Текст книги "Двадцать невымышленных историй"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Ростислав Самбук,Григорий Глазов,Василий Глотов,Анатолий Стась,Дорошенко Мария,Юрий Звягин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

Тарас Степанович Мигаль
Цветочный тюль

Героиня этой невыдуманной истории – студентка. Живёт она во Львове по улице Видовой, учится на четвёртом курсе энергетического факультета политехнического института. Друзья зовут её просто и ласково Майей, для соседей она – Майя Иосифовна, а в Железнодорожном райотделе милиции, в который иногда теперь заходит, к ней обращаются с уважением: «Товарищ Широкая!».

Ничем особо не отличается Майя от своих подруг. Таких, как она, – юных, стройных, смуглых девушек с открытым, честным лицом, – вы встретите множество в цехах заводов, в аудиториях вузов, в парках. Она из тех, о ком уже даже песню сложили:

 
Ведь львовянки – с огоньком девчата,
У них душа весела и завзятая.
 

И вдруг произошло, кто-то как будто подменил девушку. Погас весёлый огонёк взгляда. Майя стала сосредоточенной. Бывало, задумается, и в глазах её, устремлённых вдаль, вы увидите будто пятнышко горькой грусти, тревоги. Кажется, вот-вот блеснёт слеза и капелькой боли проплывёт по смуглому лицу. Но нет, слеза не появляется, только синяя жилка на виске то и дело дёргается.

Девушка властным движением руки проводит по лбу, будто стряхивает внезапное отчаяние, дурное видение. Она снова спокойна. Но не отгаданный вопрос у друзей остаётся. Что случилось? Кто нанёс душевную травму этой всегда жизнерадостной, весёлой девушке? Ожило ли в её сердце какое-то далёкое воспоминание из военного лихолетья, когда она детскими глазами ещё, может, подсознательно, впитывала в себя тяжёлые картины войны? Или, может, несчастливо влюбилось это юное сердце? Не стесняйся хороших чувств, поделись с подругами своей тайной, и легче станет у тебя на сердце...

* * *

– Это было, помню, как раз перед Октябрьскими праздниками. Без пятнадцати минут девять. Я ехала на трамвае. Представляете себе, что творилось. Это – час пик. Люди толкаются, продираются, давятся... Слышу, кто-то сзади на меня нажимает, отталкивает, пробирается на площадку. Пассажиры покачиваются – туда– сюда. Чувствую, тот, что протискивается вперёд, вдруг останавливается у выхода. Кинула, я на него глазом: рыжий, с тонкой бородкой, с опухшими глазами. Неприятный запах перегара ударил мне в лицо.

Посторонилась, насколько это возможно в таких условиях. Отвернула голову, но слышу, что этот тип всё налегает и налегает.

«А чтоб тебя растрясло!» – думаю, – «Ну и скажу я тебе сейчас несколько слов, пьяница ты неумытый.»

Поворачиваюсь к нему и... честное слово, сердце моё вдруг забилось так, как будто я только что марафонский бег закончила. Тик-так, тик-так... «Эй, ты ещё и вор!»

Вижу, пьяница, будто в собственную, залез длинными пальцами в сумку пожилой женщины и уже вытаскивает кошелёк. Вдруг понял, что я всё это вижу, и, не оставляя своей воровской «работы», выкатывает на меня свои опухшие глаза. И такую силу ненависти вкладывает в свой гадкий взгляд, что я даже задрожала вся.

– Молчи, сука, – рычит мне в ухо и уже прячет кошелёк в свой карман.

Кровь ударила мне в голову. Ах ты мерзавец! Не знаю, откуда взялась у меня эта отвага. Хватаю его за руку и кричу:

– Бабушка, вас обокрали! Этот гражданин, люди, у неё кошелёк из сумки вытащил.

Не успела я ещё и договорить, а он как дёрнется. Вырвал руку и страшным рывком ко мне. Что-то блестящее, острое засеребрилось вдруг, мелькнуло перед моим лицом, я только глаза закрыла...

Потом мне рассказали. Когда бандит вот-вот должен был порезать меня бритвой, какой-то мужчина вовремя схватил его за руку и так сдавил её, что она безвольно упала вниз, пальцы растопырились и выпустили лезвие.

Я хотела увидеть своего защитника. Успела только бросить взгляд на высокого, черноволосого мужчину, который, крепко держа за плечи вора, пробивался с ним к выходу. За ним шла потерпевшая.

