Текст книги "Двадцать невымышленных историй"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Ростислав Самбук,Григорий Глазов,Василий Глотов,Анатолий Стась,Дорошенко Мария,Юрий Звягин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

Долго сидели молча.

– А теперь, – отозвался незнакомец, – закройте чем-нибудь окно и зажгите свет.

Мать в темноте нашла покрывало, накинула его на вбитые в лутки гвозди. Фёдор зажег фитиль в лампе.

– Дайте какую-нибудь чистую одёжу, а ты – младший, ловчее – перевяжешь мне голову.

Заскрипел кованый железом сундук, в доме запахло табаком, которым пересыпали одежду, чтобы не ела моль.

– Вот это подойдёт, – раненый выхватил из кучи белое полотно, купленное матерью на рубашки старику и сыну, и одним рывком отодрал от него длинную полоску. – Перевязывай!

Рана на виске была неглубокая – пуля только разорвала кожу, но Фёдора пугала кровь, и, полный сочувствия к человеку, подвергавшемуся смертельной опасности (сантиметр в сторону – и конец!), он несколько раз старательно обмотал голову, перекинул повязку через уши на подбородок. Осмотрел свою работу и чуть не рассмеялся – очень забавно выглядело грубое лицо с мясистым красным носом посередине. «Как луковица», – подумал.

Перевязанный спешил. Отец, который всё время сидел на скамье и лишь сурово наблюдал, что творилось в доме, хотел спросить, кто он и что за беда с ним случилась, но тот оборвал старика на полуслове, повернулся к Фёдору, пронзил до костей колючими глазами.

– Спасибо! Век тебя не забуду, – и взялся за защёлку двери. Какое-то мгновение ещё постоял, потом, будто вспомнив, добавил: – Если завтра услышите что, то никому ни звука, потому что сами знаете... Это зерно, – показал на мешки, – может, придётся есть другим!

Дверь грохнула и захлопнулась. На насесте крикнул и замолчал петух. Семья не спала.

Утром узнали, что ночью были убиты учитель и бригадир полеводческой бригады, который должен был везти образцы пшеницы на областную выставку. Устроили погоню, но никого не поймали. В перестрелке, кажется, одного ранили.

Фёдор молчал, ни слова никому не проговорил, а отец только и сказал сыну: «Эх, плохо мы поступили с тобой...» И не ошибся. Через несколько дней, где-то перед утром, чья-то рука тихо постучала в окно.

– Кто там? – отозвалась мать.

– Свои... Откройте!

– Началось... Уже «своих» имеем, – коротко сказал отец, ковыляя к двери.

Чёрные тени ввалились в дом.

– Большая благодарность вам за помощь раненому, – начал один, – Честные вы люди... Вот если бы ещё зерна немного нам...

– Да ведь у нас... – хотел возразить удивлённый такой наглостью Фёдор, но ему не дали договорить.

– Ничего, ничего. Нам много не надо... Пару корцев. Мы знаем, что вы готовы отдать хоть и всё для нашего общего дела...

Кто–то уже тащил мешок по полу.

– Подождите! – воскликнул отец.

В ответ у дверей сухо щёлкнул затвор винтовки, а сладковатый голос поблагодарил:

– Простите очень, но ждать не можем... Бог вам в помощь за гостеприимство.

«Свои» вынесли ещё два мешка.

С тех пор в доме Фёдора надолго поселился страх.

Сколько лет прошло с того времени, – давно нет на свете отца и матери, давно забыл Фёдор о тех ночных событиях, женился, перешёл работать на шахту, – а вот вылез зверь из тёмной норы и начинает пить его кровь.

«Что ему надо от меня?» – в который раз спрашивал себя Фёдор и на работе, и дома. Однако «луковица», которая с годами превратилась из красной в синюю, не спешила излагать свои планы. Серьёзный, деловой тон разговора с глазу на глаз, заговорщицкие подмигивания при встречах с «посторонними» – и всё. Но именно это и беспокоило, вызывало у Фёдора чувство, что он делается «своим», замешанным во что-то тёмное, нечистое. Правда, со временем тучи немного расступились, легче стало на душе.

