Текст книги "Мы разобьёмся как лёд"
Автор книги: Айла Даде
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)
Мы проходим мимо ресторана. Дверь открывается, и выходят два человека. На короткое мгновение воздух наполняется шумом голосов изнутри. Гирлянды огней, вьющиеся вокруг деревянной крыши террасы, освещают профиль Оскара.
Он роется в кармане пиджака и достаёт пачку сигарет. Потом зажигалку. Щёлкает железным колёсиком, и вспыхивает небольшой огонёк. Когда Оскар собирается достать сигарету из пачки, я пинаю в сторону лежащую на снегу сосновую шишку.
– Тебе стоит бросить. Курение опасно.
Рука Оскара замирает над крышкой пачки.
– Я курю нечасто. Не так много, как раньше.
– Каждая сигарета вредит твоему телу. Никотин – страшный канцероген. И для сердца ужасно вредно.
Оскар смеётся.
– Моё сердце давно разбито.
– Ты спортсмен. – Я едва ворочаю языком. В голове отдаётся фраза о разбитом сердце этого грустного парня. – Этим ты разрушаешь свои лёгкие и свою карьеру.
– Это лёгкие сигареты.
– Неважно, обычные они, золотые или лайт. Нет никакой разницы, это всегда сигареты, в итоге убивающие тебя. – Я поднимаю бровь. – Что скажет Зои Кавилл, если вы не покорите пьедестал, потому что ты только и делаешь, что закашливаешься на льду?
– Ты же знаешь, что на льду я делаю всё что угодно, но только не кашляю. И, к счастью, меня более не интересует, что думает или не думает Зои Кавилл.
Мы подходим к его машине.
– Что ты имеешь в виду?
В этот момент Оскар закрывает пачку и выбрасывает её в мусорный бак. Я всё ещё смотрю на отверстие, в котором она только что исчезла, когда он поворачивается ко мне.
– Она больше не моя партнёрша.
Вот оно опять. Опять моё сердце становится каскадёром, который пропускает разминку и сразу переходит к исполнению трюков.
– Почему?
– Потому что… – Оскар обходит вокруг, глядя на меня сверху вниз с выжидательным выражением, которое напоминает мне взволнованного ребёнка. Его глаза сверкают. Этот сине-зелёно-бирюзовый океан искрится, как будто его освещает звёздное небо в ясную ночь. —.. произошли небольшие изменения.
– Какие? И почему ты говоришь мне это таким тоном?
– Каким тоном?
– Как будто собираешься сообщить, что я номинирована на «Оскар».
– Тебя номинировали на меня? – Уголок его рта дёргается. – Мне это нравится.
– О боже! – Я хлопаю себя ладонью по лбу, осознав, что сейчас ляпнула. – Не на тебя, а на премию.
– Итак, ты Хейли Стейнфелд. Я так и знал! Ты бежала от жизни в центре внимания и хотела уединённой жизни в Аспене, а потом пришёл я, и вдруг тебя номинировали на меня, и всё изменилось. Мир – это сцена, с неба вместо дождя сыплется сахар, и ты ждёшь вручения награды, которая бы выглядела как я.
– Мистерио?
– Да?
– Заткнись.
Он смеётся.
– Я мог бы это сделать, но тогда ты бы не узнала, что случилось с Зои Кавилл.
Я закусываю нижнюю губу и почти сразу отпускаю.
– Ладно. Расскажи.
– Холмс хочет вернуть Гвара.
– Гвар? – Я хмурюсь. – Это гигантский сводный брат Хагрида?
Оскар моргнул.
– Ты имеешь в виду Граупа?
– Его так звали?
– Да.
– Хорошо, а кто такой… – Мой взгляд затуманивается, когда я складываю два и два. – О, Гвар. Мама тоже так говорила. Ты придумал нам название.
– Придумал нам название, – кивает он.
– Гвар – самое уродливое название в мире.
– Я знаю.
– Похоже на горного тролля.
– Я думаю, это похоже на то, как выглядит Джа-Джа Бинкс.
– Разве это не горный тролль?
– Нет, он гунган.
– Я больше не пойду с тобой. – Мысли мешаются у меня в голове. – Слишком много всякого задротства для моего мозга.