Я осталась в трамвае. Пассажиры наперебой обсуждали только что случившееся событие. Какая-то бабушка обняла меня и плакала.

– Да ведь он, доченька моя, погубить тебя мог. Ты без глаз остаться могла.

Словно из пулемёта затараторила дебелая молодая женщина, поднявшись с места, отведённого для инвалидов.

– Я слышала, что такой случай был в Сталино вскоре после войны. Хулиган тянул деньги из кармана, а какой-то паренёк, стоявший рядом, крикнул: «Дяденька, у вас берут...» И в ту же минуту бандит ударил финкой по глазам ребёнка. Не выдержал один офицер. Вынул пистолет и тут же бандиту капут сделал.

– Живодёру – по заслугам.

– Всё же – это самоуправство, – послышался тихий голос.

– А глаза ребёнка, это что для вас?

В разговор встрял старенький пассажир в очках.

– А я думаю, что лучше сидеть тихо. Деньги вещь приобретённая, а вот глаз тебе никакой врач не вернёт, коли они вытекли...

Я слушала взволнованные разговоры, а сама всё время думала, что вот полминуты назад могло произойти непоправимое. И ещё подумала: хорошо я сделала или нет? Должна была вмешаться, помочь поймать преступника, или лучше было молчать?

И тогда перед глазами вынырнул образ моего защитника. Не знала, кто он, не успела его даже поблагодарить.

Выходя на остановке, как-то несмело я спросила своих спутников, не знает ли кто-нибудь из них, где работает мой защитник, его фамилию?

– Что ты, доченька, – сказала стоявшая возле меня женщина, – ведь на трамваях тьма народа ездит. Но ты не грусти, – добавила успокаивающе, глядя на меня и как будто угадывая мои мысли, – Это только гора с горой не сходятся. Ты встретишь его, потому что это хороший должен быть человек. Чтобы все такие были. Как он вовремя и умело обезоружил бандита.

* * *

Встретила ли девушка своего защитника?

Встретила. В такое время, когда и не думала о нём, когда шла и действовала лишь по зову своего доброго сердца, выполняя долг честного советского гражданина.

Как же было это?

Падал снег. Крупный, мокрый, декабрьский. Было тридцатое число месяца. Надо ли говорить, где в такой день в минуты, свободные от труда и учёбы, находятся женщины, девушки. Конечно, в магазинах, на базарах, везде, где суетится радостно взволнованная толпа. Ведь завтра надо будет встречать Новый год!

Майя сейчас же после лекций совершила длинный маршрут по городу. Побывав в магазинах центра, она вышла на широкую ленту шумной улицы Городецкой.

Вспомнила. Где-то здесь есть магазин, в который поступил тюль. Лида говорила, что прибыло около десяти разных образцов. А Лида – специалист в этом деле.

Вот и магазин. Но ведь народу! Что ж, если хочешь принарядить комнату, становись в очередь. Продавцы, видно, умелые девушки, всё горит у них в руках, торговля идёт бойко.

Майя уже у прилавка. Можно вволю любоваться узорами тканей, радугой красок, цветов.

– Сколько же это мне надо? –прикидывает ещё раз в уме, хотя уже давно всё подсчитано.

Руки женщин тянутся к шелкам, плюшам, тюлям, хлопчатобумажным тканям. Между ними тонкие пальцы Майи.

Странно, почему это вот у той толстой женщины в розовом платке, бесцеремонно нарушающей порядок очереди, так дрожат руки? Несколько раз она уже опрокинула рулоны материи, разворачивала тюль. И почему это у неё воровато бегают по человеческим лицам глаза? Собственно, по лицам, а не по тканям.

Возле толстой женщины, возраст которой трудно определить, крутится паренёк, ему лет восемь-девять. Ученическая фуражка надвинута на лоб, и поэтому глаз парня не видно. А Майе хотелось бы знать, у малого такие же неприятные глаза, как у матери? И чего это в такой день женщина взяла ребёнка с собой на покупки! Сидеть бы мальчику сейчас в тёплом доме и готовиться к ёлке. Но есть ли у него ёлка?

Мать одета хорошо, хоть и без вкуса. Но парень, видно, заброшенный. Руки щербатые, под ногтями грязь. Краешек воротника пальто разорван. Эх, мать, мать...

Рука женщины снова перелистывает рулон. Снизу на мать поглядывает сын. Теперь можно хорошо увидеть его глаза. Нет, в них ничего нет от материнских. Его глаза спокойные, голубые, только немного грустные, потухшие. Как будто кто-то облачко бросил на голубизну неба в погожий, солнечный день.

