенные до мяса ногти Оскара. Вижу шрамы на руках, большие и маленькие. Вижу чёрные чернила, которые выглядывают из-под закатанного рукава. Наверное, тёмная краска способна рассказать немало историй. Я бы многое отдала за то, чтобы прочитать хоть одну из них.
Я вижу его коньки, старые, с заломами на коже, почти серые, а не белые. Возможно, они отражают его жизнь. А может, и саму его сущность.
Почти серый, а не белый.
– Что такое? – спрашивает Оскар, повернув ко мне голову.
Моргнув, я стараюсь сосредоточиться на дорожке перед нами и молюсь, чтобы жар, который сейчас чувствуется на моём лице, не было видно.
– Ничего.
– Почему ты так на меня уставилась?
– Да не уставилась я.
– Ну да. – Мы уходим с дороги Леви и Эрина, которые едут нам навстречу. Оскар налево, я направо. Замечательное условие для участников парного катания, – это прямое разделение. Когда Оскар снова оказывается рядом, продолжает: – И поэтому твоя голова горит, как петарда за секунду до взрыва?
– Ты серьёзно только что сравнил меня с петардой?
Он пожимает плечами, но больше ничего не говорит. Когда я делаю шаг чоктау, чтобы со сменой ребра продолжить движение спиной вперёд, Оскар повторяет за мной. Очевидно, он подстраивается под меня. Я бы никогда не смогла сосредоточиться на том, чтобы ехать в ногу с ним, одновременно следя за поверхностью льда. Ну а Оскар, похоже, может. Он не только мегагорячий, но и суперталант. Ясно.
Я мрачно поджимаю губы и буквально выдавливаю из себя:
– Как давно ты катаешься?
– Восемь лет, – тут же отвечает он. Из-за учащённого дыхания мы произносим короткие, рубленые фразы. – С четырнадцати.
«Ага. Получается, он на год старше меня».
В течение следующих мгновений я ожидаю аналогичный вопрос. Так ведь обычно завязывается беседа или как? Один сообщает, что у него грибок стопы, после другой признаётся, что у него тоже, чтобы первый не чувствовал себя так плохо и возникло ощущение, будто они на одной волне. Так сказать, друзья по грибку стопы до гроба. Ну что ж, любители солнца, сегодня вас ждёт разочарование: пойдёт дождь. Или же так: Оскару явно не нужен приятель по грибку стопы.
Звук свистка вырывает меня из водоворота мыслей.
– Хорошо! – кричит отец. – Подойдите-ка сюда.
Мы останавливаемся перед ним.
Положив ладони на бортик, отец вытянул руки. Свисток висит на ремешке у него на шее. Он производит впечатление прирождённого тренера. Видя его сейчас, никто не подумал бы, что на самом деле он чемпион мира по раздолбайству и обсиранию.
– У вас хорошо получилось, – кивает отец. – Многообещающее начало. – Заметив неуверенность на моём лице, он улыбается. – Не волнуйся, Гвенни, ты отлично катаешься. Тебе будет несложно.
Вот оно снова. Один из дерьмовых моментов, когда он дарит мне отцовскую любовь. Пусть они и случаются крайне редко, я ненавижу эти моменты. Они причиняют больше боли, чем его обычные эгоистичные и угнетающие высказывания. Наши отношения с отцом – то ещё токсичное дерьмо. Я осознаю это, но не могу выбраться.
– Попробуйте сначала выполнить совместный пируэт, – велит отец. Он переводит взгляд с меня на Оскара, который с серьёзным видом кивает. – Бегите параллельно и, выполнив бабочку[13]13
Бабочка – прыжок в фигурном катании.
[Закрыть], переходите в либелу[14]14
Либела – одна из трёх базовых позиций вращений в фигурном катании.
[Закрыть]. Ты обнимаешь Гвен за талию, Оскар. Затем отпускаешь ее, и Гвен переходит в бильман[15]15
Бильман – вращение в фигурном катании.
[Закрыть]. Всё ясно?
Я едва не обделываюсь от страха, ведь между нами не будет достаточного расстояния. Вдруг он во время прыжка заденет меня коньком и поранит? Или вдруг во время вращения я потеряю равновесие, поскольку он должен обнять меня? А вдруг у меня случится сердечный приступ из-за того, что он обнимет меня?
Мы встаём рядом. Оскар смотрит на меня. Я демонстративно смотрю в другую сторону.
– Готова, Хейли?
– Не называй меня так.