Он смеётся. Между елями шелестит. Наверное, птичка. Или песец.
– Теперь мы с тобой снова партнёры на льду. Вот к чему эта поездка. Я сделаю всё, чтобы ты научилась доверять мне, Гвен. Всё.
Я смотрю на него. Смотрю на его рот, который сообщил мне новость, и не могу в это поверить. Но это правда. Скорее всего правда, потому что я видела и слышала. Два органа чувств не могут лгать.
И всё же..
– Что?
– Мы снова будем кататься вместе. Ну, если ты хочешь.
– Но… – мой тихий голос сливается с нежным облаком пара у лица и уносится в ледяную темноту, – как?
Оскар кажется взволнованным. Он играет пальцами в перчатках и внимательно вглядывается в моё лицо.
– Холмс отказывается от испытательного срока для тебя, поскольку считает, что с Зои я никуда не продвинусь. И «Айскейт», соответственно, тоже.
Моё сердце гонит кровь под мощнейшим давлением. Я чувствую его биение у себя в горле.
– А почему… почему ты мне это сообщаешь? – Я сглатываю. – Почему не Холмс? Может, ты просто морочишь мне голову. Или всё это мне просто снится.
Он щиплет меня. Довольно чувствительно. Нервы под моей кожей протестуют. Я никогда не любила боль больше, чем в эту секунду.
– Холмс разрешил мне передать новость. И самое позднее завтра ты поймёшь, что это правда. – Он ухмыляется. – Мы действительно партнёры.
– Мы действительно партнёры, – повторяю я, чтобы почувствовать звучание слов на языке. Я хочу прочувствовать их значение. Хочу исследовать, куда оно меня приведёт.
– Итак, – начинает Оскар, опускаясь передо мной на колено и хватая меня за руку, – хочешь ли ты, Гвендолин Пирс, быть моим официальным партнёром по фигурному катанию и доверять мне, как в хорошие, так и в плохие времена?
– Это что, предложение руки и сердца?
– Ну разве что чуть-чуть.
С моих губ срывается истерический смешок.
– Тимоти бы взбесился. Наверное, даже забросал бы мой дом тухлыми яйцами. Запретил бы тебе вступать в союз со средним классом. В смысле, насколько сильно он бы разочаровался? Его богатый принц и странная крестьянская девушка.
– Он бы этого не сделал. Он желает мне счастья. А если он всё же так поступил бы… я бы послал его куда подальше.
Оскар до сих пор держит меня за руку. Мои пальцы светятся. Он прав: когда я дрожу, я свечусь.
– Что ты имеешь в виду?
– Сказать словами Гилберта?
– Гилберта?
– «Аня из Зелёных Мезонинов».
– Э-э-э…
Оскар поднимается и наклоняется до тех пор, пока его лицо не оказывается рядом с моим. На расстоянии нескольких сантиметров. Самое большее, длины пальца. Впрочем, длина одного пальца – это слишком много.
– «В общем, мне всё равно, откуда она. Хорошая девушка – это хорошая девушка», – цитирует Оскар.
Четыре, три, восемнадцать – вот сколько веснушек я насчитала на его носу. Снежинка приземляется между семью и тринадцатью. Я думаю о снежинках. И об Энн Ширли Катберт. О её словах, которые просятся с губ.
– «Ты имеешь в виду, это правда, что ни одна снежинка не похожа на другую? – Мой голос звучит тихо. Я смахиваю ледяную звёздочку в сторону, и она тает на моей перчатке. – Я надеюсь на это. Это немного утешает, тебе не кажется?»
– Ни одна снежинка не похожа на другую, – бормочет Оскар, обхватывая ладонями мои щёки. – Но ты самая светлая из всех.
– Я не светлая, – шепчу я.
Оскар издаёт едва слышный звук, который мог бы быть смехом, будь он погромче. Но вот этот – деликатный. Он ласкает мою кожу, и я чувствую, что обрела способность летать.
– Если бы ты знала, как ты сияешь, Гвендолин. – Его лоб касается моего. Я заглядываю в его глаза и вижу коралловый риф. Я заглядываю в его глаза и вижу глубину. Я заглядываю в его глаза и теряюсь. – Если бы ты знала.