– Мама, – тихо говорит мальчик, – пойдём, мама!

Женщина резко отталкивает малого. У неё сердитый, недовольный вид. С презрением смотрит на выбранный сорт тюля.

– Отрежьте три метра, – говорит продавцу, вплотную склоняясь над прилавком.

– Это остаток отреза. Четыре метра. Возьмёте? – спрашивает молоденькая продавщица.

– Мне не надо четыре, мне дайте три, – твердит свое женщина.

– Подождите минуту, может, я найду остаток такого же...

Пока продавщица перебрасывает под прилавком отрезы, Майя окончательно решает, какой образец ей взять... Никогда бы она не повесила у себя занавесок из цветастого тюля, которого потребовала эта несимпатичная женщина с мальчиком с грустными глазами.

Интересно, куда это уже делся малый? Как под землю провалился.

Продавец бросил на прилавок тоненький свиток материи. Перемерял.

– Здесь два метра с половиной.

Женщина повысила голос, настаивая на своём:

– Мне не надо два с половиной, мне надо три!

Не могу я оставить один метр. Берите другой сорт.

– Мне не нужен другой, мне нравится этот. Нет этого – обойдусь без никакого. Ничего никогда у вас нет.

Женщина подвинулась по прилавку вперёд, и на её место подошла Майя. Открыла уста и тут же удивилась: тюля в крупных цветах на прилавке не было. Только что видела собственными глазами, и, смотри, – нет. Смущённо спросила:

– Здесь был такой – в крупные цветы. Вы отмерили пять метров одной девушке. Вот перед той женщиной в платке.

Продавщица перебросила свитки тюля. Подошла её подруга. Удивлённо переглянулись.

– Лишь одному или двум покупателям отпустила. Метров двадцать ещё было.

Заволновались люди, толпились женщины у прилавка. Вернулась и толстая женщина в розовом платке.

– Стянули, уроды, не иначе как стянули, – сказала громко, чуть ли не ложась на прилавок, – Крутится тут между людей всякая шпана. Знаю их. Я в киоске работаю, так иногда среди бела дня из-под рук потянут.

– Но ведь здесь никого не было, – разводя руки, жаловалась продавщица.

Майя уже не думала о покупке. Она не могла надивиться, как это так перед её глазами исчез свиток материи. Это должна была сделать только та, толстощёкая женщина. Она сразу произвела неприятное впечатление: вороватые глаза, дрожание рук. Но как, когда? Неужели мальчик причастен к краже? Он так неожиданно исчез.

Женщина в платке не унималась. Она уже успела рассказать новое происшествие с кражей меха в универмаге. Возле неё собрались желающие поболтать; кивали головами, причмокивали языками. А продавщицы всё еще искали между свитками тканей пропажу.

Майя пристально следила за рассказчицей, словно хотела её просверлить насквозь, заглянуть в душу. Это заметила женщина.

– Ты что глаза на меня вытаращила? – сказала грубовато, – может, думаешь, это моё дело? На, посмотри...

Женщина, хохоча, распахнула пальто.

Кровь ударила в голову Майи. От такой всего можно ожидать. Резко бросилась к двери. Холодный ветер освежил виски девушки. Глубоко вздохнула. Вот тебе новое знакомство с воровской профессией. Ловко сделано. Видно, эта толстолицая – хороший специалист своего дела. Да и сыночек – сапогу пара.

В том, что украли тюль женщина с сыном, Майя не сомневалась. Надо во что бы то ни стало разыскать мальчика. Подумать только – мать воспитывает сына вором.

Как и ожидала, Майя увидела мальчика недалеко от магазина, у входа в помещение городских железнодорожных касс. Он настороженно всматривался в предвечерние сумерки, которые углубляли крупный снег в вперемешку с дождём. Было заметно, что парень что-то прячет под своим тонким пальто.

«Вот оно что», – грустно подумала девушка, – «такой маленький, а уже умудрился стащить с прилавка свиток тюля! Видно, не впервые!»

Майе стало жалко мальчишку. До сегодняшнего дня не представляла даже себе, что в нашей стране, на сорок втором году советской жизни, может иметь место детская преступность.

«Это всё та ведьма. Нет сомнения, что это она заставляет парня воровать. От таких матерей следует отбирать детей!»

