Текст книги "Мы разобьёмся как лёд"
Автор книги: Айла Даде
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)
Тихая ночь, священная ночь
Гвендолин
Медленно отползаю от унитаза, клубочком сворачиваюсь на коврике в ванной и таращусь в пустоту.
Всё утро у меня перед глазами плывёт лицо Брайони. Каждый раз, когда думаю о том, что она победила, что она что-то сделает с Оскаром, если я не буду держаться от него подальше, ощущаю очередной приступ тошноты. К тому же он не пожелает… в любом случае, не пожелает больше иметь со мной ничего общего. Очевидно, его отпугнуло моё поведение на озере Силвер. Иначе объяснить его отсутствие на региональных соревнованиях не получается.
Всё кончено. Абсолютно всё. Наше парное катание. Наши отношения. Моя тёмная сторона всё испортила, заперев меня в клетке и заставив безучастно наблюдать.
Хотя, может, так даже и лучше. Я точно знаю, что не сумела бы объяснить Оскару, почему больше не хочу встречаться с ним. Всё, что прозвучало бы из моих уст, было бы чистой ложью.
Стук в дверь вырывает меня из безрадостных мыслей.
– Гвен? Всё в порядке?
Я тут же сажусь на коврике. «Мама! О боже, мама!» Я поднимаюсь на дрожащие ноги, стираю остатки рвоты с уголков рта и открываю дверь.
Сегодня мама выглядит совершенно вымотанной. Под её глазами огромные синяки.
– Мама, – шепчу я, – мне очень жаль.
Она моргает.
– Чего именно?
– Ну из-за папы. Как я тебе об этом рассказала. Это… я…
Мама тяжело вздыхает и, обняв, целует меня в макушку и гладит по волосам.
– Ах, Гвен, мне стоило прислушаться к тебе намного раньше. Это всё моя вина.
Я качаю головой, и мой висок трётся о хлопковую пижаму мамы.
– Папа манипулировал нами. Всё время. Он мастер одарить кого-то симпатией только для того, чтобы снова её разрушить.
Сердце матери бьётся у моего уха. Это успокаивающий звук. Медленно и мягко.
– Он мастер согревать души, прежде чем заморозить их, – бормочет она. – Он всегда был таким. Я знала это, но была слишком слаба, чтобы сопротивляться.
– Ты не слабая. – Отстранившись, я смотрю на неё. – Ты мой образец для подражания.
– Ах, моя милая, – улыбается мама и целует меня в лоб. – Моё солнышко.
– Кроме того, ты нравишься Бингу Кросби, а этому кролику нравятся только сильные люди. Он считает, что они могут его защитить. Вот почему он так сильно меня ненавидит. Я слабая.
– Не говори так, Гвен. Ты сильнее всех, кого я знаю. – Скользнув взглядом по моему лицу, она заправляет прядь мне за ухо. – Моё большое сердце-боец.
Моё большое сердце-боец. Это имеет решающее значение. Волны разбивают плотину, которая пыталась удержать мои мысли взаперти.
Пришло время обратиться за помощью. Вместо того чтобы подавлять или отрицать эту часть себя, пора признать, что безудержные моменты эйфории влекут за собой последствия. Каждый грёбаный раз. Неважно, насколько хорошо я себя чувствую в эти моменты. Как будто под кайфом. Так дальше не пойдёт.
Я тру лицо.
– Мама, я… – с тоской смотрю на неё, – я думаю, со мной что-то не так.
Она озадаченно хмурится.
– Что ты имеешь в виду?