Начальник участка Евгений Мельник в присутствии всего небольшого коллектива цементников назвал «луковицу» хорошим работником «Перевыполняет свои задания», – сказал он, – «и водитель самосвала № 35–41. За недолгое время работы Степан зарекомендовал себя хорошим работником.» Присутствующие похлопали в ладоши, и Фёдор понял, что «рыпаться» ему нечего, Степана голыми руками не возьмёшь. «Возможно, он – «прощённый», а может, по амнистии.» В конце концов подумал: «Не трогает меня, так и чёрт бы его побрал!»

Однако Степан скоро напомнил о себе. Подкатил на своей машине к растворомешалке почти в конце ночной смены, ещё из кабины взволнованно воскликнул:

– Ой-ой! Несчастье, друг, выручай!

– Что там ещё? – не ожидая ничего хорошего, спросил Фёдор.

– Не знаю, как теперь и выпутаться... Только ты можешь помочь, – жаловался Степан. – Уверен, тебе можно доверять – один раз спас, во второй раз – не выдал... Искренне благодарен. Ты прости, что тогда тебя напугал немного. Хотел проверить... А тут – авария... Как же мне в глаза начальству взглянуть? Недавно хвалили, а теперь – хоть пиши: «по собственному желанию». Хотелось работать честно – и на тебе...

– Да не волнуйся, толком рассказывай...

– Э – «не волнуйся»! Был бы ты спокоен на моём месте? Вскочил по дороге в болото. Машина набок, весь цемент сполз в грязь...

– А, холера! – аж подскочил от неожиданности Фёдор. – И как же?..

– Сам не знаю... Набрал вот полный кузов песка...

– Песка?..

– Песка... Ты, друг, не беспокойся. Я буду благодарен...

– За что?

– Да за то, что ты запишешь его как цемент?

– Что?!

– Просто! Я по дороге обдумал... Комар носа не подточит. Загонишь его в раствор под землю вместо цемента, и всё. Согласен?

Ошарашенный, Фёдор не знал, что и говорить. Степан, очевидно, понял это по–своему. Он быстро бросился к машине, ссыпал песок.

– Не теряй времени! Смена же заканчивается.

– Рассказал бы ты лучше все начальству...

– Кто поверит, друг? Это только тебе я мог рассказать... Пропала моя жизнь!

– Всё равно не буду... Не могу. Это же...

– Не будешь? – дернулся вперед Степан. От его голоса на Фёдора повеяло могильным холодом. – Прикончу... на месте!

Потом он будто опомнился, добавил с отчаянием:

– И себя тоже... Нет друга на свете.

...Работали лихорадочно. Обоим хотелось поскорее пропустить песок через барабан, но механизмы действовали чётко, по единому, раз и навсегда рассчитанному ритму. Куча песка, однако, всё уменьшалась. Степан не скрывал своего удовольствия, а у Фёдора подгибались колени, дрожали руки. «Хоть бы компрессор испортился», – искал спасительную нить, но сжатый воздух поступал без перебоев и ровно гнал жёлтую массу в земные недра.

– Ты цементика немного, цементика подкинь, чтобы зелёненькая пенка была, – посоветовал Степан, – Может, заглянет кто или смена придёт, а у тебя всё в порядке... О, теперь хорошо! А мне, кажется, пора. Сам закончишь. Уже ерунда осталась – несколько лопат.

Он порылся за полой пиджака, протянул руку к Фёдору:

– Твоё!

– Нет, что ты!..

– Э, друг, не чурайся, – сунул в карман Фёдоровой спецовки деньги. – Выручил – заработал. Век не забуду. Бывай!

Степан вышел из–под навеса, газовал и исчез как призрак.

«В последний раз, в последний раз!» – пытался успокоить свою совесть Фёдор, бредя домой. – «А эти деньги? Выбросить, скорее выбросить их, пусть не жгут огнём грудь, не бередят сердца!» Он рванул комбинезон, выхватил всё, что было в кармане – банкноты, наряды, какие–то записки, и с силой размахнулся. «Однако», – остановил руку над головой, – «разве это поможет? Продался! К тому же... к тому же», – пытался отчётливо очертить мысль, – «пусть лежат. Не буду трогать. Ещё увидим, господин хороший работник, как честно вы хотите жить!»

Кажется, немного примирился с совестью, но она требовала кристальной чистоты. «Что с того?» – спрашивал себя дальше. – «Преступление есть преступление.»