Чувство возмущения придало девушке решимости, звало к действию. Она – комсомолка, ей не безразлична судьба мальчика, честь родного города.

Незаметно подступила к парню и одним движением руки вырвала из-под его пальто немалый свиток ткани. Парень не успел даже рта открыть, как его добыча – тонкий, прозрачный тюль в крупные цветы – оказалась в сумке девушки. Малый только больно скривился и хотел убегать.

Но рука Майи была цепкая – спортсменка же!

– Сейчас отнесёшь украденное в магазин, а потом пойдём к тебе на квартиру. Как тебе не стыдно воровать!

– Это не я, это мама, – защищался парень, вытирая рукавом глаза и нос, – Я только подхватил, когда она сдвинула с прилавка на землю...

Ещё раз шмыгнув носом, парень отчаянно схватил девушку за руку:

– Госпожа, отдайте материю, я вас очень прошу, потому что меня мама убьёт, если я не принесу домой. Она очень сердита и бьёт меня куда попало, когда я не хочу ей помогать или попадусь.

Снова сожаление завладело душой Майи.

– Она больше тебя не будет бить, вот увидишь, – сказала тепло, поправляя на нём откинутый воротник пальто, – А теперь пошли. Как тебя зовут?

– Юра, а фамилию мама приказывала никому не говорить, – ответил серьёзно.

– Учишься?

– Во втором классе.

– Ты пионер?

– Нет...

Майя улыбнулась, веселее взглянула на прохожих.

И вдруг ужаснулась. На неё, как чёрная туча, надвигалась мать Юрки. Плохой огонёк светился в глазах этой коренастой женщины. Одно мгновение что-то решала женщина и вдруг вся побагровела. Бросилась вперёд, как свирепый хищник, к девушке, схватила её за воротник пальто, притянула к себе.

– Так вот что выходит, государыня моя! В магазине из себя ягнёнка строишь, на людей честных указываешь, а на самом деле воровством занимаешься. Люди, смотрите, я её поймала с поличным: она в магазине тюль украла! – женщина вырвала сумку Майи и показывала находку многочисленным прохожим, останавливавшимся на её крик. – А ты, сопляк, марш отсюда! – наградила сына тяжёлым пинком в спину.

Мальчишка исчез.

Всё это случилось так неожиданно, что Майя не успела и слова сказать в свою защиту. Только к глазам прилились горькие слёзы, и она зарыдала, мучительно всхлипывая, заслонив рукой лицо.

Толпа росла. Женщина кричала всё громче. Отозвались и другие прохожие.

Наконец Майя пришла в себя.

– Это неправда. Клянусь. Это она сама, – неумело защищалась девушка, но никто не проявлял к ней сочувствия, никто не поддержал её. Поняла – все факты против неё.

Появилось два дружинника. Став по обе стороны Майи, строго приказали:

– Придётся пойти в отделение. Там разберутся.

Майя не сопротивлялась, не оправдывалась. Тяжёлым шагом пошла с дружинниками, ей казалось, что проходит дорогу к столбу позора.

О, ирония судьбы! Полчаса назад она смело и честно всем смотрела в глаза, стала на защиту общественного имущества, боролась за душу маленького преступника, а сейчас посмеются в милиции над её правдивым рассказом, скажут: «Вот вам ещё одна выдуманная история воровской хитрости.» Прощай комсомол, институт, честное имя. И ты, Юрка. Не скоро тебе вырваться из трясины, в которую втянула тебя твоя родная мать.

Новая волна гнетущей боли разлилась в сердце Майи Широкой.

Но когда она вошла в кабинет оперуполномоченного милиции, из-за стола поднялся – кто бы вы думали? – высокий, стройный мужчина с чёрными волнистыми волосами и волевым лицом.

Майя узнала своего защитника в трамвайном происшествии.

Что было дальше? Всё закончилось так, как это придумал бы в своей повести писатель. Толстая женщина в платке – Ольга Топчак – оказалась настоящей воровкой. Она нигде не работала и с помощью двух своих детей занималась воровством по магазинам.

Она была лишена свободы сроком на два года.

Девятилетний Юра живёт в школе-интернате, перешёл в третий класс. В день его рождения Майя подарила ему книгу Макаренко. Перевернув несколько первых страниц, он покраснел и при всех расплакался.