Кажется, в эту секунду время останавливается. Земля перестаёт вращаться. Солнце замирает. Луна тоже прекращает движение. Остаётся только моё сердце, которое бьётся так, словно судьба вселенной находится в моих руках. Оно стучит так, словно хочет меня спасти. Наверное, от Оскара. Или от меня самой. А может, просто от моих мыслей, которые давно уже не мои. Думаю, что сердце на моей стороне.
– Эти неоново-розовые глазки на крылышках, – шепчу ему в губы. – Это всё твоя вина.
– Вполне возможно, – тихо отвечает Оскар, и это странно, ведь он не представляет, что я имею в виду. – Но то, что произойдёт сейчас, Гвендолин, это уж точно моя вина.
А потом Оскар Аддингтон целует меня, и я отвечаю на поцелуй. Каждое малейшее движение достигает центра Земли. Мои губы покалывает каждый раз, когда он увлажняет их своими. Меня окутывает его тонким медовым ароматом. Я не знаю, откуда он исходит. Мелькает мысль, что я понятия не имею, откуда исходит практически всё, связанное с Оскаром. Его мысли. Чувства. Эмоции. Взгляды. Прикосновения. Положив ладонь на шею, улавливаю биение его сердца. Оно учащённое. Почему его сердце так колотится? Что происходит у него в голове? Оскар думает так же много, как и я, или просто чувствует? И почему я вообще так много думаю? Этот поцелуй значит больше. До него мы были просто партнёрами по фигурному катанию, а теперь мы нечто за рамками.
Оскар втягивает мою нижнюю губу и нежно прикусывает, отчего между бёдрами у меня разливается пламя. Меня это возбуждает. Вернее, меня возбуждает он.
– Что это такое? – едва переводя дыхание, шепчу ему в губы.
– Я не знаю.
Забираясь всё глубже, впиваюсь пальцами в ткань куртки. А поцелуй тем временем становится более быстрым, более страстным. Бешено бьющиеся сердца, дрожащие губы. Оскар подталкивает меня назад, пока я не упираюсь в твёрдый ствол ели. Положив руки на спину, притягиваю его ближе. Наши языки встречаются, и это самое дурманящее ощущение, которое когда-либо охватывало моё тело. Между поцелуями я издаю короткий стон, и это воздействует на Оскара. Западает ему куда-то очень глубоко. Я догадываюсь об этом по тому, как он внезапно начинает целовать меня – жёстко, дико и жадно. Полная противоположность сладкой вате, которая была чуть раньше. Теперь лишь чистое желание, горячее и неконтролируемое. Он буквально пылает. Вскоре его огонь перекидывается на меня, и мы оба вспыхиваем ярким пламенем.
Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Его губы должны всегда быть со мной. Его губы должны исследовать меня. Не только мой рот, но и всё тело. Минусовые температуры вокруг нас не имеют значения, сейчас весь холод мира не смог бы заморозить страсть между нами.
У Оскара встаёт, а я намокаю. Впрочем, это неважно. В данный момент главную роль играют наши губы. Лишь они и больше ничего. Океан спокоен. Шторма не предвидится. Никаких бурлящих волн. Только мягкий блеск поверхности в чудесный летний вечер. Вот каково целовать Оскара среди снега. Как чудесный летний вечер.
Это парадокс, но в этом всё дело. Наши поцелуи – вопиющий парадокс в моей голове. Сначала мы – нечто большее. Затем мы ничто. После – мы партнёры. А потом вообще мы чужие. С Оскаром всегда так. Мы ни то ни сё, и это не имеет никакого значения, поскольку мы делаем то, что хотим. Мы ни то ни сё, которое не любит цвета, ведь каждый из нас чувствует себя как дома, в темноте.
Оскар – это парадокс, и именно поэтому я переименовываю его. Парадоскар. Мы целуемся, и я думаю о летающих парадоскарах в моём сердце. Такое название подходит лучше. Не воспринимается чужеродно. Не так, как если бы мы были полными противоположностями.
Поцелуй прерываю я. Смотрю на Оскара, и у меня перехватывает дыхание. Небо подёрнуто туманной дымкой. Мои мысли тоже. Сладкая вата растворяется, когда её слизываешь. Интересно, происходит ли сейчас со мной и Оскаром нечто подобное? Мы слизали друг друга, и это, возможно, начало ошибки. Может, мы растворимся, а потом свалимся с болями в животе.