Зашёл в комнату. Жена уже ждала.

– Ты знаешь, Федя, – начала она, касаясь его плеча, – Я уже прикинула: из твоего аванса за полмесяца мы можем купить радиоприёмник, остальное – на еду. На мебель возьмём из книжки денег.

– Денег? – аж отшатнулся Фёдор.

– А, так, – испугалась вида мужа София, – Ты же... говорил...

– Действительно, действительно, надо взять, – ответил, прислоняя руку ко лбу: «Что это, в самом деле, со мной – горячка?»

Окинул взглядом комнату, и всё в ней показалось чужим, неприветливым. Будто залез в чьё–то жилище и присвоил.

От небольшого зеркальца шугнул игривый зайчик. Это взошло солнце. Но почему его лучи сегодня не радуют? Разве безразлично так всегда щедрому светилу, что ему, Фёдору, не хватает тепла! Пожалуй, не безразлично, греет всё больше, но имеет ли он право на это тепло? Может ли он свободно, как хозяин, ходить по этой земле, по этим сосновым доскам, любовно вытесанным и постелённым ему под ноги другими людьми!

«Бросить всё, вернуться в село, сделаться лесником где-то в непролазной глуши, махнуть в Донбасс на шахты – лишь бы подальше, лишь бы смыть с себя болото, в которое залез так опрометчиво. Начать жизнь сначала! И тогда всё в порядке? Нет, нет... А что же делать?» – спрашивал себя и не находил ответа.

Со щебетом в комнату вкатились дети.

– А мама для Бобуся машину купила! – похвасталась Стефка. – А мне – куклу.

Богдан тянул на верёвке автомобиль.

– Мы песочку сюда наложили, – ткнул пальцем в кузов.

– Песочку?!

– Это у нас цемент такой, – вмешалась Стефка, – мы во дворе шахту делаем.

День тянулся ужасно долго. Еле дождался того часа, когда должен был идти на смену.

Начальник участка делал обход. Возле растворомешалки задержался недолго.

– Сегодня завозят цемент высшего качества. Давать в смесь с песком один к пяти, – распорядился и попросил: – Нажмите, товарищи. Если в эти дни будете работать без перебоев, месячное задание по цементации будет выполнено досрочно. За предварительную работу благодарю.

Фёдор просмотрел рецептуру, изменил соотношение составных частей массы.

Где-то в полночь пришёл Степан – переждать начавшийся дождь. Сел в стороне, закурил, чтобы не мешать. Тянул мясистыми губами, пока не припекло пальцы.

– Ты и сам не ожидал, друг, какую блестящую идею мне подал, – начал просто.

– Я-то тебе? – удивился Фёдор.

– Да! У наших русских братьев есть замечательная пословица: «Не было бы счастья, да несчастье помогло.»

Серьёзный по своему нраву, Фёдор не уловил в этих словах ноток иронии, а Степан продолжал, как о свершившемся факте:

– И у нас получилось то же самое Несколько месяцев работы – и мы с тобой будем миллионерами!

– То есть?

– Ну, может, и не миллионерами, – как бы уточнял Степан, – а по несколько десятков тысяч – наверняка. Я подсчитал, в эти дырки, то есть цементационные скважины, собираются накачать тысячу двести тонн цемента... Почему ты так смотришь? Не веришь? Сам начальник говорил. Если же мы с тобой вместе какую-то часть, так сказать, – налево, а заменим песочком...

В воображении Фёдора возникла ужасная картина. Проходка ствола... Безудержные потоки воды... Обвалы... Выброшенные на ветер государственные миллионы... Человеческие жертвы!.. Это страшная диверсия! А он хотел убежать. Нельзя!

– Ты, ты... – подступил к Степану.

– Не хочешь? – спокойно спросил тот. – А жаль... Под землёй темно, не видно, все концы, как в воду.

Руки Фёдора сомкнулись на горле Степана. В тот же миг он почувствовал удар в лицо; в бок, но неописуемая ярость придавала силы. Клубком покатились по забетонированной площадке. Степан оказался снизу, смяк. И вдруг огнем резанул выстрел. Фёдор перевернулся на спину, затих.