– Хорошо, Гвендолин.
– И так тоже.
Оскар тихо смеётся, и это хуже, чем его очевидная незаинтересованность. Его смех поражает меня где-то в районе солнечного сплетения, ещё раз подтверждая, насколько сильно меня привлекает этот говнюк.
– Но мне же нужно как-то тебя называть.
– Называй просто Гвен.
– Ну ладно. Готова, просто Гвен?
Я закатываю глаза.
– Готова, Мистерио.
Мы скользим вперёд. Двигаться синхронно довольно приятно. Примерно как расставить на полке книги одного формата. Мы делаем ещё три шага, прежде чем Оскар коротким кивком даёт знак на переход в бабочку. Я пытаюсь сосредоточиться на витающих над катком звуках: скрежет от соприкосновения поверхности льда с лезвиями коньков после прыжка, крики тренеров, стоны фигуристов и гудение молодых талантов на трибунах, которые иногда приходят раньше, чтобы понаблюдать за нами – местной элитой.
Я делаю шаг и выполняю бабочку. Краем глаза я замечаю, что Оскар повторяет за мной. Наши коньки обращены наружу, чтобы лезвия могли нарисовать круг на льду. Мы вращаемся на высокой скорости и используем размах, чтобы поднять нижнюю часть тела в воздух. Я больше не обращаю внимания на Оскара, лишь наслаждаюсь тем, как воздух резко бьёт в лицо. Наслаждаюсь ароматом невесомой свободы. От наслаждения по коже пробегает покалывание, и моя душа исцеляется.
В следующую секунду мои коньки приземляются обратно на лёд. Поскольку буквально мгновение спустя рядом со мной приземляется Оскар, на этот раз звук получается двойным. Глухое «бум-бум» наших коньков.
Как моё сердце.
Как его сердце.
Почти синхронный пульс лезвий.
Наши глаза встречаются, янтарь встречается с прозрачным морским покровом над коралловым рифом. Мы понимаем друг друга без слов. Не знаю, связано ли это со льдом, из которого состоит вся наша жизнь и который связывает нас, но достаточно одного взгляда, одного взмаха ресниц, и мы одновременно поднимаем правую ногу, чтобы вращаться вокруг своей оси.
И вдруг вот она, его рука. Оскар обнимает меня, пальцами буквально прожигая дыру в ткани моего платья между пупком и третьим ребром. Тело к телу мы выполняем парный пируэт. Прикосновение обжигает. Я невольно втягиваю воздух, и тут же осознаю, что Оскар может почувствовать это рукой. Мир вокруг меня вращается. Ещё бы, я ведь на огромной скорости вращаюсь вокруг своей оси. Хотя, думаю, даже если бы я стояла неподвижно, словно стойкий оловянный солдатик, лёд в этот момент больше напоминал бы парусник, который качается на неспокойных волнах Тихого океана.
Абсурд какой-то. Мы быстро вращаемся, но ощущаю я всё как в замедленной съёмке.
Я пытаюсь сосредоточиться на подсчёте оборотов, когда чувствую, как Оскар мягко проводит большим пальцем по моей коже.
Можно с точностью определить, где. Пятая ребёрная дуга.
Можно с точностью сказать – пьянящее ощущение. Не хуже наркотиков.
Прикосновение длится недолго. Всего мгновение. Я злюсь, ведь если момент уже приукрашен эффектом замедленной съёмки, то почему бы не применить его именно в эту секунду?
«Потому что это не для тебя, Гвен. Ошибка в производстве, которую необходимо устранить. Это явно придётся вырезать».
Всё заканчивается так быстро, что в следующий миг я уже сомневаюсь, а не выдумала ли прикосновение. Совершенно точно это был недосмотр. Разочарование от этой уверенности настолько велико, что я начинаю неслышно хныкать.
По залу разносится резкий звук свистка.
– Что это? Вы хотите прокрутиться ещё сто кругов?
Голос отца заставляет меня вздрогнуть. Оскара – тоже. Я чувствую, потому что на долю секунды он кончиками пальцев впивается в мой бок.
– Гвендолин, – шепчет он, и внизу моего живота расплывается лава, хотя воздух вокруг ледяной, но даже моя кожа горит от холода. – Бильман. Сейчас.
Оскар отрывает пальцы от моей талии, и на десяти сантиметрах между животом и третьей рёберной костью становится пусто. Кожа до сих пор горит. Может, у меня случился ожог от обморожения? Или вернее будет ожог от оскарожения? Или ожог под названием «Гвен, ты всё профукала»?