А наша Майя Широкая учится на предпоследнем курсе института, но дороги в отделение милиции Железнодорожного района не забывает. Здесь о ней говорят, как о вдумчивой и способной дружиннице. Она снова жизнерадостная, весёлая. Часто заходит к своему защитнику – начальнику отдела Григорию Елизаровичу Сачу. Много интересных и запутанных дел раскрыл лейтенант, немало обезвредил преступников, спас имущества государству.

Но это уже тема другой невыдуманной истории.

Мария Дорошенко
Не хочу домой!..

Как-то в декабре я заболела ангиной, и пришлось лечь в больницу. В палате номер пять, в которую меня положили, я застала мальчика лет шести. Дежурная медсестра, молодая девушка в ослепительно-белом халате, сказала, что его зовут Витей и что уже две недели прошло с тех пор, как он выписан из больницы, но мать почему-то не хочет забирать малого. Уже и ходили к ней и записки оставляли, но всё напрасно.

Было шесть часов утра. Витя ещё спал. А когда медсестра заложила ему под мышку термометр – проснулся.

– Теперь с тобой будет тётя здесь, – сказала дежурная.

На второй день мне стало легче, и я могла говорить со своим соседом.

– Скучаешь по дому, Витёк?

Малыш пожал плечами. И я не могла понять, что значит это движение. Легонько положила руку на его худые плечики в полосатой пижаме, а он поднял черноволосую головку и улыбнулся той улыбкой, которую дети дарят только матери.

Не сказав ни слова, мальчик собрал с тумбочки свою посуду из-под обеда и вышел из палаты. Через несколько минут появился снова, сел на кровать и начал листать книжку с рисунками.

– А когда я ещё не болел, в тёмном подвале видел не такую кошку, как здесь нарисована. У той были странные глаза – то голубые, то зелёные, то такие, как лампы. Я её даже испугался. Даже плакал. Это уже давно было – ещё когда папа мой не умирал. Он взял тогда меня на руки, посадил на свои колени и катал, как на лошади. Я перестал плакать.

– Значит, у тебя только мама есть?

– Когда папа был, я каждый день гулял с детьми на площадке. А мама теперь запирает меня на целый день в квартире.

– Ну так почему же она тебя в детский сад не отдала?

– Потому что она на работу не ходит.

– Зачем же тогда запирает тебя на целый день?

– Она ходит к знакомым.

– Кто же еду тебе готовит?

– Я сам, – с гордостью заявил Витя. – Я уже умею картошку готовить.

– Вижу, ты хозяин... Мама, наверное, хвалит тебя за это?

– Больше бьёт, – произнес смущаясь, – Когда-то била по ногам палкой с гвоздями на конце. Даже кровь текла. Я плакал, и к нам постучала тётя Таня. Мама не хотела её впустить. Но тётя сказала ей, что в милицию заявит, если не впустит... Я боюсь мамы и хотел бы, чтобы она не забирала меня отсюда. А знаете, где мы живем? На Весёлой улице, 9.

– Значит, Весёлая, говоришь?

– Квартира четырнадцатая, – добавил Витя и поскакал на одной ноге к балконной двери.

– Видите, сколько держусь без отдыха? Я одинаково долго скачу и на правой, и на левой.

– Вижу, дорогой...

В палату вошла няня – невысокая и немолодая уже женщина. С моей тумбочки она взяла посуду и сразу вышла. За ней следом пошел и Витя.

«Неужели мальчик говорит правду?», – думала я. – «Может, ребёнок фантазирует. Необходимо обо всём узнать на месте.»

Через три дня меня выписали из больницы. В полдень я сдала сестре-хозяйке постель и вышла из палаты. В прихожей на диване сидело несколько женщин из других палат. Тут же возле них играли Витя и ещё один мальчик.

 – Вы уже отправляетесь домой, – обратилась ко мне одна из них, – Теперь Витя опять один в палате останется.

– Я приду к вам летом, – сказал Витя, когда мы с ним шли по коридору в комнату, куда сестра-хозяйка принесла мою одежду.

– Приходи раньше, зачем откладывать аж на лето?

– Я хочу с вами сегодня идти...

– Нет, Витя, врачи никому, кроме матери, не отдадут тебя.

– Я им скажу сам, и они отдадут.

– Не надо волноваться. Иди обедай, а я сегодня же пойду и к твоей маме.

Я погладила малого по голове, пошла в комнату для переодевания, а Витя стоял под дверью и плакал.

– Не хочу домой!