– Не знаю. Я… – измученная, прислоняюсь к дверному косяку и принимаюсь разглядывать свои пальцы, – время от времени со мной что-то случается. Словно некая сила берёт верх над моим разумом. Я как будто плыву в дурманящем тумане, а ведёт меня другая часть меня, по-настоящему тёмная часть. – Я вдыхаю, передёрнув плечами, и не осмеливаюсь поднять глаза. С колотящимся сердцем начинаю ковырять кутикулу. – В такие моменты ничего рационального не остаётся. Меня как будто просто нет, остаётся только эйфория. Как будто вся жизнь – это один большой высотный полёт. Я никогда не употребляла наркотики, ну, кроме спиртного, но, по рассказам, эффект от употребления экстази точно такой же. Буйное веселье и экстаз, все поступки под контролем дофамина, прилив серотонина в мозг. Точно то же происходит и со мной. Ноги… – сглотнув, я чешу бедро, – всегда очень беспокойные. Я могу бегать часами, не испытывая усталости. Вообще моё тело больше не ощущает усталости, её просто нет. Это утомительно, а главное, страшно. – Я судорожно выдыхаю. – Всё, чего мне хочется в такие моменты, – это бежать, бежать, бежать. Полностью выложиться. Я не испытываю голода. И из-за неадекватной эйфории делаю то, чего не хочу делать, мама. Я иду на вечеринки, где веду себя безудержно и страдаю манией величия. Я принимаю решения, о которых потом жалею, и постоянно хочу покупать какие-то вещи. Всё это же ненормально, ведь так? Такое не может быть нормальным. Это не я, мама. А ещё я боюсь, просто безумно боюсь. Я больше не хочу так. – Мои глаза наполняются слезами, а голос срывается. – Я хочу быть нормальной.
– О, дорогая! Боже, мой дорогой маленький ангел! – Мама снова обнимает меня, на этот раз прижимая к своей груди ещё крепче, и беспрестанно гладит по волосам. – Моя милая, чистая детка. – Она целует меня в лоб, а после немного отстраняет, чтобы заглянуть мне в глаза. Поверх золотисто-коричневого цвета её радужек сияет влажный отблеск. – Послушай, первое, что я скажу тебе: ты драгоценная. Без разницы, как ты себя чувствуешь, без разницы, насколько сильно ты веришь, будто с тобой что-то не так. Ты драгоценная, и с тобой всё в полном порядке. Ладно?
Я открываю рот и снова закрываю, немного соневаясь.
– Гвен…
Я качаю головой.
– Как я могу быть драгоценной, если у меня что-то не так с головой? Как я могу быть привлекательной, когда я дефективная?
Мама задыхается, и по её щекам катятся слёзы.
– Ты не дефективная, Гвен! Ты замечательная. Просто кажется, что в тебе что-то… произошёл какой-то сбой. – Она гладит меня по щеке и нежно улыбается. – Так бывает. И чаще всего такое случается с чувствительными людьми. – Большим пальцем она ловит одну из моих слёз. Целует влажный кончик пальца и прижимает большой к сердцу. – Ты помнишь Гектора?
Я моргаю, и на коже остаётся след от мокрых ресниц.
– Раненая синица?
Мама кивает.
– Он влетел в закусочную. Его правое крыло оказалось сломано и повисло. Он был очень напуган. Ниран хотел его добить, чтоб не мучился.
– Я сказала ему не делать этого. – Мой взгляд затуманивается, когда я вспоминаю собственные слова. – У него просто была рана. Ничего непоправимого.
Мама кивает.
– Ты выходила его. Через два дня он улетел. Дрожащая, ослабленная маленькая птичка, но она полетела. Иногда сбивалась с верного пути, да, но в итоге всегда на него возвращалась. Ничего непоправимого.
Я сглатываю.
– Ты хочешь сказать, что я похожа на Гектора.
– Ты похожа на Гектора, Гвен. – Она берёт моё лицо в ладони. – Только намного, намного сильнее.
Мой подбородок дрожит.
– Что мне теперь делать?
– Мы разберёмся. Сначала выясним, что с тобой такое. В наших краях есть несколько очень хороших психологов и…
Я энергично качаю головой, прекрасно зная, насколько дорог Аспен. И как дорого стоят психологи. Если твоя фамилия не Кардашьян, пройти курс терапии в Аспене невозможно.
– У нас нет на это денег, мама.
– Гвендолин Кейт Пирс! – Мама произносит моё имя полностью только, когда не желает шутить. Вот и сейчас мамин оклик проникает в моё сердце, становясь решающим словом, которое велит мне сдаться. Впервые за день она встречает мой взгляд с таким серьёзным выражением лица, что по спине пробегает дрожь. – Я бы предпочла умереть с голоду и жить на улице, чем лишить свою дочь помощи, в которой она нуждается.
