Текст книги "Мы разобьёмся как лёд"
Автор книги: Айла Даде
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)
Дыхание любви
Гвендолин
Дворники сметают снег, который безжалостно сползает по лобовому стеклу. Видимость не более пары метров вперёд, когда еду по бесконечно длинной подъездной дороге к дому Аддингтонов. Почти километр серпантина в гору, на вершине которой красуется воплощённая мечта из кирпича, дерева и стекла. Наконец я паркуюсь возле большой ели перед гаражом и покидаю салон. Ледяной воздух охлаждает мою горящую щёку. Мокрые хлопья падают на голые руки, заставляя их покрываться мурашками. Меня сотрясает дрожь. Я медленно поворачиваю ладони к небу. Снег охлаждает волдыри, и я издаю хныканье.
Теперь, когда я здесь, мне снова хочется сбежать. Я совершила глупость, явившись сюда. О чём я только думала? Я стою перед роскошным особняком Аддингтонов и выгляжу так, словно собралась на концерт группы Blink-182. Оскар подумает, что у меня поехала крыша. Снова.
Я медленно приближаюсь к входной двери. Из окна сверху меня приветствует золотистый свет, льющийся наружу из изящной проволочной лампы. Мои развязанные шнурки погружаются в снег, оставляя на нём следы, которые похожи на свежие отпечатки лапок маленькой птички. Я слежу за ними в стремлении убедиться, что это не сон. Вот я здесь, несмотря на всё, что недавно произошло. Или, скорее, из-за того, что недавно произошло. А вообще стоило бы задуматься о том, почему моё первое желание после такой ситуации – быть с Оскаром. А ещё о том, насколько правильно сейчас идти на ужин, учитывая, что Оскар не считает, будто между нами возможно нечто большее. Чем дальше я буду заходить, тем больнее мне будет становиться. Как тропинка через глухой лес. Я ещё могу вернуться. Ещё могу спастись. Но, похоже, я ничем не лучше главных героев фильмов ужасов, которые бегут в туманный лес, словно там их спасение, потому что шагаю дальше.
Протягиваю палец и нажимаю на кнопку звонка, мысленно отметив, что ноготь почернел от копоти.
Из-за двери я слышатся слегка приглушённые из-за ковра шаги. Вскоре дверь распахивается, и я чувствую себя беззащитным оленем в свете фар.
На меня смотрит Оскар. В льняной рубашке и серых подтяжках он снова похож на Гилберта из «Ани из Зелёных Мезонинов». Возникает желание сообщить ему об этом, почему-то мне кажется, что это не совсем уместно. К тому же Оскар уставился на меня и молчит.
– Я слишком рано? – спрашиваю я шёпотом.
– Твоё лицо. – Кажется, он в ужасе. – Гвен, что с твоим лицом?
Я ощупываю скулу кончиками пальцев. И почти сразу же убираю их, поскольку слишком больно.
– Это… ничего.
– Ничего? – Он оглядывается через плечо, делает шаг вперёд и закрывает за собой дверь. – Ты вообще себя в зеркало видела?
– Честно говоря… нет.
Он смотрит на меня и выдыхает:
– Тебя избили?
– Нет.
– Но твоя… о боже, а это что ещё?
– Что?
– Твоя рука! – Оскар хватает меня за запястье. Мне не удаётся отдёрнуть руку, поскольку он слишком быстр. Широко раскрытыми глазами он таращится на волдыри, потом снова на меня. – Гвен, что за хрень с тобой случилась?
– Не могу… дышать.
Оскару растерянно моргает. Чтобы прийти в себя, ему нужна секунда-другая.
– Ладно, пойдём, отведу тебя наверх, – произносит он уже спокойно, как будто происходящее в порядке вещей. А потом кладёт руку на мою поясницу и заводит меня в дом.
Я уже бывала у Аддингтонов. Здесь всё ошеломляет. Величественный дом иконы стиля и агента ЦРУ. Но сейчас я не обращаю никакого внимания на окружающую красоту. Сейчас я просто хочу плакать, убегать и вечно грустить.
– Джорджия и Тимоти в процессе подготовки, – тихо поясняет Оскар. – Через некоторое время домработница будет подавать ужин. А до тех пор мы будем вести себя так, словно тебя здесь нет.
Он шагает через открытую гостиную и поднимается по лестнице, каждую секунду оглядываясь через плечо, следую ли я за ним. Как будто боится, что я могу раствориться в воздухе.
