Текст книги "Двадцать невымышленных историй"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Ростислав Самбук,Григорий Глазов,Василий Глотов,Анатолий Стась,Дорошенко Мария,Юрий Звягин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Загудели тут все: справимся, мол, чего там! А я стою, как дурак, в стороне, желваками играю. Двадцать девять, значит. А Власенко не считают?

Дождался я, пока Климов закончил, догнал в дверях.

– Можно поговорить?

– Даже надо.

– Почему вы со мной не разговариваете?

– А почему я должен с тобой разговаривать?

– То есть как «почему»? Я же нарушаю?

– Вот поэтому и не разговариваю.

– А как же я буду исправляться?

– Будешь, парень, будешь! И ещё как! Можешь мне поверить!

Вот так и поговорили мы с ним – вроде бы ничего серьёзного, вроде бы в шутку Но почувствовал я в этом человеке какую-то силу, за которой нельзя не тянуться. А сила Климова была в поддержке всего коллектива, всех наших ребят.

В тот же вечер после разговора с Климовым ко мне подошёл один из заключённых. Это был невысокий, худенький человечек в пенсне, лет под сорок. Раньше я не был знаком с ним, знал только, что его прозвали профессором и что сидел он за свою доверчивость, которой воспользовались какие-то комбинаторы. «Профессор» подошёл ко мне:

– Молодой человек, вы мне не нравитесь!

– Чем это?

– А очень просто – вы ведете себя архи-неразумно! Вы не ходите на работу – это полбеды. Но то, что вы противопоставляете себя коллективу – это уже настоящая беда. Так что не советую!

– Это ты? Знаешь, что я могу тебе сделать?

– Аж ничегошеньки!

– Разве ты сильнее меня?

– Конечно! Я же председатель совета коллектива, а ты его рядовой член. Значит, ты должен мне подчиняться. Это же логика! Разве не ясно?

Я оглянулся, увидел вокруг нас ребят. И тогда мне всё стало ясно.

На следующий день пошёл на работу. Поручили мне дело не очень-то сложное – делать заготовки для кухонных столов. Но то ли мастер не учёл, что я однорукий, то ли просто к работе не привык, только к концу дня и половины нормы не выполнил. На второй день то же самое. Рука болит, во рту пересыхает. Чувствую, что не могу. Не выдержу. Убегу к чёрту. Тут-то и подошёл Климов. Отозвал мастера в сторону и, кивая на меня, сказал что-то сердито. Тот покраснел, подходит ко мне:

– Прости, Власенко, не углядел я...

Повёл меня Климов на другой участок. «Вот», – говорит инструктору, – «научи парня гальванизировать. И смотри!»

Стал я на рабочее место – вроде бы всё понятно. Это катод, а то – анод, здесь электроды подключаются. Значит, теорию понял. А как до практики дошло, ничего не получается. Бросил я всё, пошел в корпус, лёг на койку.

Через полчаса прибегает дневальный:

– Власенко, к полковнику!

«Ага», – думаю, – допекло-таки! Придётся, значит, мозги мне вправлять!»

Пришёл к нему, смотрю в потолок, носком ботинка паркет царапаю.

– Власенко? Вот хорошо, что ты успел, а то я как раз иду, вызывают. Вот бери эту книжку и иди к себе. Не поймёшь – спрашивай.

Беру я в руки небольшую брошюрку, читаю название: «Гальваника и хромирование.»

Вышел я от него, чувствую, как ужасно приятно мне на душе. Ну, кто я для него? Обычный заключённый, да еще и отсталый, а он вот заботится. Даже книжку достал, видимо, в библиотеке долго отыскивал...

После смены засел я за эту брошюрку, волосы чешу, лоб потираю, потому что отвык от учёбы. Чувствую, сзади кто-то стоит. Оглядываюсь – профессор:

– Что, юноша, грызём гранит науки? Подвинься, будем грызть вместе.

Так дней семь мы с ним попотели, и понял я что к чему. Пошло у меня дело. Но и здесь не бросили со мной возиться. Позвали на совет коллектива, предложили ходить в школу. Я поступил в восьмой класс. Что это была за наука? Придёшь со смены, быстренько поужинаешь – и за парту. Отсидишь шесть часов, голова будто оловом налита, но это ещё не всё. Ёще уроки надо делать, читать. И так – три года. Однако преодолел, закончил школу с пятью четверками, остальные – отличные оценки.

И вот тут-то начались для меня самые тяжёлые дни. Понимаешь, перечитав кучу книг, поняв много ранее неясных для меня истин и убедившись в силе труда, я не мог больше оставаться за колючей проволокой. Я мог поклясться, что цель, которую ставил суд, отправляя меня в колонию, была достигнута. Лучше бы я сдох, как последняя собака, чем снова пошёл бы воровать!

Но закон есть закон. Понимаешь, должен был ещё отсидеть три года. При одной мысли об этом меня охватывал ужас. И если бы не одно событие, возможно, я бы сбежал. Мысль такая глупая была – сбежать и в Москву податься, добежать бы только до ЦК, а там должны понять. Но оказалось, что не надо бежать в Москву.

Однажды – это было в прошлом году – сидели мы на койках и вполголоса пели. Настроение плохое. Так всегда бывало, когда кто-нибудь из наших выходил на волю. Это было событием для всей колонии. Мы стояли и смотрели, как перед нашим товарищем часовые поднимали шлагбаум, и он свободно проходил пять метров запретной зоны.