Степан деловито отряхнулся, огляделся вокруг, не бежит ли кто по тревоге, с радостью отметил, что дождь не стихает, достал карманный фонарик, осветил на земле тело и успокоенный двинулся к самосвалу.

Через минуту шум мотора затих. Фёдор открыл глаза. Держась за грудь, поднялся на колени, потом стал на ноги. Тяжело, оставляя кровавый след, поковылял на другой конец участка, к нарядной, где стоял телефон.

...Через несколько минут по следам самосвала № 35-41 уже мчался на своём мотоцикле Степан Маркович Стецькив.

Григорий Соломонович Глазов
След не исчезает

I

Как приходит в город новый день? Пожалуй, каждый человек видит и встречает его по–разному. Старшина милиции Павел Егоров считал, например, что новый день входит в город со стороны улицы Шевченко. Заступая по утрам на дежурство Павел видел начало нового дня, его приметы. Сначала почти безлюдная улица, дворники, которые кивком головы приветствуют старшину, первые полупустые трамваи, первые звуки, особенно слышимые в отстоявшейся за ночь тишине.

К девяти часам утра улица Шевченко живет уже громкой многоголосой жизнью. Грохот трамваев, рёв многочисленных моторов, шарканье подошв, человеческие голоса. Новый день по-хозяйски вошёл в город и будто поручил всем хлопотные, приятные или неприятные дела.

Старшина Егоров идёт по своему участку. Он поднимает голову и смотрит на кроны деревьев, которые зеленеют весной и желтеют осенью на его глазах. И улыбается майскому утру, гомону – незаметному для других, но полному значения для него.

«Ещё тридцать шагов», – думает он, – «а потом поверну назад». Егоров знает, что от этого столба до места, где начинается пустырь, ведущий к депо, тридцать шагов. Он проходит ещё несколько метров и останавливается перед высоким домом. В одном окне второго этажа до сих пор горит свет. Старшина качает головой: солнце, чистое весеннее солнце ярко освещает улицу, а здесь в окне желтеет электрический свет.

Павел поворачивается и смотрит на длинную улицу с трамвайными путями, протянувшуюся в даль. Улица ему видна до самого серого дома, где он однажды задержал вора, который вырвал у беременной женщины сумочку. А там, на углу, вспоминает старшина, он выхватил из–под колёс грузовой машины мальчика. А ещё ниже, возле киоска с газировкой...

Но вспомнить старшина не успевает. За его плечами раздается страшный взрыв, что–то горячее с большой силой бьёт его в затылок, и Егоров падает на тротуар. Неожиданным взрывом, раздавшимся позади него, был пистолетный выстрел, еле слышный в шуме городской улицы.

Дома у старшины жена и двое детей. Они ещё ничего не знают и далеки от каких-либо тяжёлых предчувствий. Нелепо же думать, что человек, вернувшийся живым с фронтов минувшей войны, может быть убитым в такое майское утро.

II

Сторож депо Иван Павлишин закрывал старый дощатый сарай, когда услышал, как по ту сторону ограды раздался выстрел. В то же время там послышался быстрый топот ног: кто–то убегал. Почувствовав неладное, сторож вышел на улицу и увидел человека, лежавшего на тротуаре.

«Да это же Павел!» – промелькнуло в голове Павлишина, который хорошо знал старшину.

Егоров лежал на боку, немного подогнув одну ногу, будто пытался встать; фуражка слетела с его головы, в маленькую выбоину на тротуаре натекла лужица крови.

Сторож наклонился над старшиной и увидел, как пульсирует, то сжимаясь, то раздуваясь, маленькая жилка на его шее, которая ручьями выталкивает кровь из раны на затылке.

«Живой! Что же делать?!» – Павлишин, осмотревшись по сторонам, выбегает на дорогу.

Через несколько минут из-за угла выскочил высокий автофургон. Машина резко затормозила возле Павлишина, из кабины выскочил шофёр.

– Вот, – только и мог сказать Павлишин, кивнув на Егорова, который лежал на тротуаре.

Через десять минут старшину привезли в больницу на улице Джамбула. А через полчаса он умер на операционном столе.

Павлишин, добежав тем временем до депо, уже позвонил в городское управление милиции.

III

Советоваться по поводу случившегося было некогда. Щёлкнула дверца оперативной машины, и, круто развернувшись, она помчалась на место преступления.