Наверху наш путь проходит через своего рода коридор-мост. Слева и справа через перила проглядывает гостиная с диваном в углу и огромным обеденным столом. Позади них в небо вздымаются горы. Золотой свет ламп отражается в стекле, и это выглядит так, будто бы на заснеженных елях снаружи горят рождественские огни.
Тающий снег капает с моих подошв на серый пол. Я чувствую себя ужасно. Как злоумышленник, проникший в слишком красивый дом, который не предназначен для того, чтобы принимать кого-то вроде меня.
На западной стороне рядом с другой лестницей находится несколько дверей. Оскар ведёт меня в комнату, которая расположена посередине. Она просторная, обставлена деревянной мебелью в деревенском стиле. И красивая. Я замечаю, что телевизора нет, и это поднимает его ещё выше в моей внутренней игре под названием «Оскар на пути к сердцу Гвен».
Я медленно вхожу в комнату, и Оскар закрывает за мной дверь. Стены наполовину обшиты панелями из белого дерева, а сверху окрашены в светло-голубой цвет. В левом углу ниша, которую занимает кровать. По обе стороны от неё – панорамные окна, а с потолка свисает несколько лампочек Эдисона. Они рассеивают уютный свет на райский сад из серых подушек и уютного шерстяного одеяла, в то время как снаружи в окна летят снежные хлопья. Несмотря на боль, я словно загипнотизирована, а это всего лишь комната. И снова меня поражает контраст между средним и высшим классом. Если человек провёл всю свою жизнь в городе, где богатство есть в каждой второй семье, то со временем он должен бы к нему привыкнуть. Но даже сейчас, спустя столько лет, я до сих пор испытываю досаду, когда понимаю, что я не одна из них. Я каждый раз чувствую себя неполноценной и хочу принадлежать к их числу.
– Садись, – велит Оскар и указывает на кровать, но я ни за что этого не сделаю, иначе утону в его аромате, пропитавшем простыни, шерстяное одеяло, подушки и всё вокруг.
Вместо этого я прохожу через комнату к широкому креслу из серого бархата и опускаюсь в него. Неловко вытаскиваю ноги из ботинок, при этом моя ладонь ужасно болит. Носки мокрые, поэтому я засовываю их под бёдра, усаживаясь по-турецки. Ну хоть волосы наконец-то высохли.
Оскар садится на кровать, скрещивает ноги, вытягивает руки и опирается ладонями на матрас. Под льняной рубашкой хорошо различимы мышцы, и я не в силах отвести взгляд. Такое впечатление, будто это чёртовы магниты, а в моих глазах металл, который к ним притягивается. Между нами расстояние в два метра и море чувств.
– Сейчас тебе лучше? – интересуется он. – Дышать можешь?
– Не знаю.
– Короткий вдох, а выдох вдвое длиннее. Сосредоточься на этом. Считай секунды. Вдох, раз, два, выдох, раз, два, три, четыре. И ещё раз. Да, именно так.
Не знаю, как долго мы так сидим, пока я концентрируюсь на дыхании, а Оскар наблюдает за мной. Наверное, где-то вечность в кубе. Вот как это ощущается.
Однако… это помогает. Комок в груди рассасывается, а горло снова освобождается. Я открываю глаза и улыбаюсь Оскару.
– Благодарю.
– Без проблем, – тихо отвечает он и откидывается на матрас. Свет лампочек над его головой освещает Индийский океан. – Не хочешь рассказать мне, что случилось?
– Нет.
– Ладно. – Он чешет два красных рубца на шее. Сине-зелёный цвет его глаз становится более насыщенным. – Можно я… ничего, если я посмотрю, что там на твоей щеке?
– Зачем?
– Потому что она плохо выглядит. Я думаю, порез нужно помазать йодом.
– Порез? – Я снова ощупываю скулу и действительно, под самым болезненным местом чувствуется небольшая ранка. – О боже.
Оскар встаёт и подходит ко мне. Осторожно убирает мою руку с щеки, но я всё равно вздрагиваю, и вовсе не от боли.
– Не трогай, Гвен. У тебя грязные пальцы. Может воспалиться.
– О боже, – повторяю я.
Оскар опускается на колени, чтобы заглянуть мне в глаза. При этом его ладонь как бы между прочим ложится на моё бедро.
