Текст книги "Двадцать невымышленных историй"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Ростислав Самбук,Григорий Глазов,Василий Глотов,Анатолий Стась,Дорошенко Мария,Юрий Звягин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

– Повторяю, я всё взвесил и вижу, что поворота не может быть. – Мельник встал. – С женой разойдусь. Да, развод.

Он повторил это слово, хотя произносил его с неприятной гримасой.

– Независимо ни от чего – с ней мне не жить. А главное... у меня есть настоящий друг. Мы знаем друг друга давно. Из всех наказаний для меня самое тяжёлое – вынужденная разлука с Ниной. И я готов на всё, чтобы положить этому конец. Поверьте, это не прихоть молодости. Зачем я буду мучить себя, её, и причинять столько хлопот всем?

Главный врач повернулся к Иванюку – тот прочитал в его глазах нетерпение. Поняв это по-своему, Иванюк поднялся. Мельник стоял посреди кабинета, вытянутый, с поднятой головой.

– Товарищ Мельник! Нина Кордонская... погибла... – Слова Иванюка прозвучали в тишине, как удар грома.

Позже, читая отчёт Иванюка по возвращении, начальник отдела ограничился одним важным замечанием. Иванюк чистосердечно признался в том, что допустил непростительный промах в этом разговоре с Мельником, и жестоко себя корил. Только необдуманность толкнула его на такое действие, когда он ошеломил человека своим сообщением без всякой подготовки, его подвела вера в Мельника. Иванюк считал, что такой характер, как у Мельника, действительно способен всё выдержать. А оказалось, что бывший воин имел чрезвычайно чуткое и мягкое сердце. В тяжёлую минуту оно подвело.

Целую неделю врачи не позволяли беспокоить Мельника. А когда он вышел из больницы, сразу потребовал встречи с Иванюком. Теперь уже не было чего остерегаться. Хотя глаза его ещё светились болезненным блеском, Мельник держался спокойно и просил подробно рассказать, как всё произошло. На вид он был уставший и ещё больше осунувшийся, хотя в каждом его движении чувствовались энергия и сила.

Выслушал Иванюка, не сказав ни одного слова. А уже затем сказал:

– Нина спасла мне жизнь на фронте. Но она для меня – больше, чем жизнь.

В тот день Иванюк не решился ничего расспрашивать. Во время следующей встречи Мельник сам предложил свои услуги. Ему нелегко было рассказывать о том, какие вещи были у Нины. Всё время он говорил о ней, как о живой.

Мельник познакомил Иванюка с последними письмами Нины. В них не было конкретных намеков на какие–то новые знакомства, о них нельзя было и догадываться. Но что–то заставляло Николая Гавриловича не откладывать дальше своего решающего слова.

ного слова. Иванюк запомнил строки: "Коля, милый! Я знаю, как тебе тяжело. Но и я так дольше не могу. Теперь ты далеко, и мне не с кем посоветоваться. У тебя семья. Я не имею права. Скажи, что делать?"

Ищите Николая!

Как и предполагал Иванюк, до его возвращения уже продолжались усиленные розыски преступника. Ещё ничего не зная о его личности, начальник отдела розыска полковник Ларин, в руках которого сходились все ниточки этого дела, ориентировал оперативных работников, где именно следует ожидать появления преступника.

– Ищите Николая, – приказал он Иванюку.

Николаем называли убийцу Кордонской пока условно. Полагались на то, что Люся, которая впервые произнесла это имя, не могла в конце концов придумать его.

Так или иначе, знакомый у Кордонской был и встретился с ней не впервые. Умеет играть на рояле или аккордеоне, а возможно, на обоих инструментах. Судя по характеру связей Кордонской, он также был студентом. В институте никто не заметил знакомства, так как за рамки обычных студенческих отношений оно не выходило.

Если же предположить, что убийство совершено с целью грабежа, то преступник не впервые был в квартире Кордонской.

Пока же работники милиции установили, какие вещи Кордонской исчезли, они уже могли быть где-то далеко за пределами города.

Приказ искать Николая опирался главным образом на предположения.