И вот перед Павлишиным стоят четверо в штатском. Рассказ сторожа отнимает немного времени. К этим четверым присоединяются ещё проводник с собакой и работник управления.

После команды собака-ищейка мотнула головой и сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее повела за собой людей. Вот уже миновали депо, вышли к вокзалу. Собака начала нервничать, бросаться в разные стороны. Затоптанный десятками ног, след часто терялся и, наконец, исчез совсем.

Тем временем четверо, оставшиеся на том месте, где был убит Егоров, занимались своей работой. Высокий, коренастый полковник Дмитрий Григорьевич Кулишенко отдавал распоряжения:

– Ищите гильзу. Гильзу надо обязательно найти, – с этими словами он обращался к лейтенанту Щупаку и капитану Коршуну, – потом опросите всех, кто был в то время поблизости. Особенно на территории депо, куда повела собака. Ясно? А я с подполковником пойду в больницу.

В полдень несколько сотрудников городского управления милиции собралось в кабинете полковника Кулишенко на срочное совещание.

Полковник сидел за своим письменным столом, подперев голову рукой, и слушал.

Докладывал капитан Коршун. Худощавый, с острыми скулами и едва уставшими глазами, он говорил не торопясь, – сухо и, казалось, бесстрастно.

– Гильзу найти не удалось. Мы с Щупаком, – капитан кивнул на лейтенанта, – разговаривали с людьми, которые работали в депо. Помощник машиниста Вакуленко видел парня, который бежал к вокзалу. Не зная, что произошло, он не задерживал его. Но запомнил: среднего роста, молодой, из-под кепки выглядывали чёрные волосы. Коричневый пиджак, чёрные матросские брюки и тяжёлые ботинки. Вот и всё, товарищ подполковник. Я считаю, что нападение было внезапным. Егоров даже не успел выхватить оружия.

– Кстати, об оружии, – сказал подполковник Кауров, сидевший в кресле у самого стола. – Ведь преступник успел срезать у Егорова кобуру с пистолетом. Срезал острым ножом. А выстрел, как установила экспертиза, произведён с очень близкого расстояния.

– Конечно, нападение было внезапным, – убедительно проговорил лейтенант Щупак. Он стоял в глубине кабинета, высокий, в сером, модно сшитом костюме. – Может, именно с целью завладеть оружием. Но я не исключаю и мотива мести со стороны лиц, которых ранее задерживал Егоров.

– А зачем забрано оружие, если принять вашу вторую версию? – спросил Кулишенко.

Щупак спокойно ответил:

– Имитация.

Кулишенко перевёл взгляд на окно и несколько минут молча смотрел туда, потом, откинувшись в кресле, уже тоном приказа произнёс:

– Хорошо. Согласен. Принимаем обе версии, взвесьте их. – Эти слова были обращены больше к Каурову, подчинёнными которого были капитан Коршун и лейтенант Щупак. – Свяжитесь с железнодорожной милицией, сообщите «портрет» человека, которого видел помощник машиниста...

– Василий Петрович Вакуленко, – подсказал Коршун.

– Ну что ж, пока всё, – Кулишенко положил руки на стекло письменного стола и кивнул – мол, можно идти...

IV

Вечером в длинных коридорах управления милиции тихо и безлюдно, с потолка тускло светят электрические лампочки. Почти все кабинеты уже закрыты. Но полковник Кулишенко всё еще сидит у себя. Он думает о том, что давно уже не было такого дерзкого и зверского убийства, и ещё о том, как организовать похороны старшины милиции Павла Егорова.

В дверь постучали.

На пороге стоял средних лет мужчина в рабочем костюме. В руках он держал старую армейскую фуражку.

– Разрешите? – спросил.

– Проходите. Садитесь. Что у вас?

– Да я вот... Со мной ваши товарищи разговаривали... Я им рассказал, когда убили милиционера, что видел, как один парень убегал. Я работал помощником машиниста.

– Вы товарищ Вакуленко?

– Он самый.

– У вас что-нибудь новое? – оживился полковник, глядя на Вакуленко.

– Да нет, к сожалению. Я о другом... Вы, наверное, уже ищете его. Так я вот хотел предложить свою помощь, чтобы подключили меня к вашим работникам. Этого негодяя надо обязательно поймать и как можно скорее. Я видел его в лицо.