– Всё не так ужасно, если ты позволишь мне продезинфицировать. Я разбираюсь в таких вопросах.
Невольно смотрю на шрам в виде месяца рядом с его глазом, и это не укрывается от Оскара.
– Да. И здесь.
Оскар отпускает мою руку, чтобы сдвинуть подтяжки с плеча. Медленно расстёгивает верхние пуговицы и отодвигает воротник в сторону. Мне открывается длинный зарубцевавшийся шрам на плече. Грубые края позволяют сделать предположение, что рану зашивал непрофессионал.
Приоткрываю губы и, погружённая в свои мысли, протягиваю руку. Кончиком пальца, на котором нет волдырей от ожогов, провожу по шраму.
Оскар прикрывает глаза с таким видом, будто прикосновение причиняет ему боль.
– Гвен, не надо, – бормочет он.
Я убираю руку.
– Что с тобой случилось?
Оскар снова застёгивает рубашку.
– Если ты откроешь мне свой секрет, я открою тебе свой.
Немного посомневавшись, я всё же решаюсь.
– Это… мой отец.
– Что? – Его лицо вытягивается от изумления. – Ниран ударил тебя?
Я отрицательно качаю головой.
– Нет, он… он бросил в огонь мои награды. Одну мне удалось спасти. Он хотел пнуть её, но я закрыла её своим телом. А потом…
– Он бросил твои награды в огонь? – Оскар выглядит растерянным. – Почему?
По-хорошему мне следовало бы сказать правду. Раскрыть ещё один секрет. Но я не могу этого сделать. Я сижу перед самым красивым парнем в мире и моей вселенной, где есть две потерянные планеты и между ними целая чёртова галактика, и не могу заставить себя сообщить, что мы больше не сможем быть партнёрами по фигурному катанию. Не могу заставить себя, поскольку не хочу, чтобы это прекращалось. Я ещё не готова отпустить Оскара.
– Я сказала, что всему, что умею, научилась сама. Он не может вынести этого. Он нарцисс.
– Что это ещё за больное дерьмо, в конце концов?
На шее Оскара быстро пульсирует вена. Он со злостью сжимает губы, явно приходя в ярость. Глаза бешено блестят. Я жду, что они испепелят меня, но ничего такого не происходит. Момент длится довольно долго, пока Оскар наконец не выдыхает.
– Подожди минутку.
Он встаёт и исчезает в ванной комнате, которая прямо за стеной. Я слушаю, как сильный снегопад снаружи хлопает в стекло, пока Оскар не возвращается. Он кладёт на пол рядом с креслом ватные палочки, дезинфицирующее средство, две белые баночки, маникюрные ножницы и упаковку пластырей.
– Ты прям как врач.
Уголки его рта слегка подрагивают, когда он кладёт указательный палец на мою челюсть.
– Ты бы удивилась, чему можно научиться, когда ничего другого не остаётся. Посмотри направо.
Я послушно выполняю. Когда он дезинфицирует рану ватной палочкой, стискиваю зубы. На мгновение глаза неизбежно наполняются слезами. Автоматическая реакция организма. Приходится проморгаться.
– Теперь ты, – говорю я, когда он открывает и наносит йод на рану другой ватной палочкой. – Твой секрет.
Оскар откладывает ватную палочку в сторону и достаёт из упаковки полосу белого пластыря. Маникюрными ножницами отрезает кусок шириной с палец и примеряется к моей ранке.
– Если хочешь, я тебе расскажу, – бормочет он, приклеивая пластырь. – Но рассказ не будет приятным.
– Хорошо, – тихо отвечаю я. – Неприятный значит честный.
– Думаешь?
– Да.
Он легонько улыбается, разглаживая пальцем пластырь на моей щеке. Осторожно, почти нежно. Затем вздыхает, как будто на его плечи легла вся тяжесть мира. Настолько тяжело, что я хочу переложить её на себя.
Оскар берёт вторую баночку и, перевернув мою руку ладонью вверх, смазывает волдыри мазью от ожогов. Я задерживаю дыхание. Он сосредоточен на оказании помощи и не смотрит на меня, когда решается открыть свою тайну.
– Я вырос на улице, Гвендолин.
Повисает тишина, в которой слышно только моё глухое сердцебиение. Оскар нежно касается волдырей, это больно, но уже не так сильно. Похоже, его слова оглушили меня.