Характер студента Уманца.

Розыски велись несколькими путями одновременно. Оперуполномоченный Глущенко наряду с другими делами изучал постоянных клиентов различных развлекательных заведений. Он заинтересовался одним молодым человеком, который с большим шиком зачастил в малоприметную шашлычную на улице Ватутина. Этот посетитель щедро сыпал деньгами, легко завязывал знакомства благодаря своим многим «талантам». Он неплохо играл на аккордеоне и имел приятный баритон. Называли его студентом. Глущенко ещё не успел установить других его данных, как «студент» исчез.

Иванюк тем временем всё внимание сосредоточил на мединституте. Он не очень удивился, когда обнаружил, что на разных факультетах учится пятьдесят Николаев. Осторожно начал свой отбор, его сначала интересовали однокурсники или примерные ровесники Кордонской. В воображении Иванюка неизвестный Николай имел очень невыразительный портрет. Он отложил одиннадцать личных дел и углубился в их изучение.

Большинство молодых людей имели незамысловатые биографии, в которых всё было на виду и не оставалось места для подозрения. К тому же, как узнал Иванюк, ни они к Кордонской, ни она к ним не имела никакого отношения в учёбе и в быту.

Но четверо студентов (все Николаи) так или иначе встречались с ней почти ежедневно, хотя ни один из них не находился с ней в близкой дружбе. Трое – однокурсники, а четвёртый, Уманец, также учился на третьем курсе лечебного отдела, только в другом потоке. Их личные дела были безупречными, мнение на факультете о них сложилось хорошее, хотя один из них, тот же Уманец, в мединституте всего несколько месяцев, потому что перевёлся из Одессы.

Для личного знакомства со всеми четырьмя Николаями Иванюк попросил объявить через отдел кадров, чтобы они явились по делу воинского учета – подобные явления были обычными для студентов. Трое появились немедленно, ответили на некоторые вопросы. Уманец не приходил несколько дней. И, кажется, не собирался появляться.

Иванюк заинтересовался им подробнее, ему ответили, что Уманец на особом положении. Как недавно переведённый из другого вуза, он должен ликвидировать разницу в сдаче экзаменов, поэтому посещает институт нерегулярно, и за нарушение дисциплины это не считается. Последний раз его видели в институте месяц назад.

Чулки с чёрной пяткой.

У Иванюка были и другие основания интересоваться Уманцем. Словесное описание его внешности (фотокарточка в листке учёта кадров была какой-то невнятной) напоминало студента, на которого обратил внимание Глущенко. Высокий, со шнурочком черных усиков, изысканно одетый, играет на аккордеоне. Документы свидетельствовали: Уманец – участник Отечественной войны, имел ранения и правительственные награды, родом из-под Калуги, близких родственников не имеет. До войны учился в Московском мединституте, после второго курса в 1941 году добровольно ушёл на фронт, демобилизован по состоянию здоровья в звании лейтенанта. Снова поступил в институт в Одессе, а теперь перевёлся в этот институт. В заявлении сказано: «В связи с семейными обстоятельствами», но какими – неизвестно.

Иванюк обратился в военкомат, чтобы познакомиться с делом офицера запаса Уманца. Все указанные в студенческой биографии факты совпадали. Фотокарточка была почему–то маловыразительной и как–то подозрительно наклеенной. Экспертиза показала, что она заменена, линии печати на ней – поддельные.

Иванюк не знал, наткнулся ли на след преступника, которого разыскивал, но ему стало ясно: Уманец – не тот, за кого себя выдаёт.

В архиве Московского медицинского института удалось разыскать документы студента Николая Уманца. Его почерк и фотография не имели ничего общего с тем, кто присвоил это имя. Но кто же он на самом деле?

По материалам прописки значилось: Уманец проживает по улице Леси Украинки, на квартире гражданки Божены Коваль. Хозяйка – не раз уже жаловалась дворнику и в домоуправление, что своего квартиранта она не видит.