– Мысль эта хорошая, но... как же с работой у вас?

– А я возьму отпуск за свой счёт, – просто ответил Вакуленко, доставая из кармана пачку «Верховины».

– Ну что ж, раз так, то большое спасибо, – поблагодарил Кулишенко, – я свяжу вас с подполковником Кауровым, а он познакомит с людьми, с которыми вам придётся работать...

V

Подполковник Кауров был мрачен и зол. Прошло более двадцати дней с того времени, как убили Егорова, а расследование почти не сдвинулось с места.

Лейтенант Щупак доложил, что трое из семи преступников, которых когда-то задерживал Егоров, находятся в местах заключения, остальные занимаются теперь полезным трудом. Версия о том, что убийство совершено из мести, почти отпала.

Оперативные работники обследовали в городе буквально каждый угол, но каждый раз возвращались ни с чем. Помощник машиниста Вакуленко, который взялся помогать одной из оперативных групп, был неутомим. Он торопился, потому что боялся, что со временем в его памяти сотрётся лицо человека, которого он видел, когда тот бежал через железнодорожные пути. Однако и энтузиазм Вакуленко не давал пока никаких результатов. След преступника потерялся на вокзале, казалось, навсегда.

И вот вдруг на заводе автопогрузчиков было совершено странное и дерзкое преступление, которое на первый взгляд не имело никакой связи с убийством Егорова.

Табельщица одного из цехов Римма Яковлевна Годлевская, чтобы в день выдачи зарплаты не создавалась очередь у общей кассы, согласилась получить деньги на весь цех. Около пяти часов дня, вложив крупную сумму в портфель, она шла через заводской двор к своему цеху, когда раздался выстрел. Вскрикнув, Годлевская прижала портфель с деньгами к груди. Из простреленной руки текла кровь. В это время к табельщице подбежал неизвестный, выхватил портфель и бросился бежать. Годлевская, несмотря на боль, с криком побежала вдогонку. Она видела неизвестного в спину. На нём был коричневый пиджак и широкие матросские штаны.

На крик табельщицы выбежало несколько рабочих, которые тоже бросились за грабителем. Увидев, что его догоняют, бандит начал отстреливаться. Выпустил шесть пуль, но, к счастью, промахнулся. Добежав до ограждения, он перебросил портфель, перелез сам на ту сторону и помчался к вокзалу. Здесь его наконец догнали. Но каким-то чудом вырвавшись из рук двух рабочих, негодяй спрыгнул с высоченного дебаркадера, побежал и исчез в толпе на улице Городецкой.

Обо всём этом рассказал милиции один из рабочих завода автопогрузчиков. Оперативная группа, выехавшая с собакой на место происшествия, обнаружила возле ограждения пачку денег, выпавшую из портфеля, и потерянную бандитом серую кепку. Ближе к вокзалу, на путях, подобрали нож и пропуск на завод. Найдено было также шесть стреляных гильз.

– Вот это хозяйство! – сказал Кауров, выкладывая перед сотрудниками находки.

– Это уже что–то! – воскликнул Щупак, вскрывая пропуск на завод. – Ага, вот для чего ему надо было на бегу доставать из кармана и раскладывать нож: фотография с пропуска содрана, а фамилия владельца выцарапана. Ну, ничего, фамилию обнаружим.

– Во-первых, восстановите фамилию, во-вторых, отдайте на экспертизу гильзы, – коротко приказал Кауров, – и кепку покажите руководителям клубов и членам комсомольских штабов. Может, кто–то опознает...

Экспертизой было установлено, что стреляли из пистолета, выпущенного после 1948 года. Пистолет, украденный у Егорова, был образца 1952 года. Это наводило на мысль, что в Годлевскую стреляли из оружия убитого старшины. При сравнении «словесных портретов», которые дали помощник машиниста Вакуленко и рабочие, видевшие преступника на заводе и на вокзале, оказалось, что многие черты совпадают.

Докладывая Каурову обо всем этом, Щупак высказал мнение, что нападение на Годлевскую с грабительской целью было совершено человеком, который хорошо знает территорию завода, время и порядок выплаты денег.