Оскар отпускает мою ладонь и становится передо мной на колени, чтобы посмотреть на меня. Лёгкая рябь появляется на поверхности Индийского океана. Я отчётливо её различаю.
– Скажи что-нибудь, – шепчет он. – Пожалуйста.
– Я не знаю, что.
– Что-нибудь.
– У твоих веснушек есть крылья.
– Что?
– На носу. Некоторые так выглядят.
– А это хорошо?
– Да.
Снова воцаряется тишина. Мои мысли спокойны, но в голове громко шумит, как возле водопада.
– О чём думаешь? – Оскар внимательно изучает моё лицо. Он совсем рядом. Почему он совсем близко ко мне? – Мне нужно знать, что ты думаешь.
– О тебе?
– О моём происхождении.
– Мне всё равно.
– Всё равно? – сверкает он глазами.
– Я думаю, что ты самый сильный человек, которого я когда-либо встречала, Оскар. – Мой голос едва шелестит, но Оскар слышит, ведь между нами не больше пары сантиметров. – И самый красивый. Изнутри и снаружи, хотя я думаю, что ты мудак. И это не имеет смысла, но моей голове он больше и не нужен, потому что ты совсем мне её заморочил. Ты такой красивый, что это нечестно. Несправедливо по отношению к другим парням, ведь никто не сравнится с тобой. И несправедливо по отношению ко мне – из-за Брайони. Но я не хочу об этом думать, потому что мы – ничто, ни один из ящиков не открыт, поэтому…
Мои следующие слова обрываются прикосновением его тёплых губ. Я не шевелюсь, поскольку это сон. Стоит пошевелиться – и проснусь, а я не хочу просыпаться.
У Оскара вкус лимонной воды и малины. Я люблю лимонную воду и малину. С этого момента я больше не хочу ничего другого.
Поцелуй длится одно сердцебиение. Четверть секунды. Это самая прекрасная четверть секунды в моей жизни. А после мои губы покалывает, как после упаковки шипучего порошка.
Я смотрю на него, а он на меня. Всего несколько миллиметров между нами, но так много.
– Скажи что-нибудь, – шепчу. – Пожалуйста.
– Я не знаю, что.
– Что-нибудь.
– В твоих глазах светятся чувства.
– Это хорошо?
Теперь он должен сказать «да». Если хочет продолжить диалог, ему следует сказать «да». Или все его недавние действия превратятся в самый мудацкий поступок века.
– Не знаю.
Это не «да». Это, как и всегда, ни то ни сё.
Я медленно выдыхаю и киваю:
– Брайони.
– Да, – бормочет он. – Брайони.
Только вот не похоже, что дело в ней. Тут как будто что-то другое. Прозвучало так, словно она где-то далеко-далеко и уж точно не между нами. И это сводит меня с ума. Вся эта фигня сводит меня с ума.
Я собираюсь сообщить Оскару об этом, но тут раздаётся голос Джорджии:
– Оскар, спускайся, Гвен должна прийти с минуты на минуту!
Мгновенно придя в себя, я шепчу:
– Что нам делать?
Он пожимает плечами и встаёт.
– Просто идём.
– Но они подумают, что…
Оскар смотрит на меня в ожидании окончания фразы, чтобы услышать, что между нами. А я рискую снова открыть свои чувства только для того, чтобы он снова мог их отвергнуть.
– Что они подумают?
– Ничего. – Я опускаю плечи. – Ничего, Оскар. Я пришла пораньше, потому что мы партнёры по фигурному катанию. Вот так, ничего особенного. Хотя я лучше бы умерла, чем прийти на ужин к Аддингтонам в такой одежде, но пойдём.
Левый уголок его рта дёргается.
– А что не так с твоей одеждой?
– Ничего, – отвечаю, следуя за ним по коридору. – Просто это не коктейльное платье, которое я приготовила.
Оскар бросает на меня лукавый взгляд через плечо.
– Мне бы понравилось такое.
– Какое невезение! Теперь тебе придётся потерпеть меня в хипстерском виде.
– Такое мне нравится едва ли не больше.
– Наверняка.
Он ухмыляется.
– Ты можешь надеть хоть мешок для мусора, всё равно будешь красива, как Хейли. И даже красивее Хейли.
В этом весь Оскар. Он может с лёгкостью сказать нечто подобное, как будто в этом нет ничего такого, как будто это само собой разумеется, а моё сердце от его слов потом колотится как сумасшедшее.