– Уже второй месяц не приходит. Он и раньше ночевал раз в неделю. Мне такие квартиранты не нужны. Скажите, что же это за порядок? Пошла в милицию, в третье отделение, чтобы выписали его, а мне там отвечают: «Нельзя. Как пройдёт шесть месяцев, и он не появится – тогда выпишем.» Кому жаловаться? Куда та милиция смотрит? А он нашёл себе тёплое местечко, я знаю ту женщину, у которой он живёт теперь, – говорила Вожена Коваль, когда Иванюк пришел к ней.

– Разве вы Уманца встречали?

– Да. Встречала. Машиной теперь ездит. Ещё и голову отвернул, думал, что не узнаю. И та особа рядом с ним.

– Простите, о ком вы говорите?

– О той несчастной артистке, Розалии Супрун. Она работает администратором или кассиром. А теперь, наверное, и до сцены доберётся, чтобы перед всем городом похвастаться своими нейлоновыми чулками с чёрной пяткой. И, думаете, где взяла? Мой же квартирант подарил ей на новый год или что. Как себе хотите, а нечистое что-то здесь.

Иванюка больше всего заинтересовали те нейлоновые чулки с чёрной пяткой. Несколько пар таких чулок было в чемодане Кордонской.

Вожена Коваль сама назвала ему адрес Розалии Супрун, где, как она считала, поселился Уманец. Иванюк обещал помочь ей избавиться от неблагодарного квартиранта и тут же отправился на улицу Рылеева проверить только что услышанные новости.

Однако Иванюка ждало разочарование. Уманец действительно часто навещал Розалию, подарил ей три пары нейлоновых чулок с чёрной пяткой в день её рождения. Но уже более двух недель его здесь не видели.

Значит, Уманец ещё где-то имел своё «гнездо».

Последний экзамен.

Иванюк получил приказ задержать Уманца. Бесспорно, это был тот самый преступник, от рук которого погибла Кордонская.

Но как его найти? Или он почувствовал опасность и уехал куда-то, или это его привычка – всё время менять квартиру?

В мединституте началась зимняя сессия. Если Уманец ничего не подозревает, то должен явиться на экзамены.

Иванюк старательно изучал расписание экзаменов и держал наготове возле института машину. Следил также за тем, чтобы Уманец не схитрил и не устроил сдачи экзаменов вне очереди.

Иванюк сам учился заочно на юридическом факультете университета и хорошо знал, что означает этот месяц для студенческих нервов. Проходя по коридорам, он видел группы юношей и девушек, которые не обращали на него внимания и, казалось, не видели мира за своими конспектами. Тут и там сыпались латинские термины.

На подоконниках и у дверей – забытые книжки, тетради, мелко-мелко исписанные бумажки. Уборщица сегодня молча ждёт, пока покинет коридор последняя группа.

Случилось то, чего больше всего опасался Иванюк: на первый экзамен Уманец не появился. Не пришёл он и на второй, и на третий.

Напрасно надеялись, что появится он на знакомой квартире. С упавшим настроением шёл в мединститут Иванюк в последний день сессии. На этот раз он решил присутствовать на экзаменах как представитель областной газеты. Сказал об этом в деканате, его представили профессору Тимофею Романовичу Павленко – старому, с маленькой бородкой и в очках. Приняли Иванюка вежливо, хоть и без энтузиазма – кто знает, что задумал написать этот корреспондент.

Присутствие постороннего человека на экзамене заметно влияло на студентов и профессора.

Тимофей Романович сначала оглядывался на Иванюка, словно интересовался его мнением о том или ином ответе, и несколько раз обращался к нему:

– У вас вопросов не будет?

В расчёты Иванюка вовсе не входило ставить под сомнение студенческие ответы, и больше всего он остерегался, чтобы излишне вежливый профессор не начал советоваться с ним об оценках. Но Тимофей Романович, видимо, быстро сообразил, что корреспондент не сильнее в анатомии, чем его студенты, и оставил его в покое. Иванюк делал вид, что делает заметки в своём блокноте. Внимание его возрастало только тогда, когда в аудиторию заходил новый студент.

Экзаменационная ведомость была почти вся заполнена. Уже двое, получив оценки, вышли, а на их место никто не появлялся.