– Но…
– Никаких возражений, Гвен. Мы будем жить более экономно. Дела в закусочной идут хорошо. И если твой папа сейчас… – она замолкает. Сглатывает и на мгновение прикрывает глаза. Я беру её за руки и сжимаю. И вот снова золотисто-коричневые радужки. – Я выгнала его. – Её подбородок дрожит. Я понимаю, что мама наверняка очень страдает, но изо всех сил старается не показывать. – У твоего отца больше нет возможности тратить заработанные деньги на гольф-клуб, азартные игры, любовницу или что-то ещё. Об этом не беспокойся.
– Я всегда беспокоюсь.
– Ну, тогда перестань это делать. Твоя голова слишком драгоценна для того, чтобы заполнять её серыми тучами. Впусти солнце.
– Оно больше не взойдёт.
– О, Гвен, – мама улыбается, – оно всегда всходит. Изо дня в день.
Я делаю глубокий вдох и пытаюсь найти солнце. Сейчас его не видать, но, возможно, мама права. Может, просто нужно изменить угол обзора, чтобы почувствовать, как тёплые золотистые лучи щекочут моё лицо. Я киваю и наконец-то тоже улыбаюсь.
– Спасибо, мам.
Она открывает рот, но её ответ заглушает громкий колокольный звон. Затем следует нестройный хор голосов, поющих «Тихую ночь, святую ночь».
Мамино лицо проясняется, а я широко распахиваю глаза.
– Сейчас канун Рождества, – бормочу я.
Чёрт возьми, вот я дура! Как можно забыть, что сегодня канун Рождества?
– Пойдём со мной!
Мама хватает в ванной наши халаты и тащит меня за собой через весь дом. Я надеваю резиновые сапоги, а мама – шлёпки. Пусть для прогулок слишком холодно, но наши тела покалывает от радостного возбуждения, как и сердца.
Как они смеются, эти сердца! Непостижимо!
Мы выбегаем за дверь, и, пока пересекаем улицу в направлении рыночной площади, под быстрыми шагами хрустит снег.
Уильям стоит на подножке украшенной повозки, запряжённой Салли и Ансгаром, и размахивает дирижёрской палочкой. На нём красное пальто Санта-Клауса. А вокруг – на рыночной площади и улицах, у дверей и в окнах близлежащих домов – я вижу сияющие взгляды жителей Аспена. Одни в красных колпаках, другие звенят колокольчиками. И все поют шумную, нестройную версию «Тихой ночи».
Это местный рождественский ритуал утром сочельника. Уильям расставил светящиеся фигурки оленей, которые окружают огромную ель возле колокольни. Она украшена – как и сама жизнь – яркими цветами.
Дети облизывают карамельные тросточки, держа родителей за руки.
В сердцах присутствующих царят веселье и умиротворение.
Я улавливаю запах рождественской выпечки – это Патрисия открыла двери своей кондитерской. Она ставит грифельную доску, на которой написано «Рождественское печенье бесплатно». Старушка нарядилась женой Санта-Клауса. Она одета в такой же красный костюм, как и Уилл, с капюшоном на подкладке, и на ней такие же круглые проволочные очки. При этом она заливисто смеётся и раскачивает бёдрами в такт музыке.
Мама обнимает меня и улыбается. Она выглядит счастливой и печальной одновременно. Наверное, думает об отце. Любовные драмы в Рождество причиняют боль. Но я присмотрю за ней. Мама выгнала отца. Наконец-то избавилась от балласта. От ноши, которая слишком тяжёла для её хрупких плеч.
На площади я обнаруживаю Пейсли с Ноксом, Уайетта, который сзади обнимает Арию. Её мать Рут, которая ест печёное яблоко. Вона с гитарой, бегающих вокруг него детей, и его жену. Духовную Сьюзан с её палантином и бонго. А ещё я вижу Аддингтонов и Оскара, и это для меня слишком, поскольку хочется подойти к нему, но мне нельзя.
Мама наклоняется ко мне и дует на висок.