Мои руки лежат на его плечах. Я думаю о ветреных мыслях Оскара. О своих растущих чувствах, которые он каждый раз отвергал. Оскар хочет целовать, хочет чувствовать, хочет жить, но не вместе. Он хочет чувств, но, пожалуйста, без обязательств. И мне стоит думать о втором шансе, который даёт Холмс. Нельзя позволить себе теряться в Оскаре всё сильнее и сильнее только для того, чтобы снова и снова получать отказ. Рано или поздно моё сердце заплачет, ему сделается так больно, что я не смогу вынести прикосновений Оскара на льду. И тогда мне придётся заново похоронить свою мечту. На сей раз из-за мужчины. И это будет последним, что я способна себе простить.
– Тренировка, – бормочу я. Где-то кричит олень. Животные делают так, когда чуют опасность и хотят предупредить сородичей. Я подозреваю, они чуют нас. Чуют опасность близости между мной и Оскаром. Наши сердца заставляют оленей кричать. – Тренировка начинается рано. Нужно позвонить Николетте и потренировать элементы произвольной программы.
Оскар кивает и делает шаг назад.
Это пытка и облегчение одновременно. Моё тело сбито с толку. Оно мечется между двумя канатами в неуверенности, какой из них крепче.
Всю обратную дорогу мы молчим. Время от времени Оскар пробует завести беседу, задавая простые вопросы вроде того, какой у меня кролик, часто ли я работаю в закусочной, нравится ли мне путешествовать, и если да, то куда, но после каждого вопроса вакуум между нами увеличивается, угрожая задушить.
Наконец мы замолкаем и слушаем, как по радио объявляют о снежной буре сегодня ночью.
– Одевайтесь потеплее, когда будете ложиться спать, – советует диджей. – Или просто оставайтесь голыми и прижимайтесь покрепче к своёму партнёру. Обычно это теплее всего. – Он смеётся.
Оскар вырубает радио. Я бы хотела, чтобы он просто сменил станцию или включил музыку. Теперь я слышу собственный пульс в ушах, и это жутковато.
Высаживая меня у дома, он говорит:
– Спокойной ночи.
Я жду, когда он добавит «чизкейк» или «Хейли», но после следует лишь гнетущее молчание. Нет чувства, которое должно бы возникнуть между нами после столь страстных поцелуев. Впрочем, я уже всё знаю об этом парадоскаре.
– Спокойной, – отвечаю я, а потом открываю дверцу машины и выхожу.
Только собираюсь её захлопнуть, как он склоняется над центральной консолью.
– Подожди. – Оскар делает глубокий вдох и проводит пальцем по молнии своей куртки. – Ты не могла бы сделать мне одолжение?
– Зависит от того, насколько оно тяжёлое.
– Немного, – кивает он. – Но легче тонны.
– Говори уже.
Оскар улыбается, и эта его улыбка убивает наповал.
– Дело в снежинке… можешь, пожалуйста, не забывать об этом?
Я смотрю на него. Проходит пятьсот лет, измеряемых секундами. Пятьсот взмахов ресниц, а может, и всего один.
– Ты имеешь в виду свои слова о том, что я самая светлая из всех?
Он кивает.
– Но, Оскар, – я едва сдерживаю улыбку, – эти слова совсем не весят тонну. Ты в курсе?
Я захлопываю дверь и направляюсь к дому.
– А сколько? – кричит он, опустив стекло.
Я поворачиваюсь, когда моя рука уже на дверной ручке, и хмурюсь.
– Сколько чего?
– Сколько они весят?
Теперь уже я улыбаюсь. Только грустно.
– Почти столько же, сколько мой сложный мир, который лёг на твои плечи.
Оскар больше ничего не говорит, и я вхожу в дом.
В моей комнате на столе стоит мой любимый салат из закусочной. Я опрокидываю его в клетку Бинга Кросби и ложусь на коврик для йоги. Нужно позвонить Николетте, но вместо этого я в окно наблюдаю, как небо мягкими волнами посылает на землю белые хлопья.
«Как мягко, – думаю я. – Как красиво».