И вот прозвучали слова Тимофея Романовича, которых Иванюк уже ждал:

– Заканчиваем. По списку двадцать шесть, не появился один: студент Уманец. Ждать не будем. Вы довольны, коллега?

Доволен ли был Иванюк?

Профессор собрал карточки и сведения в портфель и готовился покинуть аудиторию.

Иванюк уже коснулся ручки двери, как она вдруг распахнулась, и он скорее почувствовал, чем увидел: перед ними выросла высокая фигура Уманца.

У всех троих отразилось на лицах радостное удивление. Профессор, хотя сурово осмотрел неаккуратного студента, был доволен, что не придётся оставлять «хвост». Уманец извинился, потому что не надеялся, что группа успеет так быстро сдать экзамены. Он сказал, что имеет справку о болезни, из-за которой должен был пропустить предыдущие экзамены.

Иванюк на этот раз искренне обрадовался: теперь он не выпустит из рук преступника.

Пришлось вернуться к столу. Уманец, в новом коричневом костюме, заискивающий, но полный достоинства (видишь, как держится, наглец!), углубился в экзаменационную карточку. Думал он недолго и совсем не волновался, как предыдущие студенты. На все три вопроса ответил уверенно и чётко.

Иванюк, прислушиваясь к его металлическому голосу и наблюдая за энергичными жестами руки с тонкими пальцами, неотрывно думал о том, что вот этот голос звучал в квартире Кордонской, а вот эти руки – руки хирурга – спокойно зажали смертельный узел на её шее.

– Пять, – коротко зафиксировал профессор в матрикуле.

– Вы прекрасно владеете материалом, – вмешался Иванюк, сам удивляясь, как может быть вполне спокойным. И добавил, заметив, что Уманец готовится положить матрикул в нагрудный карман: – Позвольте, я посмотрю на ваши оценки.

Тимофей Романович уже собрался и не выказывал никакого желания задерживаться дольше.

– Всего хорошего, – сказал он и уже от дверей обратился к Иванюку: – Я ещё побуду в деканате.

Перелистывая страницы матрикула и, чтобы выиграть время, вслух прочитывая названия предметов и оценки, Иванюк, а с ним рядом Уманец шли к выходу.

Никто не обращал внимания на двух молодых людей, которые шли рядом, мирно разговаривая, словно давние знакомые.

Поэтому, наверное, никто не удивился, когда у выхода из института Иванюк тихо, но властно сказал:

– Прошу в машину!

Уманец в одно мгновение побледнел. Первая мысль, которая промелькнула в его голове, была – бежать. Но куда? За его спиной, словно из-под земли, вырос оперуполномоченный Глущенко.

От преступления – к предательству.

Прижатый к стене фактами, Уманец признался в убийстве. Мотивировал преступление ограблением, но не объяснял, что именно хотел делать с ограбленными вещами. Все вещи хранил в целости, за исключением подаренных чулок с чёрной пяткой.

Капитан Велигура и Иванюк ещё и ещё раз проверяли материалы допроса Уманца. Пока не поступили сведения, которые утверждали настоящую его личность, Уманца не тревожили подозрениями относительно фамилии. Только во время первой встречи Велигура поинтересовался:

– Это ваше настоящее имя?

Тот, и глазом не моргнув, начал рассказывать биографию Николая Уманца.

Обстоятельства преступления были выяснены, но Велигура и Иванюк не успокоились. Они искали ключ к разгадке, кто упорно скрывался за этой фамилией. Не было нужды открывать подследственному, что его операция с подделкой документов перестала быть тайной. Он мог рассчитывать на это и заранее, наверняка, выдумал какую-то версию.

Велигура высказал новое предположение, которое заставило Иванюка задуматься. Не является ли ограбление вещей Кордонской только маскировкой? Ведь, идя к ней, Уманец не знал, чем именно может поживиться на её квартире. Ограбленные вещи, а их не так много, явно не соответствуют характеру преступления. К тому же Уманец ничего не продал на рынке, потому что не испытывал потребности в деньгах. Он имел расчётную книжку, которую получают офицеры после демобилизации.