Кауров сидел за столом, передвигая с места на место пустую пепельницу, и слушал стоявшего перед ним лейтенанта.

– Оперативные группы работают, товарищ подполковник, – продолжал Щупак, – к ним изъявили желание подключиться те рабочие, которые видели преступника. Теперь о пропуске на завод. Экспертиза восстановила соскобленную ножом фамилию. Пропуск был выдан на имя Ромейко.

Подполковник поднял глаза на лейтенанта:

– Езжайте на завод и выясняйте личность этого Ромейко.

На заводе Щупак провёл три дня. В административном здании уже привыкли видеть светлоглазого молодого человека в синем костюме, многие догадывались, что он из милиции. И те, к кому лейтенант обращался, старались всячески помогать ему.

Щупак сразу же обнаружил, что на заводе действительно есть рабочий Василий Ромейко. Все эти дни он аккуратно выходит на работу. Этот факт и знакомство с фотографией из личного дела Ромейко убедили Щупака, что бандит, нападавший на Годлевскую, и Ромейко – разные лица. Но пропуск...

И вот они сидят в пустой комнате друг против друга.

– Каким пропуском вы пользуетесь, товарищ Ромейко? – прямо спрашивает Щупак.

– А вот... – рабочий достает из кармана новенький пропуск.

– Новый. А старый где?

– Потерял.

– Давно?

– Дней десять назад.

– Заявление о потере подавали или просто так сказали?

– Подал, конечно. На следующий день...

Когда Ромейко ушёл, Щупак проверил: действительно, заявление рабочего было. Дата на нём десятидневной давности. «А что, если вся эта история с утерянным пропуском и заявлением – хорошо разыгранная комбинация, а Ромейко – пособник?» – всё же возникла настораживающая мысль.

VI

Когда Щупак вернулся в управление, он застал Коршуна, который беседовал с каким–то пожилым человеком. Капитан Коршун и лейтенант Щупак работали в одном кабинете. Сидя за своим столом, лейтенант видел спину того, кто сидел напротив капитана. Поневоле начал прислушиваться к разговору: посетитель что-то рассказывал о заводе, откуда только что вернулся Щупак.

– Вот товарищ с завода. Познакомьтесь. Пришёл к нам кое-что рассказать, – сказал Щупаку капитан.

Посетителя звали Евгений Васильевич Гаврилов.

– Так я вот рассказывал товарищу, – Гаврилов повернулся к Щупаку, – Сосед мой, Волянюк, он тоже у нас работает, прячет кого-то у себя дома. Сам он одинокий, а теперь у него кто-то живёт. Слышно за стеной, как двое разговаривают. Уже недели четыре. А тут у нас на заводе такое случилось, вот я и подумал, что следует к вам пойти.

Гаврилов был в кабинете с полчаса. Потом Коршун и Щупак пошли на доклад к подполковнику Каурову: сообщение Гаврилива в данной ситуации нельзя было оставлять без внимания.

А вечером Кауров сидел в кабинете полковника Кулишенко.

– Новый герой в нашем незаконченном романе появился? – невесело улыбнувшись, спросил начальник управления Каурова.

– Кого вы имеете в виду?

– Да того, о ком сообщил Гаврилов... Сразу идти к нему – опасно, можем испугать. Надо установить надзор за Волянюком и его квартирой. А Ромейко вроде чист?

– Вроде бы. Щупак с ним разговаривал.

– Хорошо. Обратите внимание на Волянюка, – Кулишенко протянул руку к пачке папирос на столе, прикурил.

* * *

Наблюдение за квартирой Волянюка убедило работников милиции в том, что человек, который живёт у него, действительно скрывается. Днём неизвестный не показывался, лишь поздно ночью выходил из дома. Но и тогда сначала из дверей высовывалась голова Волянюка. Он оглядывался по сторонам и сейчас же прятался. Потом вдвоём они выходили во двор. Минут пятнадцать сидели на скамье у плетня, выкуривали молча по сигарете и шли в дом, старательно затоптав окурки.

Волянюка и его жильца задержали одновременно. Во время обыска на квартире нашли разный инструмент для выработки кожи, а в подвале чуть ли не склад готовой кожи.

Первым допрашивали постояльца. Щупак сидел за столом, задержанный – напротив, а у окна – Коршун.