– Что это было? – удивляюсь я.
– Это адресовано всем мыслям, которые сейчас приходят тебе в голову. – Она снова дует. – Убирайтесь! Прочь от моей дочери!
На моих губах появляется слабая улыбка.
– Ничего, если я ненадолго отойду к Пейсли?
– Конечно. – Мама целует меня в макушку. – Я всё равно собиралась взять у Патрисии печенья.
– Договорились.
Я прохожу мимо Салли. Она вся трясётся. Скрипит упряжь, и снег сыплется на кончики моих зелёных резиновых сапог.
Увидев меня, Пейсли распахивает руки и крепко обнимает меня.
– Как ты? – шепчет она, и я с удовольствием вдыхаю аромат её яблочного шампуня и пряников.
Через несколько мгновений мы отрываемся друг от друга, и Нокс приветствует меня улыбкой.
– Хорошо. Теперь снова хорошо, – выдыхаю я, и между нашими лицами повисает облачко пара.
Только теперь замечаю, как покраснели от холода щёки Пейсли. Я сказала ей, что не смогла приехать на соревнования, потому что вымоталась. Впрочем, я не лгала. А подруга не стала меня донимать. Иногда мне кажется, что она понимает меня лучше, чем я сама.
– Слава богу. – Она улыбается. – Рождественское чудо.
Я плотнее кутаюсь в халат и киваю. Украдкой кошусь на Оскара. Он стоит между Тимоти и Джорджией. Меня удивляет, что на нём жёлтая куртка «Хилфигер». Обычно он не похож на себя, когда появляется на людях с родителями. Чаще прячется за одеждой, которая его подавляет. Сейчас он держит руки в карманах и подбородком указывает на одну из мигающих гирлянд на колокольне, которая в этот момент падает, пришибив Уильяма. Ладно, не совсем пришибив, но опутывает его, как сеть, и Уильям падает с повозки, крича и пиная воздух вокруг себя, хотя всё не так плохо, как ему кажется.
Все смеются. Уайетт и Нокс подбегают к нему и освобождают старика из гирлянды. А Оскар? Он буквально живот надрывает от смеха. Похоже, этот звук вызывает слёзы на глазах у Джорджии, и она кладёт руку на плечо сына.
Сглотнув, я отворачиваюсь.
– Он ненавидит меня.
Пейсли качает головой.
– Он бы никогда не смог, Гвен.
– После произошедшего я даже могу его понять. Боже! Ты бы видела, как я обращалась с ним на льду! А он ведь только отделался от сумасшедшей бывшей.
Пейсли кривит лицо.
– Ты ничего не можешь с этим поделать, Гвен.
– Нет, но… – Я зажмуриваюсь и качаю головой. В любом случае, всё это без толку. – Неважно.
– Оскар без ума от тебя, – говорит Пейсли. А затем поправляет шапку, указывает на кондитерскую и хватает меня за руку, утаскивая за собой. – Он больше не будет бегать от тебя.
Если бы она знала!
Я достаю из кармана халата резинку и собираю волосы в неаккуратный хвост.
– Не знаю, Пейс. Сейчас я вообще ни в чём не уверена.
– Тебе и не нужно ничего знать. Просто чувствуй. И самое главное: наслаждайся Святым вечером.
Патрисия, она же жена Санта-Клауса, стоит за украшенным гирляндами прилавком и вручает входящим пакетик с рождественским печеньем. Мы с Пейсли дополнительно заказываем себе горячего какао и садимся за столик у окна.
Я как раз обмакиваю печенье в шоколад, когда Пейсли прижимает колено к моему. Я смотрю на неё. Она указывает подбородком в сторону прилавка, где Оскар берёт пакет с печеньем. Взамен он вручает Патриции небольшой упакованный пакет. С широкой улыбкой она прижимает его к груди и склоняет голову в восхищении.
Оскар оборачивается, и наши взгляды встречаются. Время останавливается. Привет, Мальдивы! Какое тепло вы приносите в этот снежный хаос. И вам привет, губки бантиком! Как вы сегодня прекрасны! Такие полные. Такие красные. Вкусные.