Мы входим в гостиную. Тимоти стоит спиной к нам у окна во всю стену рядом с обеденным столом. Глядя в сторону нагорья, он поправляет узел галстука. Джорджия смотрит на домработницу с благодарной улыбкой, когда та ставит бокалы на стол. Она переводит взгляд на нас, и улыбка становится шире.
Естественно, Джорджия Аддингтон сразу же обращает на меня внимание. Конечно же, оглядывает меня сверху донизу. По-другому она просто не может. Будучи наследницей многомиллионного состояния и владелицей всемирно известной косметической компании, эта женщина выросла в мире всевозможных дресс-кодов. А я почти уверена, что футболка с группой Ramones и потёртые джинсы нарушили бы любой из них. Поэтому я не обижаюсь на Джорджию. Она изо всех сил старается скрыть за дружелюбной улыбкой свои предубеждения, поскольку и в самом деле не желает судить обо мне по одежде. И я ценю это. Для меня это важно.
– Гвен, ты уже здесь? – удивляется она. – Я даже не слышала, как хлопнула входная дверь.
Тимоти оборачивается. Он ниже Джорджии. За последние годы он ещё сильнее облысел и обзавёлся двойным подбородком. В отличие от жены, он не особенно хорошо притворяется. У него едва не вылезают глаза, когда он откровенно таращится на меня. Под его взглядом мне становится жарко.
Я чувствую, что Оскар приближается ко мне.
– Она пришла немного раньше. Мы хотели ещё немного отработать дорожку шагов, которая не очень удавалась на тренировке.
– Отлично! Отлично! – часто кивает Джорджия, словно качающая головой игрушечная собака, и её белые зубы сверкают в свете потолочных ламп. – И как успехи, уже лучше получается?
Я киваю.
– Да. Оскар… да.
«Ты отлично справляешься, Гвен. Просто прекрасно».
– А что у тебя с лицом? – бесцеремонно интересуется Тимоти, с лица которого ещё не сошло ошарашенное выражение. – Ты подралась?
– Тимоти! – шипит Джорджия.
Оскар стоит рядом, и я улавливаю его напряжение.
– Это… – я делаю глубокий вдох, но у меня снова ничего не получается. Я думаю об Оскаре и замедленных выдохах, которым он меня учил, и пытаюсь успокоиться. – Я…
– Она упала на лёд, – говорит Оскар. С суровым выражением лица он проводит дуэль стальных взглядов с Тимоти. – И она может носить всё, что пожелает. Или нет?
– В общем, это совсем неважно. – Джорджия обхватывает руками спинку стула и отодвигает его, чтобы сесть. – Давайте поедим. Запеканка из цуккини пахнет так восхитительно, что было бы неправильно и дальше игнорировать её.
Я сажусь рядом с Оскаром. Окно во всю стену позволяет нам любоваться волшебным видом на нагорье. Горы, горы, горы. Одна выше другой, густо поросшие елями, зелёные ветви которых сгибаются под тяжестью снега. Мимо окна пробегает белка. Оскар провожает зверька взглядом до тех пор, пока он не исчезает из вида. Он улыбается. Я тоже, и он, конечно, думает, что это из-за белки. Но на самом деле из-за него.
– Ну, Гвен? – начинает Джорджия, когда домработница подходит к столу и разливает вино. – Как тебе парное катание?
– О, хорошо! По крайней мере, лучше, чем я думала. Это просто, ну… другое. – Под столом я продолжаю помахивать рукой, чтобы уменьшить пульсирующую боль. – Теперь нужно следить не только за своими шагами, но и за тем, чтобы Оскар не заехал мне коньком по горлу.
Джорджия и Оскар смеются. Даже на лице у Тимоти появляется лёгкая улыбка.
Домработница подаёт запеканку. Постепенно я немного успокаиваюсь.
– Гвен – талантливая фигуристка, – говорит Оскар и бросает на меня короткий взгляд, прежде чем отпить вина. – Её пируэты лучше, чем у Алёны Савченко.
Я едва не давлюсь вяленым томатом.
– Алёна Савченко лучшая!
Джорджия запихивает в рот крошечный кабачок.
– Это олимпийская чемпионка?
Я киваю.
– И она потрясающая. Лучшая фигуристка в истории.