В шестнадцать часов я уже была на улице Весёлой. На мой неоднократный стук никто не отозвался. Уже хотела, было, идти прочь, как возле меня остановился молодой человек в коротком пальто, без шарфа и без шапки, с буйной шевелюрой. Было похоже, что он выскочил на несколько минут в город, а вот теперь возвращается обратно.

– Вы к кому, милая, сладкая? Не заблудились случайно? – склонился над ухом.

– К хозяйке этой квартиры, – ответила я с ноткой злости в голосе.

– Прошу вас, дорогая, – сказал он, отпирая дверь.

У меня не было времени на обдумывание. Я и не заметила, как оказалась в полутёмном коридоре, а потом на кухне. «Тип», – промелькнуло в моей голове.

– Эльвирочка, принимай гостей, – окликнул «тип», раздеваясь.

Из комнаты в кухню вошла женщина, очень похожая на Витю. На вид ей можно было дать лет тридцать. В красном, до колен, платье, с мужской причёской, она выглядела смешной, уставилась в меня пьяными, прищуренными глазами и молчала. Из-за двери, ведущей в комнату, слышались голоса – несколько мужских и один женский. На кухне стоял дым от сигарет, пахло водкой и чесноком.

– Что – опять сестра милосердия? Надоели вы мне со своими записками. Сёмка, где ты выдрал её? – Эльвира показала на меня пальцем.

Я поняла, что здесь не с кем говорить, но почему-то начала:

– Ваш Витя давно уже выздоровел после ангины...

– Знаем и без попа, что в воскресенье праздник, гуд бай, дорогая, – пропела Эльвира и скрылась за дверью комнаты.

– Такова наша судьба, дорогуша, – прошу к выходу, – фамильярно раскланялся Сёмка и показал мне на дверь.

Возмущение распирало мне грудь. Я вышла на улицу. Ветер бросал снегом, бил в глаза. Вместо дома, я пошла в другую сторону. У меня больше не было сомнений, что ребёнок говорил правду. Склонив голову, брела с улицы на улицу. Остановилась возле районного отделения милиции.

Именно с того дня и началась борьба за Витино счастье.

Начальник милиции Николай Иванович Горленко мимо своего внимания не пропустил ни одного моего слова. Одновременно кое-что записал в блокнот. А когда уже я закончила, он встал из-за стола, пожал мою руку. Высокий, степенный, по-отечески улыбнулся. Седые виски придавали этому мужчине особую доброту и прелесть.

– Спасибо, Анна Прокофьевна, за то, что пришли. Я рад, что у нас много таких, как вы, не проходящих мимо безобразий, которые случаются ещё в нашем городе. Ну и этот случай... – он остановился, будто подбирая слова, – Защитить, сохранить счастье ребёнка – как это благородно, Анна Прокофьевна. Спасибо вам. Займёмся этим делом, обратимся за помощью к соседям. Посмотрим, может, удастся совместными усилиями исправить гражданку Эльвиру, довести до ума. Так сразу мы не можем – как вы этого требуете – забрать Витю и отдать в детский дом. Конечно, если мы с вами убедимся, что Витину маму нельзя перевоспитать, обратить её на правильный путь, тогда через суд придётся лишить её прав материнства.

– Не думаю, что она из таких, которые легко могут стать на путь праведный. А Витя у неё только ширма, которой она защищает себя от работы, – сказала я.

– Так-то оно так, Анна Прокофьевна. Обещаю вам этим делом заняться сам. О результатах сообщу. Адрес ваш записал.

...Через день я приготовила для Вити гостинец, взяла за руку своего сына-первоклассника и отправилась в больницу. Гостинцы передала дежурной медсестре.

– Витя спит после обеда, – заявила она.

– Как поднимется – скажете: тётя Анна передала. Вдвоём с сыном мы медленно спускались со второго этажа. При выходе я аж остолбенела, когда увидела, что нам навстречу мчится Эльвира. В тёплой куртке и меховой шапке, она даже выглядела намного лучше, чем тогда, когда я её видела впервые. «Видно, уже из милиции были у неё», – подумала я.

...В течение многих дней я не переставала думать о Вите, – то ли дома, то ли на работе (на стеклозаводе работаю сортировщицей), – и всё ждала известия от Николая Ивановича Горленко. Лишь через три месяца получила от него письмо, в котором он сообщал, что Витя уже в детском доме в городе Б., и просил, чтобы как-то навестила малого.

Это был один из самых радостных дней в моей жизни. Счастье ребёнка спасено, и в этом маленькая доля моих усилий.