– Фамилия? – спросил Щупак.

– Моргун.

– Документы какие-нибудь у вас есть? Паспорт, военный билет?

– Нет, нет... Вытащили бумажник в трамвае.

– Давно?

– Неделю назад.

– А у Волянюка вы месяц живёте тайно. Почему не заявили в милицию об украденных документах? – наклонился к нему Коршун. – Где прописаны и где работали?

Моргун нахмурился и замолчал. На этот раз он ничего не ответил. Когда его вывели, капитан сказал:

– Врёт сукин сын! Как это так, у человека вытащили все документы, а он себе и в ус не дует, выделывает кожу... Но зачем такая осторожность: днём и носа на улицу не показывает? Что же, он и дальше собирался жить без документов?

Через некоторое время Коршун позвал Щупака:

– На, полюбуйся, Ефим! – и протянул ему документ с фотографией. С неё на Щупака смотрел... жилец Волянюка. Но это был вовсе не Моргун, а Степан Петрович Савчук, вор и спекулянт, сбежавший из места заключения. Его разыскивали. Данные в присланном документе свидетельствовали о том, что у Савчука во Львове живёт двоюродный брат Волянюк.

– Ну, вот сказочка и закончилась, – сказал Щупак.

Следующий допрос «Моргуна» Щупак начал словами:

– Так что, Степан Петрович, вспомнили, где ваши документы?

Ошалевший Савчук безвольно сел на стул, вытер потные ладони о штаны. Понял, что дальше молчать бессмысленно. Он рассказывал, и Щупак видел, как веселели глаза Коршуна. Чувствовал, как и у него самого радостно и тревожно бьётся сердце.

«Наконец-то!» – торжествовал в душе лейтенант, слушая рассказ Савчука о том, как он с помощью двоюродного брата Волянюка проник на территорию завода и напал на кассира Годлевскую.

Однако и Коршун, и Щупак были удивлены поведением Волянюка, которого допрашивали после брата. Волянюк категорически всё отрицал.

– Врёт! Врёт! – твердил он. – Ни на кого мы не нападали. Кожу производили, это верно.

– Послушайте, Волянюк, хватит отпираться! – сказал арестованному Коршун, – Степан всё рассказал.

Но Волянюк возражал: нет, они не нападали на Годлевскую, и к этому делу он не причастен.

Однако в процессе расследования оказались вопросы, на которые Савчук отвечал неуместно. В частности, на вопрос, какой системы было у него оружие, Савчук ответил, что у него был наган, который он разобрал и выбросил в Полтву. Кепку, принадлежавшую преступнику, Савчук не узнал.

Коршун и Щупак начали тревожиться. Вроде бы всё уже стало на свои места, и на тебе...

Однажды капитан и лейтенант повезли Савчука на завод, где предложили ему восстановить в памяти путь, которым он шел за Годлевской, а потом убегал. И вот Савчук показал всё не так, как оно было в действительности. К тому же помощник машиниста Вакуленко и рабочие, задержавшие преступника на вокзале, заявили, что видят Савчука впервые.

Досадно удивлённые, Коршун и Щупак вернулись к себе. Непонятным оставалось одно: зачем Савчук взял на себя преступление, совершённое кем–то другим? Ответил на это припёртый к стене фактами сам Савчук.

– Когда меня арестовали, я подумал, что это брат меня выдал, чтобы спасти свою шкуру: ведь он прятал преступника, который сбежал из колонии. – Савчук нагло улыбнулся, обтёр ладонью мокрый рот и добавил: – Мне же всё равно сидеть за побег и за кожу. Вот я и решил брата захватить с собой за то, что меня выдал. Я слышал о случае на заводе, взял дело на себя. Думаю: пусть и браток разделит со мной срок, будто за нападение на кассира...

Так что снова всё стало неясным. Дело Савчука и Волянюка было выделено, и им занялись другие.

VII

«Пистолет, украденный у Егорова, должен ещё выстрелить», – не раз думал подполковник Кауров, снова и снова изучая материалы. И хотя мостики выводов, связывавшие убийство Егорова и нападение на Годлевскую, были очень ненадежными, что-то подсказывало Каурову: оба дела надо расследовать так, чтобы к оборванным нитям одного подтянуть нити второго.