И так светло.
Говори мне непристойности
Оскар
– Хорошо получилось, – кивает Гвен после удачного парного пируэта. – Боже мой, правда хорошо получилось! Как мне удалось? На самом деле я не имела ни малейшего представления о том, как действовать. Николетта объясняла, конечно, но я всё время думала, что ни за что не сумею, ни за что не запомню. А потом мы побежали, и всё вышло так просто! Так просто, Оскар, будто я ничем другим и не занималась в последнее время, кроме как отрабатывала эту программу. Вернее, её начало. Боже, я так взвинчена! Это нормально? Наверное. Мне жарко. Мне нужно попить.
Она поднимает коньки над дверцей бортика, достаёт из сумки чехлы и надевает на них. Мы вместе поднимаемся наверх в фойе и подсаживаемся за столик к Пейсли.
К нам подходит Ханна, черноволосая официантка.
– Привет, – широко улыбается она. – Что вам принести?
– Шоколадный протеиновый коктейль с миндальным молоком, – заказывает Пейсли.
– Два, – добавляет Гвен.
– Три. – Я ухмыляюсь. – И за мой счёт.
– Хорошо. – Ханна поворачивается и исчезает на кухне.
Пейсли дёргает ткань колготок, осматривая помещение. Её взгляд останавливается на Харпер, которая в одиночестве сидит за столиком в дальнем углу и что-то печатает в телефоне.
– Она может подсесть к нам, если хочет.
– Харпер! – кричу я.
Она поднимает глаза.
– Хочешь к нам?
Харпер медлит, переводя взгляд с меня на Гвен, на Пейсли и обратно. Наконец она качает головой и снова утыкается в телефон.
– Мы попытались, – пожимает плечами Пейсли. – Эй, Гвен, а где Леви?
Гвен кривится.
– Он больше не придёт. Пока что. Он отказывается работать с запасным партнёром. Они с Эрином сильно поссорились. Вчера я допоздна общалась по телефону с Леви, и он сказал, что Эрин собрался сделать ирокез. Он, с его рыжими кудрями – ирокез! Только представь себе.
Ханна приносит нам протеиновые коктейли. Я делаю глоток из трубочки.
– Почему он хочет сделать ирокез?
– Он считает, что так станет более заметным, когда пойдёт на «Большого брата».
Я забываю дышать от потрясения.
– Он хочет на «Большого брата»? А как же Skate America?
– Они не будут участвовать, – сообщает Пейсли. – Так глупо! Леви и Эрин так усердно тренировались. И ради чего? Ради этого шоу.
Гвен берёт прядь волос и рассеянно проводит по ней большим и указательным пальцами. Я бы тоже хотел это сделать. Кончики моих пальцев покалывает от желания прикоснуться к кончикам её свежевыкрашенных в конфетный оттенок волос.
«Блин, Оскар, прямо сейчас?»
– Ради того, чтобы Эрин всему миру показал свой ирокез по телевизору, – отзывается Гвен. – Учитывая редкие вьющиеся волосы, он будет похож на младенца с прилипшим к голове пушком.
Пейсли перекатывает стакан из одной руки в другую и смотрит вниз через балюстраду на пустой каток. На трибунах хихикают несколько девочек из юниор-лиги, которые иногда наблюдают, как мы тренируемся. Одна из них показывает что-то другим на телефоне, в то время как её подруги продолжают пялиться на меня и махать. Зои – интенсивнее других. Закатив глаза, я отворачиваюсь.
– Я до сих пор не могу поверить, что ты вернулась, – говорит Пейсли. – Тебя так не хватало, серьёзно! Перерывы были скучными без твоего плоского юмора.
– Мой плоский юмор тоже был грустным. Он хотел попрощаться и чуть не поднялся с пола. Это было бы концом его плоскости.
– Боже мой, – Пейсли театрально хлопает себя рукой по груди, – мы чуть не потеряли его?
Гвен серьёзно кивает.
– Едва. Я смогла спасти его, но потребовалось, чтобы Бинг Кросби в это поверил.
– Твой кролик умер? – в ужасе спрашиваю я.
– Нет, – качает головой Гвен. – Ему просто приходилось мириться с тем, что я обнимаю его.
– А ему это не нравится?