На Оскаре чёрные укороченные джинсы и ботинки «Панама Джек». Джинсы подчёркивают его мускулистые ноги, и я вспоминаю о том, как они выглядят обнажёнными. А ещё вспоминаю, как определённая часть тела между этими натренированными ногами выпрямляется, когда я прикасаюсь к ней.
Забываю дышать, а потому испытываю лёгкое головокружение. Невольно наклоняюсь вперёд. Странный порыв, но мне хочется стать ближе к нему, пусть даже на пару сантиметров. Кончики моих волос конфетного цвета тонут в какао. Пейсли вынимает их, и они окрашивают халат в цвет какашек. Моё печенье давно размокло, а я пялюсь на Оскара с открытым ртом и открытым сердцем, как будто впервые вижу.
И он тоже пялится. Но как-то по-другому. С таким видом, словно моё внимание причиняет ему боль. Я знаю этот взгляд. Видела его раньше. Ария так смотрела на меня после того, как я переспала с её парнем. Папа так смотрел на меня, когда… на самом деле, всегда. Пейсли так смотрела на меня, когда я обидела её в магазине «Прада». Люди обычно так смотрят на меня, когда разочаровываются.
Следующие несколько секунд решают всё. Взмах ресниц, и я знаю, где мы стоим. Могу ли я позволить своим рукам с тончайшими волосками на пальцах продолжать блуждать по его телу, его израненной душе? Это всего лишь секунды, но для меня они – острый меч, который ранит сердце. Пусть я знаю, что для меня всё так или иначе кончено, но мне нужно знать, что он думает. Нужно знать, что он сейчас чувствует ко мне.
Оскар улыбается, и в тот же миг я всё понимаю. Это нехорошая улыбка. Она называется «всего хорошего». Никакого «до свидания». Только «всего хорошего».
Он опускает глаза. Один шаг за другим, но не ко мне. К двери. Прочь из моей жизни.
Я выдыхаю и смотрю в пустоту.
Пальцы Пейсли переплетаются с моими.
– Дай ему время, – говорит она. – Если ситуация выглядит безнадёжной, не обязательно так и есть. Посмотри на меня и Нокса. – Пейсли тихо смеётся. – Я уже ехала обратно в Миннеаполис с билетом в один конец, и что? Этот парень догнал чёртов автобус и ворвался в него. Оскар тоже так поступит.
– Ворвётся в автобус?
– Нет. В твоё сердце.
Я беру печенье и царапаю разноцветные бусинки глазури. На заднем плане Фрэнк Синатра поёт «Santa Claus is coming to town». Гости Патрисии подпевают. Некоторые обнимают друг друга за плечи и раскачиваются в такт музыке.
– Думаешь, легко его будет забыть? – Я снова обмакиваю печенье в какао. На сей раз оно уцелело, но ненадолго, потому что я целиком засовываю его в рот. – Почему-то это кажется невозможным.
Пейсли отпивает большой глоток. Какао оставляет у неё над верхней губой коричневые усы.
– Тебе не придётся его забывать, Гвен. Всё будет хорошо.
– М-м-м. – Я вяло помешиваю какао. К сожалению, нельзя открыть ей правду. Рассказать о Брайони. Это только усложнило бы жизнь, поскольку Пейсли захочется исправить ситуацию. Ей всегда этого хочется. А я ни в коем случае не хочу подвергать Оскара опасности. Брайони… явно помешанная. На нём.
– О, кстати, у меня есть кое-что для тебя. – Пейс суёт руку в карман куртки и протягивает через стол сверкающую заколку для волос в виде короны. – Для следующего соревнования, в котором, я надеюсь, ты будешь участвовать. – Она буквально сияет. – У меня такая же.
Улыбаясь, я рассматриваю заколку. Кладу на ладонь и наклоняю, а свет люстры преломляется в крошечных камушках и начинает искриться.
– Спасибо, Пейс.
– Не за что, просто безделушка.
Для меня это не безделушка. Для меня это целый мир. Её дружба – целый мир, и даже чуть больше.