Нужно избавиться от подобных мыслей, а это удаётся мне лучше всего, когда я целиком отдаюсь выполнению элемента фигурного катания. Это прекрасный момент. Существую только я. Всё остальное превращается в расплывчатый фон. Даже свет на потолке теряет свою резкость и растекается: множество тёплых жёлтых точек, которые подчёркивают очарование момента золотыми мазками.
Едва закончив выполнение элемента, с широкой улыбкой смотрю на Оскара.
Однако он мрачно уставился в пол.
– В конце концов, получилось хорошо, – произношу я, затаив дыхание. – Так ведь?
Он продолжает таращиться в пол, как будто не слышит. Но вдруг разочарованно качает головой и ругается.
– В этом нет никакого смысла! – Оскар устремляет взгляд в пространство за моим левым плечом. Похоже, реклама бензоколонки на бортике интереснее меня. – Давай закончим.
– Что? – хмурюсь я. – Почему?
– Потому.
– Мы не можем просто закончить, Оскар. Мой отец будет…
– Мне всё равно. В этом нет никакого смысла.
Я поднимаю руки в воздух только для того, чтобы опустить их.
– Что с тобой не так?
Оскар наконец-то смотрит на меня. Пылающий огонь в его глазах обжигает. Мне грустно, потому что весь этот жар высушивает его прекрасный океан.
– Какая разница?
– Нет, разница есть. Скажи мне, какого чёрта с тобой не так?
– Я… – Оскар проводит ладонями по волосам. Когда он снова их опускает, на голове у него дикий беспорядок. Выражение его лица причиняет боль. Может, ему, а может, и мне. Или нам обоим, или вообще никому. В любом случае, он выглядит растерянным. – В понедельник мы идём к Холмсу, и на этом всё.
Оскар собирается уходить, я и неосознанно хватаю его за руку. Оскар широко распахивает глаза, как будто я включила свет в тёмной комнате и поставила перед ним монстра. Я поспешно отпускаю его.
– Это твой способ прояснить ситуацию? Дерьмово вести себя, а потом свалить?
Мы секунду смотрим друг на друга. Наконец Оскар приближается ко мне. Сейчас он напоминает хищную кошку, которая готовится к нападению. Едва не мазнув щекой по моей щеке, Оскар наклоняется к моему уху. Когда он открывает рот, я чувствую прикосновение его нижней губы. Это похоже на первую секунду в ледяной ванне. Шок тела, особенно лёгких, поскольку на мгновение у меня перехватывает дыхание.
– Ты понятия не имеешь, кто я такой. Ты понятия не имеешь, откуда я и что я пережил. – Голос холодный, грубый и какой-то мёртвый. Очевидно, Оскар говорит о прошлом, с которым простился. – Так что не прилагай усилий, Гвендолин. И да, это мой способ. Совершенно точно мой способ. И если вдруг надеешься на горячего плохого парня из какого-нибудь романа, который внезапно изменится, встретив кого-то вроде тебя, ты чертовски ошибаешься.
Я снова чувствую его губы. На этот раз за мочкой уха. Оскар сделал это намеренно. Я резко втягиваю воздух. Смотрю на него. Снова раздаётся свист. Скорее всего, в помещении. Хотя, не исключено, что и в моей голове.
Отец кричит, чтобы мы продолжали, но мы не подчиняемся. У Оскара шрам рядом с глазом. Шрам в форме полумесяца. И веснушки на носу. А выражение лица абсолютно пустое.
– Я мало читаю, – беззвучно произношу. – Только про сумеречных охотников. Снова и снова сумеречные охотники, пока не выйдет новая книга, а потом всё сначала.
– А есть ли среди сумеречных охотников плохие парни, Гвендолин?
– Сколько угодно.
Оскар делает худшее, что может сделать в такой момент. Он ухмыляется.
И это меня добивает.
– Тогда ты знаешь, как это бывает. Я такой же, как они. Только без хэппи энда.
Движения Оскара, когда он скользит по льду, больше не кажутся плавными. Он подъезжает к двери в бортике, к которой с озадаченным выражением лица спешит мой отец. Но он недостаточно быстр, чтобы успеть за Оскаром. Проходит всего несколько секунд, и он исчезает.
А я думаю о полумесяце. На моём платье – отпечаток руки, который никто не видит, кроме моего сердца. Теперь оно бьётся в такт с лезвиями коньков.