Тимоти ест огуречный салат и лишь мельком посматривает в мою сторону.
– Если вы будете продолжать так усердно тренироваться, однажды вы оба займёте своё место на пьедестале.
– Это моя мечта, – улыбаюсь я.
– Как жаль, что Алёна не будет продолжать кататься со своим партнёром, – говорит Оскар. – Они установили мировой рекорд.
Я задумчиво киваю.
– Брюно Массо. Эти двое были командой мечты.
– Мы тоже станем командой мечты, – заявляет Оскар. – Через два года мы побьём их рекорд.
Мой желудок сжимается от мысли о том, что никаких двух лет не будет. И даже дня. Но невзирая на это, я смеюсь. Когда люди смеются, трудно понять, что у них на уме.
– Два года?
– А что, слишком долго? – ухмыляется он. – Тогда через полтора.
– Ты сумасшедший.
Он проглатывает свой кусочек.
– Нет. Я мыслю реалистично.
Я замечаю, насколько широко улыбаюсь, только когда начинает болеть щека. Не желая, чтобы Оскар заметил, я отвожу глаза. При этом я замечаю выражение лица Джорджии. Она сияет.
– Тебе нравится искусство, Гвен? – Тимоти указывает бокалом на множество развешанных на стенах картин. – У нас есть работы Пикассо. Его картины – мои любимые. Видишь, вон там, над сервировочной тележкой? Потрясающе, не так ли?
Посмотрев в том направлении, я вижу картину в золочёной раме. Первое, что мне приходит на ум, – это нарисовал ребёнок. Едва можно догадаться, что там изображено. Два клоуна? Да, похоже на то. А между ними накарябано солнце.
– Очень красиво, – лгу я, потому что картина невероятно уродлива. Я бы предпочла повесить десять плакатов с Магнусом Бейном где угодно, даже в туалете, вместо одного из этих произведений. – Так необычно.
Джорджия кивает.
– Как поживает твоя мама?
– Очень хорошо, спасибо. – Ложь за ложью. – В данный момент раздумывает над усовершенствованием веганских чизбургеров. Она говорит, что веганство – это новый гольф.
– В каком смысле? – хмурится Тимоти.
– Она просто так шутит. Гольф очень популярен, и, ну… – Обхватывая бокал здоровой рукой, я чувствую себя некомфортно. Как будто мне здесь не место.
– Мхм-мхм… – Никакой другой звук не мог бы точнее выразить отсутствие у Тимоти интереса ко мне. Он поворачивается к Оскару. – Кстати, о гольфе. В конце следующей недели мы едем в клуб. Меня всякий раз спрашивают, когда же ты наконец появишься.
Оскар допивает последний глоток вина. Мне хочется облизать его ярко-алые губы, но это исключено, поэтому я просто на них смотрю.
– Круто, – равнодушно отзывается он.
– Но ведь всё в снегу, – говорю я. – Разве клубы не закрыты?
Лоб Тимоти покрывается глубокими складками.
– Ты никогда не играла в гольф?
Я моргаю.
– Играла. Ну, раньше, в старших классах. Мы несколько раз посещали клуб на уроках физкультуры.
Отодвигая пустую тарелку, Тимоти выглядит разочарованным.
– Со школой?
– Да.
– Почему бы тебе не пойти со своим отцом? В клубе можно завязать уникальные и ценные знакомства. Я уверен, если бы ты бывала там чаще, Холмс не выгнал бы тебя из одиночного катания.
– Тимоти! – предостерегающе произносит Джорджия.
– Извини, – говорит он. – Не хотел тебя обидеть. Я бываю слишком прямолинеен.
Горло снова сжимается, но тут я внезапно ощущаю руку на своём бедре.
Она большая. Тёплая. Это Оскар.
Он проводит большим пальцем по моим джинсам, и мне опять становится нечем дышать. Чего он хочет от меня? Дружбы с привилегиями? Почему он это делает? У него же есть чёртова девушка!
Отталкивая его ладонь, я чувствую неправильность своего поступка. Вроде бы делаю всё правильно, но неправильно.
Правильно и неправильно одновременно.
– Я хочу добиться чего-то благодаря своему мастерству, а не подхалимству, – с прохладцей в голосе замечаю я. – Кроме того, мой отец не состоит в клубе.
– Конечно, он состоит в клубе. – Тимоти наливает себе вина. – Я встречаю его там почти каждый раз.