В тихие дни я больше всего скучаю по себе
Гвендолин
Ночь ясная и звёздная. Их свет отражается от поверхности замёрзшего озера. Я считаю их, пока не сбиваюсь, а потом начинаю сначала. Это меня успокаивает.
Я сижу на шерстяном одеяле, которое расстелила на широком камне. Между ног у меня лежат коньки, потому что я каталась. Катание на коньках – надёжное занятие. Оно всегда успокаивает меня, независимо от того, в каком я состоянии. Карманные грелки в ладонях защищают меня от замерзания. На них нарисованы маленькие северные олени. Мой взгляд устремляется вдаль, к белой вершине горы Баттермилк. Я пытаюсь прислушиваться к тому, что говорит сердце, но оно особо не говорит. Сегодня оно молчаливо.
Как и каждый год, мама устроила в закусочной рождественский ужин. Мы улыбались и никому не показывали свои раны, потому что это сочельник. Мы набивали желудки, пили шампанское и вино, трепались с Ноксом и его отцом Джеком, с Уайеттом и Арией, Рут и Уильямом. Душевный получился вечер. Никто не интересовался отсутствием Нирана. Он не явился и в прошлом году. И в позапрошлом тоже. Каждый раз объяснял, что его пригласил друг. А я больше не верю ни единому его слову. Скорее всего, он сотрясал стены гостиничного номера с какой-нибудь любовницей. Хотя кого это волнует?
Вообще-то меня.
Однако я не желаю думать об этом. Не сегодня. Не сейчас.
– Привет. – Я съёживаюсь от ужаса, и грелки падают в снег. Оскар встаёт рядом со мной с нерешительной улыбкой на губах. – Двенадцать уже было, так что я могу сказать официально: счастливого Рождества!
– Счастливого Рождества, – бормочу я.
Моё сердце бешено колотится. За столько времени мы не обменялись ни словом. С тех пор как я написала сообщение, что поеду на соревнования с Пейсли, потому что у меня имеются собственные планы. Едва мне удалось вырваться из клетки, появилась Брайони. Конечно, Оскар объяснил бы мне, если бы я его спросила. Но, честно говоря, я не хотела. Не могла. Было бы слишком больно слышать, что я чересчур сложна для него. Даже если бы мне всё равно пришлось оставить его в покое.
– Можно присесть? – Оскар указывает на камень рядом со мной.
– У тебя нет одеяла.
– Неважно.
– Но ты можешь застудить мочевой пузырь.
– Неважно.
– Цистит – это больно. А мои грелки упали в снег. И…
Он смеётся.
– Можешь хоть раз не возражать?
– Нет.
– Я заметил. – Он садится рядом со мной. Бедный пузырь. Он будет плакать. Оскар почёсывает бёдра. Я тоже хочу это сделать – почесать бёдра. Не свои, его. – У тебя всё в порядке?
Я киваю. Машинально.
– Я понимаю это по-индийски. Хорошо?
– Что?
Оскар закапывается ногой в снег.
– В Индии люди кивают в знак отрицания.
– Тогда в нас обоих есть нечто индийское.
– В нас обоих?
– Мой кивок и твои глаза. – Когда Оскар продолжает смотреть с недоумением, я добавляю: – Цвет. Они цвета Индийского океана.
На его щеках появляются ямочки. Они такие красивые, что руки к ним так и тянутся. И я не отказываю себе. Протягиваю ладонь и глажу его по щеке, заставляя замереть.
– Мне очень жаль, – шепчу я. – Прости, мне бесконечно жаль.
– Из-за чего?
– Из-за моего состояния. На озере Силвер. Я… боже, мне безумно стыдно.
Я чувствую кожей его дыхание, когда Оскар касается моего запястья.
– Гвендолин, никогда не извиняйся за то, на что не в силах повлиять.
Я опускаю взгляд.
– Из-за меня ты больше не хочешь участвовать в соревнованиях.
– Что?
– Потому что я вела себя так… потому что я… я слишком сложная. – Тыльной стороной ладони я вытираю холодный нос. – И хуже всего, что я понимаю. Хотя это не делает ситуацию менее болезненной.