По словам Уманца, получалось, что мысль об убийстве возникла у него на квартире Кордонской, куда он появился впервые. О совместном посещении консерватории он договорился заранее и имел два билета. До этого с Кордонской успел только познакомиться в институте, и разговаривали они только о музыке – он даже не надеялся, что Нина сразу согласится на его предложение.

Равнодушно, без тени волнения Уманец рассказывал, как они вдвоём исполняли романс, а он тем временем незаметно накрыл носовым платком морской камень и положил его в карман. Затем приблизился из-за спины к Кордонской и нанёс первый удар. Она без единого звука поникла на стуле.

* * *

Из архива Министерства внутренних дел поступил пакет. В сопроводительной записке указывалось: «На ваш запрос сообщаем, что образец отпечатков пальцев и фотография Николая Уманца принадлежат подсудимому Игорю Беспалому.»

Иванюка познакомили с этими материалами. Перелистывая пожелтевшие страницы архивного дела, он узнал, что Игорь Беспалый, 1921 года рождения, студент третьего курса Киевского мединститута, совершил крупную кражу из государственной сберкассы. Народный суд в мае 1941 года вынес Беспалому приговор о лишении свободы сроком на 10 лет.

Игорь Беспалый оставался в заключении в Киеве до прихода гитлеровских оккупантов. Его освободили фашисты с условием, что он им будет служить. Потом его следы терялись.

...Однажды утром Иванюка вызвал начальник отдела.

В кабинете полковник Ларин был не один. Иванюк увидел незнакомого майора из органов государственной безопасности и сослуживцев. Между ними был и капитан Велигура.

– Знакомьтесь, майор Лебедев.

Майор обвёл взглядом присутствующих и начал:

– Товарищи! Мне поручено выразить благодарность работникам вашего отдела за то, что они поймали опасного государственного преступника, который скрывался с документами Николая Уманца. Мы советовались с полковником и сошлись во мнении: за проявленную смекалку в выполнении служебного задания представить к правительственной награде старшего оперуполномоченного Иванюка.

Майор Лебедев кратко проинформировал присутствующих о последних событиях, связанных с делом Кордонской.

Игорь Беспалый – а это был действительно он – почти всю войну прислуживал фашистам. На его совести – немало замученных узников Освенцима. Предав Родину раз, он всё ниже опускался в своём падении.

Фашисты предвидели свой крах и пытались сохранить силы для будущих авантюр. Им могла пригодиться агентура из породы предателей. Беспалому подыскали соответствующие документы и переправили в наш тыл. Настоящего владельца документов, лейтенанта Николая Уманца, советского патриота, фашисты замучили.

Предателю Беспалому долго везло. С чужими документами он оказался в госпитале. Со временем его выписали и демобилизовали. Война подходила к концу. Он даже получал пособие за ранения. Сначала, переезжая из города в город, заметал следы. Убедившись, что его никто не подозревает и документы Николая Уманца вполне надёжны, он поступил на второй курс Одесского мединститута, а со временем перевёлся сюда.

Здесь он встретил Кордонскую, которая имела неосторожность вспомнить, что ей приходилось лечить одного Николая Уманца ещё после боёв под Москвой. Дальше этого упоминания разговор не зашёл, но Беспалый страшно испугался, что его могут разоблачить. А учёба в институте открывала такую замечательную перспективу! Николай Уманец близкой родни не имел, а друзья, наверное, решили, что он погиб, поэтому его никто не разыскивал, и Беспалый чувствовал себя в полной безопасности вдали от Москвы.

Он решил во что бы то ни стало устранить Кордонскую со своей дороги. Сделал всё, чтобы замести следы убийства, и не мог удержаться, чтобы не захватить с собой наиболее ценные вещи.

Между прочим, Иванюк допустил серьёзную ошибку, объявив о вызове Уманца в отдел кадров. Тот чуть не уехал из города, заподозрив неладное. Но потом, поговорив с секретаршей, успокоился, хотя в отдел кадров так и не зашёл...