Я в ошеломлении смотрю на него.
– Это невозможно.
– Ну если я говорю, – закатывает он глаза. – В следующий раз поехали с нами с Оскаром, и сама убедишься.
Оскар решительно отставляет свой бокал.
– Может, не будем сейчас об этом?
До меня никак не доходит смысл слов Тимоти. В голове шумит. Окружающее пространство размывается, в то время как в сознании раз за разом звучит одна и та же фраза «я встречаю его там почти каждый раз». А потом голос мамы, когда выяснилось, что мой сберегательный счёт пуст. «Ниран говорит, что они понадобились ему, чтобы помочь другу. Какому именно, он не признаётся. Как и не говорит, на что именно. Просто сказал, что это кодекс чести, и мы получим их обратно».
Сердце колотится в груди, в то время как в голове постепенно складывается полная картина.
У отца никогда нет денег, хотя зарплата тренера достаточно высока и вполне могла бы прокормить две семьи. А мама покупает дешёвые кроссовки в «Волмарте», потому что он снова и снова просит у неё денег до тех пор, пока у неё совсем ничего не остаётся. У родителей разные счета, поскольку когда-то так захотел отец, несмотря на то, что они женаты двадцать лет. Я почти никогда не вижу его вне тренировок. А он постоянно унижает мою маму и проявляет нежность только когда ему от неё что-то нужно. Человек с двумя лицами. Человек, которого я, возможно, и вовсе не знаю. Кто такой Ниран Пирс? И какого хрена он делает в этом гольф-клубе?
– Гвендолин? – словно издалека доносится голос Оскара, вырывая меня из потока мыслей. Я удивлённо поворачиваюсь к нему, совсем позабыв, что в гостях. Он выглядит обеспокоенным. – Всё в порядке?
Я моргаю. А потом смотрю на него и чувствую, как в душе закипает неистовая ярость. На Оскара, который творит с моими чувствами что захочет. На его богатую семью, которой я хочу понравиться и думаю, что не смогу. На Тимоти, который сделал моего отца ещё большей загадкой для меня. На деньги, которые управляют миром и разделяют людей на классы. Меня бесит, что бумага обладает властью над чувствами. Потому что это отдаляет меня от Оскара. В обществе и на льду. Но больше всего я злюсь на своё сердце, которое не может перестать нашёптывать имя Оскара. Ну и на жизнь, которая играет против меня.
Я в отчаянии.
Я просто, чёрт возьми, в бешенстве.
И мне здесь не место.
Мои руки дрожат, когда я вытираю рот салфеткой и кладу её на пустую тарелку. А потом отодвигаю стул и, поднявшись, прочищаю горло.
– Большое спасибо за ужин. Это было великолепно. Пожалуйста, передайте мою благодарность домработнице. Но теперь мне пора.
Джорджия удивлённо моргает.
– Уходишь? Вот так внезапно?
Оскар, нахмурившись, смотрит на свои руки.
– Мне очень жаль. Я не очень хорошо себя чувствую. Моя травма…
– О, ну конечно. Естественно. – Тимоти тоже выглядит застигнутым врасплох. – Если хочешь, возьми десерт с собой.
– Спасибо, не надо.
Оскар поднимает глаза, но я не в силах смотреть на него. При этом неплохо бы мне иметь в виду, что это может быть в последний раз. На льду больше не будет напряжённых взглядов. Нужно помнить, что это прощание, и наше будущее – походя кивать друг другу на улицах Аспена, может, время от времени улыбаясь, если всё будет в порядке.
Мне следует думать: «Прощай, Мистерио!» Вместо этого в голове вертится другая фраза. Только одна, совершенно сюрреалистичная, но окрыляющая: «В твоих глазах светятся чувства».
Попытавшись прогнать эти мысли, я поворачиваюсь и направляюсь к выходу. В тихом доме мои шаги звучат особенно громко. Напряжение пульсирует вокруг меня, тяжело ложится на грудь.
Я открываю входную дверь, выхожу на улицу и чувствую себя освобождённой. Низкие температуры режут кожу, когда я по снегу пробираюсь к машине. Уже кладу здоровую руку на ручку водительской дверцы, как вдруг слышу его голос.
– Подожди, Гвен. Подожди.
Я зажмуриваюсь и прислоняюсь лбом к дверце машины, чувствуя себя в ловушке. Разрываюсь между сердцем и разумом. Первое умоляет подождать, а второй категорически против. И это меня бесит.