– Секунду… – Он хмурится. Откуда-то доносится шелест. Видимо, белка перепрыгивает с одной ели на другую. – То, что я не смог принять участие, не имеет к тебе никакого отношения, Гвен. Вообще никакого.
– Но… сегодня у Патрисии. Ты не подошёл ко мне.
– Потому что я вёл себя глупо по отношению к тебе. Случилось кое-что, и это выбило меня из колеи. Мягко говоря. Я пребывал в полнейшей прострации. Даже с тобой не связывался. И когда увидел тебя сегодня, испытал худшие угрызения совести в жизни. – Он медлит, прикусив нижнюю губу. – Честно признаться, я подумал, что это ты больше не хочешь иметь со мной ничего общего.
В первый момент я хочу покачать головой, пока не напоминаю себе, что такого не может быть. Нужно отпустить его, ведь я до усрачки боюсь, что Брайони сдержит слово. Возможно, мне следовало бы просто поговорить об этом с Оскаром, но я знаю, что он не отнёсся бы к предупреждению серьёзно. Он не видит в Брайони никакой опасности. Но я-то по глазам видела, что она действительно способна сдержать слово. И что в итоге? Из-за своего эгоизма подвергать Оскара опасности?
Мой подбородок дрожит, а на глаза наворачиваются слёзы. Я смотрю на небо, сжимаю губы и ничего не отвечаю. Оскар прерывисто выдыхает и трёт лицо.
– Всё в порядке, Гвен. Я понимаю, что ты злишься на меня. И что тебе нужна дистанция. Я принимаю это.
Боже, мне хочется кричать от того, насколько несправедлива жизнь.
– Но у меня есть к тебе вопрос. Пообещай, что скажешь правду.
– Обещаю, – шепчу я.
– Ты принимаешь какие-нибудь наркотики?
Я застываю на месте. Он намерен поговорить о… о моём состоянии. Я делаю глубокий вдох.
– Нет. – И, чуть посомневавшись, добавляю: – Ну, я пью алкоголь. Иногда. Но думаю, ты не это имел в виду.
Он качает головой и почёсывает нос. Его профиль на фоне горы Баттермилк заслуживает того, чтобы его поместили на открытку.
– Я провёл небольшое исследование. Насчёт твоего поведения. Кое-что выяснил и спросил мнение Нокса. Без упоминания твоего имени, конечно. Джорджия сказала, что он изучает психологию и один из лучших на курсе. – С отчаянным выражением он трёт лицо. – Я просто хотел выяснить, что ему известно об этом.
– О чём?
Такое впечатление, что его взгляд проникает в меня, глубже и глубже и поражает самое чувствительное.
– Об аффективном расстройстве.
Я моргаю. Ещё раз. И ещё.
– Что?
Оскар тяжело вздыхает и поворачивается ко мне на холодном камне.
– Гвен, мы думаем… и это предположение, которое сделал Нокс, основываясь на твоём поведении, что ты… ты, скорее всего, страдаешь манией. Тогда, на улице… мой лучший друг Шейн, он, ну… – он делает глубокий вдох, – у него была биполярка. Его настроение менялось с эйфорического на депрессивное.
– У меня нет депрессии, – возражаю я. – Вряд ли. Я знаю симптомы, которые бывают у депрессивных людей, и такого… у меня просто нет.
Оскар кивает.
– Поэтому да. Расстройство может возникнуть и само по себе, ты это знала?
Я молча качаю головой.
Он протягивает руку и ласково накручивает одну из моих тёмных прядей на палец.
– И я думаю, что твои симптомы очень сильно похожи.
Как же быстро бьётся моё сердце! Боже, я начинаю задыхаться!
– Какие симптомы?
Оскар выдерживает долгую паузу, во время которой просто наблюдает за моей реакцией, а затем говорит:
– Необъяснимо приподнятое настроение. Эйфория, безудержность, гиперактивность. Почти отсутствующая потребность спать. Повышенная энергия и работоспособность. Мания шопинга. Человек забывает поесть. Мания величия. Обострённое восприятие цветов или звуков. – Он обеспокоенно смотрит на меня. – Что-нибудь из этого подходит?