Иванюк с нетерпением ждал самого главного: как же всё-таки узнали о действиях и намерениях предателя?

Майор Лебедев удовлетворил его любопытство. Помогли сами «хозяева» Беспалого. Советские пограничники задержали двух нарушителей и передали их органам безопасности. Проверка показала, что оба они заядлые буржуазные националисты – проникли на нашу землю со шпионской целью Один из них должен был найти Уманца, дать ему задание и контролировать его «деятельность».

– И вот, – подытожил Лебедев, – когда мы готовились задержать Беспалого, он уже был в ваших руках.

Евсей Вольфович Круковец
Преступник пасует перед мужеством

В тот день Анна Халтурина несколько раз пыталась рассказать своей подруге и напарнице по магазину Евгении Олейник о кинокартине, которую вчера смотрела. Но как-то не получалось: в магазине всё время были люди. А уж когда в магазине покупатели – не до разговоров; обязательно найдётся недовольная, которая суховато-вежливо заметит:

– Девушка, вы на работе. С подругой успеете поговорить!

Откровенно говоря, фильм не очень-то понравился Анне. Но были моменты, когда можно было смеяться. Особенно тогда, когда милиционеры по очереди переводили пьяного на противоположную сторону улицы, на «чужой» участок.

Аня любит посмеяться. И ещё больше любит поделиться смешным с подругой. До перерыва на обед ещё остается около часа. Ну, кажется, сейчас можно будет рассказать Жене о перестраховщиках-милиционерах. Вот только выйдет из магазина единственный покупатель, эта школьница с косичками, которая так забавно заглядывает в бумажку и говорит: «А ещё дайте мне...» Ну, список вроде бы уже исчерпался. Девушка ушла.

Но вот опять кто-то идёт. В чём дело? Почему он закрывает решётчатую дверь? Кто он такой?

Аня хотела уже накричать на странного покупателя, но осеклась. К ней приближался юноша лет семнадцати-восемнадцати. В руках его был пистолет, которым он целился прямо в Анну.

– Не двигайся! Молчи! – послышался резкий, даже будто испуганный крик.

– Ты что, сдурел?! – как-то удивлённо прошептала продавщица, может быть, потому что очень растерялась, а может, и потому что лицо юноши показалось ей знакомым: наверняка он уже заходил в магазин не то вчера, не то сегодня утром.

Но нет, юноша не шутил. Он уже поднял откидную полочку прилавка, это вывело Аню из оцепенения. Она увидела, что подруги за прилавком нет – Евгения исчезла в подсобке. Анна бросилась туда же.

До дверей подсобки всего метров пять. О, как долго она бежала туда, ожидая выстрела в спину.

Выстрела не было. Анна вбежала в подсобку, быстро закрыв за собой дверь. И тут увидела бледное лицо подруги.

– Грабит, – прошептала Евгения. – Грабит. Это бандит.

И в это время обе вспомнили, что из подсобки есть выход на улицу, и, не сговариваясь, побежали туда. Что кричали на улице, они так и не помнят, только кричали очень громко. Не только с перепугу, но и потому, что им показалось, будто эта тихая улица теперь совсем безлюдная и их никто не услышит.

Однако их услышали.

Дворник Иван Дмитриевич Балагура шёл по улице со своим племянником Дмитрием Буковским, который зашёл попрощаться с ним перед отъездом. Всё, что мог сказать старый труженик молодому специалисту, окончившему горный техникум, было уже сказано.

– Честь человеческую, Дмитрий, с первого дня береги, – говорил Иван Дмитриевич, – с первого же дня трудовую славу зарабатывай. А ещё посоветую тебе...

Но Дмитрий так и не услышал, что хотел посоветовать ему дядя. Послышался крик. Дядя бросился вперед, повернул за угол. Дмитрий подался за ним.

Подбежав к магазину, Дмитрий увидел, как дядя резким ударом выбил пистолет из рук парня, который выбегал из дверей. У того в руках был небольшой чемоданчик. «Может убежать», – мелькнула мысль. И в тот же миг Дмитрий подскочил к преступнику, схватил его за руку. Тот порывисто обернулся и оказался в крепких объятиях Дмитрия. «Теперь не убежит.»