– Он это ненавидит, – в один голос отвечают Пейсли и Гвен и смеются.
Я допиваю остатки протеинового коктейля. Достигнув дна стакана, соломинка издаёт хлюпающий звук.
– Ты можешь взять меня вместо него. Клянусь, я не такой, как твой кролик. Я не кусаюсь.
– Бинг Кросби не кусается, – возражает Гвен. – И он мягкий. Намного мягче, чем ты.
– Откуда это ты знаешь? – Я провожу рукой по волосам. – Мои волосы мягки, как овечья шерсть.
– Ну да.
– Правда. Потрогай.
– Нет, спасибо. – Губы Гвен складываются в ухмылку. – Кроме того, я не имею в виду твои волосы.
– Правильно. – Я подавляю ухмылку. – Другие части моего тела… значительно твёрже.
– Это я тоже не имела в виду! И если ты сейчас предложишь потрогать, я тебя ударю.
– Становится жарко.
– Боже, я не желаю это слушать! – Пейсли прижимает ладони к оттопыренным ушам. – Я не хочу слушать ваши непристойности.
Щёки Гвен краснеют.
– Мы не говорим непристойностей.
– Сейчас мы делаем не что иное, как говорим непристойности, чизкейк.
На стене начинают пищать большие электронные часы. Перерыв закончился, и Гвен с облегчением выдыхает:
– Боже, эти часы меня знают. Они точно знают, что мне нужно и когда мне это нужно.
– О, Гвен. – Я задеваю коленом её колено, и она замирает. – У тебя получается не лучше, знаешь об этом?
Пейсли вытирает лицо тыльной стороной ладони.
– Надо запомнить никогда больше не проводить перерыв вместе с Оскаром и Гвен.
Она встаёт, относит Ханне пустой стакан и спускается по лестнице. Я кладу ладони на стол и наклоняюсь к Гвен.
– Что тебе нужно и когда тебе это нужно, да?
Она закусывает нижнюю губу.
– Я имела в виду часы.
– Конечно, Гвен. – Я ухмыляюсь. – Наверняка.
Я замечаю, как она прижимает бёдра друг к другу и беспокойно елозит взад-вперёд на стуле.
– Ты не можешь прекратить?
– Что?
– Так разговаривать, если нам действительно придётся вместе вернуться на лёд.
– Как же я разговариваю?
– Так… грубо. – Сглотнув, она смотрит на меня. Трепещущие веки. Завораживающий взгляд. – И сексуально.
Это слово из её уст. Дерьмо. У меня тут же стояк.
И судя по тому, как Гвен скользит глазами по столу и опускается в низ моего туловища, она, очевидно, догадывается. Румянец на её лице загорается ярче.
– Тебе стоит задуматься. Похоже, тебя возбуждает ледовый дворец.
Я смеюсь.
– Почему это?
– Сначала у тебя стояк наверху у двери Холмса. Теперь в фойе. Если хочешь, в следующий раз я покажу тебе котельные.
– Вау! – Я делаю потрясённое лицо. – Котельные! Серьёзно, Гвен, ты собралась пытать меня? Я имею в виду трубы. О боже, тут моё возбуждение дойдёт до высшей точки.
– Я знаю. А после котельных… – Она с многозначительным видом наклоняется вперёд.
– Что? – спрашиваю я в притворном напряжении.
– Кабинет завхоза.
– О господи! – Я прижимаю руку к груди. – Я этого не перенесу. У меня взорвётся член.
Она начинает громко смеяться.
– Ну и дубина же ты.
Гвен поднимается. Направляясь за ней в фойе, я моргаю.
– Ну-ка ещё раз скажи, что я дубина, и я перекину тебя через плечо.
– Ты этого не сделаешь. Здесь, на лестнице.
– О, ты посмотри, как она думает.
– Ты дубина.
Гвен визжит, когда я хватаю её за бёдра и перекидываю через плечо. Стучит маленькими кулачками по моей спине, и я почти ничего не чувствую. Она стучит и смеётся, стучит и смеётся, оживляя моё сердце, которое уже целую вечность напоминало груду осколков. Звонко смеясь, эта девочка медленно, осторожно и кропотливо собирает его воедино.
И это моё новое любимое чувство.