Мой взгляд затуманивается. Подходит не что-нибудь, а почти всё. Каждый из перечисленных пунктов – как деталь пазла, который начинает складываться. Каждый из них изображает воспоминание. О том, как я бегаю. Как не хочу спать. Как танцую на вечеринках, когда звук едва не разрывает барабанные перепонки, а лучи стробоскопа буквально выедают глаза. Моя непрекращающаяся энергия на тренировках. Мания величия из-за мастерства. Урчание в животе. «Прада». Блеск на льду, который так загипнотизировал меня, что я не могла отвести взгляд.
Я чувствую нехватку воздуха. И ещё раз, когда киваю.
Оскар берёт меня за руку.
– Это может быть оно, Гвен. Возможно. Впрочем, это не должно тебя пугать. Я с тобой, и ты сможешь справиться с расстройством, если будешь его лечить.
– Есть ли… – в горле у меня пересохло и начинает шуметь в ушах. – Кто-нибудь знает, откуда оно взялось?
Оскар устремляет взор вдаль и не торопится с ответом.
– Нокс считает, что иногда это бывает наследственным. Психосоциальный стресс также может способствовать развитию болезни.
– Отец! – выпаливаю я. Что-то обвивается вокруг моей груди и стягивает её.
– Возможно, эмоциональная нагрузка провоцирует обострение, – тихо добавляет Оскар. В его голосе звучит бесконечная печаль. – Но я не могу утверждать это, чизкейк. Тебе нужно будет поговорить с врачом. И это хорошо, слышишь? Врач может подсказать, как справиться с ментальным стрессом. Однако Нокс говорит, что одного этого будет недостаточно. Тебе срочно нужны лекарства, которые станут твоими помощниками. Нокс говорит, что на данный момент мания лечится литием.
По моим щекам текут слёзы. Я киваю.
– Эй! – Оскар обнимает меня, сажает к себе на колени и начинает качать. – Тихо. Всё в порядке. Всё хорошо, чизкейк. Мы справимся. Нет ничего, с чем моя Гвендолин не смогла бы справиться. Так ведь?
– Я так напугана, – шепчу я, поливая слёзами жёлтую ткань его куртки.
– Я знаю. Но я с тобой. Постоянно. И если тебя охватит страх, ты просто повернёшься и набросишься на меня, хорошо? Так он не сможет тебя достать. – Кожей головы я чувствую, как его губы складываются в слабую улыбку. – Ты же знаешь, у меня есть подушки безопасности.
Мои всхлипывания приглушаются негромким смехом.
– Подушки безопасности «Порше».
– Точно. – Оскар наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня, а потом поцелуями убирает слёзы с моего лица. – Плачь спокойно, Гвендолин. Не стоит держать в себе всё море эмоций. Плачь, пока не схлынут бурные волны и не выглянет солнце.
Сердце буквально пронзают его слова. И становится ещё хуже, когда я произношу:
– Мы не можем быть вместе, Оскар. Я должна… найти себя.
Это самая большая ложь, которая слетала с моих губ за последние годы. Не сомневаюсь, что лучше всего могла бы залечить душевные раны, если бы он находился рядом со мной. Если бы мне не пришлось его отпускать. Не пришлось бы идти по пути, который мне предстоит, в одиночку.
Мне больше не хватает воздуха.
– У меня есть согласие от университета в Торонто. И из Аспенского университета. Но я думаю… думаю, нам обоим будет легче, если я уеду в Канаду.
На мгновение Оскар запускает пальцы в мою куртку. Я чувствую, как он застывает. Он больше ничего не говорит. Ни слова. Просто держит меня.
И я поступаю, как он советовал. Рыдаю до тех пор, пока не остаётся сил. Пока мои веки не тяжелеют, и Оскар не относит меня в свою машину.
Я уже почти заснула, когда он заводит двигатель.
– Оскар?
– Да?
Мои глаза закрываются.
– В тихие дни я скучаю по себе больше всего.
– Я знаю, чизкейк. – Его сердцебиение сливается с моим. Стук наших сердец подобен стуку коньков об лёд. – Я знаю.