Парень оказался сильным. Падая вместе с ним на землю, Дмитрий успел заметить, как отлетел в сторону чемодан. Они брыкались на тротуаре, и Дмитрий всё время видел только одни глаза преступника – серые, водянистые, преисполненные отчаяния и страха. Потом неожиданно оба, так и не расцепившись, оказались на ногах. Дмитрий еще сильнее прижал преступника к себе и почувствовал резкую боль в боку, перед глазами пошли жёлтые круги. Он почувствовал, как ослаб и противник, будто мокрый уж, выскальзывает из его рук. Дмитрий даже не понял, что уже лежит на земле.

Он не видел, как преступник бросился под грузовую автомашину, которая стояла поблизости. Не видел, как тот ударил финкой по руке прохожего, который пытался его задержать. Не видел, как подбежал к грабителю рабочий стеклозавода дружинник Виталий Ковтун, не слышал, как закричал преступник, когда Виталий ловким движением выкрутил ему назад руку и из неё выпал финский нож, которым тот ранил его, Дмитрия.

Буковский очнулся, когда его подняли и повели в проходную кондитерской фабрики. Он видел, что перед ним несколько человек – дружинник Виталий Ковтун, рабочий Михаил Сидор, дворник Алексей Якимчук (их фамилии стали известны Дмитрию, конечно, позже) – ведут грабителя.

И там, в проходной, когда с него осторожно снимали пиджак и рубашку, он слышал, как вызвали машину скорой помощи. Понял, что это за ним. А потом видел, как у трубки телефона оказался молодой парень, бледный, потный, с крепко сжатыми губами.

– Алло! Райотдел? Товарищ дежурный! Говорит дружинник Ковтун. Я говорю с проходной кондитерской фабрики. Здесь задержан грабитель. Грабил магазин. Оружие забрали. Что? Уже обыскали. Нет, теперь никуда не убежит. Цел и невредим. Хорошо, ждём!

...Майор Дорохов кладет в сейф отобранные у грабителя пистолет, финку, чемоданчик с деньгами – две тысячи шестьсот рублей. На вопросы следователя преступник отвечает скупо, явно не желая сказать лишнего.

Анатолий Грачёв. Тысяча девятьсот сорок первого года рождения. Отец – проводник на железной дороге, мать – домохозяйка. Деньги нужны были для того, чтобы уехать в другой город. Нигде теперь не работает, не учится. Да, раньше работал. В последнее время на Октябрьской автобазе. Оставил работу по собственному желанию. Почему? Не нравилось. И с других работ увольнялся по собственному желанию. Где вы взяли пистолет? Нашёл на улице. Испорченный, взял для запугивания. Финку сам сделал. Товарищи? Нет, не было, сам шёл «на дело». Да, уже был под судом – за кражу инструмента в школьной лаборатории. Осудили условно...

Почему этот юноша стал грабителем? Почему не хотел работать? Думал ли он о том, какую беду принесёт девушкам-продавщицам? За что ранил ножом Буковского? Почему тот должен теперь лежать в больнице?

Все эти вопросы один за другим возникают в голове следователя. Он произносит их громко и пристально-изучающе смотрит на Грачёва. Но тот молчит. Он даже не наклоняет головы, не отводит взгляда. Смотрит на следователя бесцветными, немыми глазами и молчит.

Майор Дорохов берёт ордер на обыск и едет на квартиру Грачёва. Его встречает невысокая женщина – бледная, растерянная. Она ещё ничего не знает, но, видимо, догадывается: случилось что-то плохое, ужасное, непоправимое. Она не отвечает на приветствия, не смотрит на соседей, которых позвали как понятых. Да и они сами отводят глаза в сторону, им тоже неприятно. Не знают они, как вести себя: осуждать, сочувствовать, жалеть?

Маленькая девочка играет в углу. Майор смотрит на неё.

– Это дочь... – говорит мать. – Олюня, иди играть на двор!