Ощущаю прикосновение к обнажённому плечу, и его тепло разгоняет мурашки по коже. Я отрываю лоб от дверцы машины и поворачиваюсь к Оскару. Он стоит в этой своей льняной рубашке и подтяжках, мускулистый и похожий на Гилберта, и мне очень хочется, чтобы он стал моим Ноксом. Или моим Уайеттом. Хочется, взявшись за руки, гулять с ним по городу и целоваться под небом, которое окутывает нас мягким одеялом из волшебных снежинок.
– В чём дело?
– Я не могу, Оскар.
– Что именно?
– Вот это всё. – Я смотрю на его ладонь, которая лежит на моей руке. – Что бы это ни было, я не могу.
Оскар опускает руку, но, судя по выражению лица, он недоволен. Похоже, ему стоит больших усилий не прикасаться ко мне. Только вот я не знаю, что с этим делать.
– Мне очень жаль, если я сделал что-то не так.
– Нет. – Я на мгновение прикрываю глаза. – Просто ты прав.
– В чём?
– В том, что мы партнёры по фигурному катанию и не более того. Ты… – голос начинает дрожать, и я сглатываю, – это высшее общество, Оскар. Я к нему не принадлежу. И никогда не буду принадлежать.
– А кто сказал, что я сам такой? – Он кладёт ладонь на машину и опирается на неё. – Кто сказал, что я когда-нибудь стану таким только потому, что меня усыновили богатые люди?
– Это неизбежно произойдёт.
Он невесело смеётся.
– То есть моя индивидуальность настолько слаба, что ей с легкостью можно манипулировать?
– Я этого не говорила.
– Но подразумевала.
– Нет, я… – Я вытираю предплечьем мокрые снежинки со лба. – Почему ты стоишь здесь, Оскар? Зачем вообще обсуждать, что могло бы быть между нами, если у тебя есть девушка?
В его глазах отражается внутренняя борьба. Атмосфера между нами накаляется. Сейчас напряжение почти такое же, как после поцелуя. Оскар делает шаг ко мне. Я делаю шаг назад, спиной упираясь в дверцу машины. Вторую руку Оскар опускает справа от моей головы. Не спрятаться. Снежинка приземляется на его нижнюю губу. Порываюсь её слизнуть, но она тает. Я одновременно благодарна и разочарована. А Оскару, кажется, весело.
– Оскар, – шепчу я.
Вообще-то прозвучать должно было твёрдо. Напомнить, что мы в процессе разговора, а потому нельзя просто подойти, обнять и так возбуждающе на меня пялиться. Но вместо этого мой голос лишь усиливает возбуждение. Оскар наклоняется и тянется губами к моему уху. Я провожу кончиками пальцев по дверце машины позади себя, потому что мне требуется разрядка. Это не помогает.
– Оскар, – выдыхаю я.
И тут я слышу его хриплый голос у своего уха.
– Я открою тебе ещё один секрет. – Его влажные от снега губы опускаются ниже и касаются моей шеи, отчего у меня на миг перехватывает дыхание. Я жажду, чтобы он сделал так снова, но вместо этого Оскар снова касается губами моего уха. – Я солгал.
– Солгал?
Он хватает губами мочку уха, а я прижимаюсь задницей к машине и схожу с ума.
– Нет у меня девушки.
– У тебя… что?
Немного отстранившись, Оскар заглядывает мне в глаза. В них одновременно пылают чувство вины и страстное ожидание.
– Так ты лгал мне?
Его молчание вполне сойдёт за ответ. Я ошеломлённо смотрю на него.
– Почему?
– Потому что… – Момент страсти миновал, и Оскар тоже это чувствует. Он опускает руки, делает шаг назад и начинает чесать затылок. – Если я назову тебе причину, я буду… чёрт, я покажусь величайшим мудаком на свете.
– Говори уже, Оскар.
Он на мгновение прикрывает глаза и сглатывает. Когда снова их открывает, я вижу грустный щенячий взгляд.
– Брайони была… сложной. Я приехал сюда, чтобы начать всё сначала. И после случившегося на вечеринке я заметил, что ты…
Мой невесёлый смех перебивает его.
– Что я ненормальная?
– Нет, Гвен. – Он сводит брови на переносице. – Но тоже непростая.