Пятилетняя девочка, схватив куклу, послушно выходит. Дорохов показывает Грачёвой ордер на обыск. Её руки дрожат. Она, видимо, так и не прочитав ордера, возвращает его следователю, хриплым голосом спрашивает:

– Где Анатолий?

– Анатолий Грачёв арестован. Пытался ограбить магазин. Он тяжело ранил гражданина, который его задерживал.

Майор видит ужас в глазах матери. Он понимает, чего матери хочется: ей необходимо сейчас узнать обо всём подробнее. Но сначала – дело, беседа с матерью впереди.

Грачёва показывает: вот здесь вещи сына. Под кроватью, в сундуке – набор напильников, других инструментов и среди них – финский нож, такой же, какой отобрали у Грачёва.

– Чей нож?

– Сыновний, наверное. Не знаю... Не знаю, где он его взял.

На столике кучка книг. Майор внимательно перелистывает страницы – нет ли случайно какой-нибудь забытой записки, которая сможет подсказать, как готовилось преступление, кто соучастник. Нет, записок нет. Но тут же майор обращает внимание на то, что на всех книжках – на обложках – наискосок надпись: «Библиотека приключений».

– Он любил читать, – говорит мать. – Увлекался разными приключениями.

Дорохов задумывается. Уже не впервые приходится ему встречаться с подобным односторонним увлечением его «клиентов» такими книжками, где действуют работники милиции, сыска, такие шерлок-холмсы мудрые, которые всё знают наперёд и без особых трудностей ловят отчаянных и ловких преступников. Сколько раз у себя в отделе, говоря о так называемой детективной литературе, он и его товарищи удивлялись авторам, что они не думают о том, какое влияние могут иметь их книги на некоторых читателей. Часто авторы, стремясь осветить важную тему, не имеют серьёзного представления о сложной, кропотливой работе уголовного розыска. Ведь не кабинетные выводы и мудрые обобщения, а тесная связь с народом, с тружениками решает успех дела, помогает раскрыть подавляющее большинство преступлений. И именно этого больше всего боятся преступники...

Обыск ничего нового не дал. Правда, привлекли к себе внимание рисунки Анатолия. Он, как оказалось, увлекался рисованием, но недолго. Долго увлекаться чем-либо он не мог.

Дорохов пишет протокол обыска. А мать, складывая на место книжки сына, думает, думает, вспоминает...

...Шёл второй месяц войны. Фашистские захватчики ворвались в Белоруссию. Смоленщина стала прифронтовой полосой. Над Вязьмой кружили гитлеровские самолёты, сбрасывали бомбы на мирное население. Окна родильного дома дрожали и звенели от разрывов бомб. Но в ту ночь она не обращала на это внимания – у неё начинались роды.

В семь часов утра она услышала крик новорождённого. Это кричал её сын. Мать всегда остаётся матерью. Она думала только об одном: как спасти сына от бомб, рвавшихся недалеко от больницы. В пять часов дня Грачёва, несмотря на запрет врачей, взяла сына и пошла через весь город домой. Она хорошо помнит, как пыльные, уставшие солдаты помогали ей нести сына.

Это было тридцать первого июля 1941 года.

И вот теперь, спустя восемнадцать лет, Елена Дмитриевна Грачева сидит перед следователем и сквозь слёзы рассказывает:

– Закончилась война, жить стало легче. Мужа демобилизовали, он начал работать на железной дороге. Анатолий пошёл в школу. Мы радовались, что сын любит рисовать. Окончил он

семилетку, пошёл в художественное училище. Но через год не сдал какой-то экзамен и бросил учиться. Мы решили, что он пойдёт работать, но тут узнали, что его арестовали: в школе, в которой когда-то учился, украл слесарный инструмент. Был суд. Осудили условно, как несовершеннолетнего. Потом Анатолий начал работать на автобазе. Да, мы замечали, что работать он не любит, ищет лёгкой жизни. Разговаривали с ним об этом. А он, бывало, разгневается, хлопнет дверью – и на улицу. Мы думали: подрастёт, за ум возьмётся. Не взялся. Ой, горе какое!