В тот же вечер в нашу комнату вбежал взволнованный Саша Котик.

– Вот, ребята... Хрущёв о нас говорил... что верить нам можно... Он вора бывшего принял у себя, денег дал, сфотографировался... А я, сукин сын, Советской власти пакостил!..

Сели мы группой, прочитали громко речь Никиты Сергеевича на Всесоюзном съезде писателей и тут же сели писать ему письмо. О том, как живём, как вину свою перед Родиной искупаем. Послали ему привет и большое спасибо.

После того вечера всем нам стало легче. А вскоре мы узнали, что в колонию едет комиссия для пересмотра наших дел. Меня тоже освободили досрочно.

Вернулся я во Львов и прежде всего зашёл к Паршину. Встретил он меня, как родного, ночевать у себя оставил. А на второй день вместе с ним мы пошли в горком партии. И там мне помогли, устроили на работу.

Прощаясь, Анатолий потянул меня за рукав:

– Я хочу, чтобы ты меня правильно понял. Поэтому прошу не писать обо мне в розовых тонах: ах, мол, какой он теперь положительный, этот Власенко! Ведь я – должник. Вечный должник перед народом. Я должник перед Паршиным и перед Климовым, перед всеми, кто не оставил меня в беде. А что сейчас я перевыполняю нормы на заводе, то иначе и быть не может. Не имею я права иначе жить. Совесть не позволяет!

И. Лобуренко, Б. Михайличенко
Доверие

Смертельная ампула.

«Сегодня ты обязательно должна достать ампулу с мышьяком... И, смотри, если скажешь кому, будешь убита!.. Не мной, так моими друзьями...»

Сегодня... Будешь убита.

Как можно спокойно работать, когда страшные слова разрывают мозг, тяжёлым камнем давят грудь. Узкая лента конвейера плывёт и плывёт, медленно передвигая справа налево маленькие стеклянные трубочки. В них надо вкладывать таблетки пенициллина, а руки опускаются, перед глазами не эти стерильно чистые механизмы, подающие хлюпающие шарики лекарств, не подруги в белых халатах, а совсем другое: тяжёлый кассовый сейф в углу небольшой комнаты, троллейбус, мчащийся по шумным улицам города, бойкий милиционер-регулировщик на перекрёстке, пляска каких-то дивно одетых пар – всё спутано, хаотично, подвижно. И только один образ, образ «его» – чёткий и отчётливый, суровый и неумолимый – неподвижно застыл на месте, навис над головой чёрной тучей.

Анна вздрагивает, порывисто вскидывает руки вперёд, отталкивая от себя призрачное видение, протирает глаза. Конвейер стоит неподвижно, взгляды всех двадцати пяти девушек обращены на неё. Товарищи обеспокоены. Чем? Анна осматривает своё рабочее место. Да, она пропустила много трубочек, не наполнила их, и другие работницы не могут выполнять свои операции. Милые, дорогие подруги! Они уже заметили, что причина не в неисправности машины.

– Ты что, заснула? – спрашивает Маша.

– Устала? – сочувственно кладёт руку на плечо Ирина.

– Нет, нет, – возражает быстро Анна и смущается: от чего же тут?.. Сделала ещё мало...

От «головы» конвейера подходит бригадир Валентина.

– Она больна, – констатирует неоспоримо, – Разве не видите, какая бледная? Иди, Анечка, к врачу.

Анна встаёт, поправляет рукой свои нежные, как шёлк, золотистые волосы, пытается улыбнуться, но светлеют только её голубые зрачки.

– Здорова я, – говорит через силу, – и девушки ещё больше убеждаются, что с ней таки неладно.

– Не выдумывай... Видно. Иди домой!

– Да до конца смены ещё час, – обеспокоенно поглядывает на подруг Анна, – А мы же едва норму выполнили... Как же будет?

Все ждут решения бригадира. Валентина не колеблется.

– Справимся сами, Анечка. Не волнуйся. «Один за всех, все за одного!» – таков наш закон... – И начала давать распоряжения: – Ирочка, садись на её место! Ты, Нюра, переходи туда... Иди, иди, Аня, к врачу или просто отдохни дома.

«Таков наш закон!» Девушки соревнуются за получение почётного звания бригады коммунистического труда. Из двадцати пяти девятнадцать – комсомолки. Анна тоже. И как же могла она встрять в такую плохую историю, залезть в такое болото, из которого, кажется, нет и выхода!

Подчиняясь воле коллектива, двинулась к двери, а ноги не несли, хотелось быть вместе с этими хорошими, сердечными подругами, броситься в объятия Вали, Машеньки, рассказать о своём горе, излить душу: «Судите, девочки, как хотите! Виновата я, не могу больше носить такой груз на себе...»

Остановилась на пороге, обернулась. Скажи в этот момент ещё кто-нибудь хоть слово, разрыдалась бы, вернулась бы назад. Но уже тихо зашумел мотор, всколыхнулась лента конвейера, девушки склонились над её черно-блестящим полотном. Только Валентина, глядя вслед, подмигнула ободряюще: всё, мол, будет хорошо, сделаем и за тебя, иди.

Почти бегом выскочила в дверь. Во дворе завода замедлила шаг. Цветы, зелень деревьев, в которой погружались производственные корпуса предприятия, веяли прохладой, спокойствием.

Села на скамейку под раскидистым шатром старого каштана. С обеих сторон рядочками, образуя небольшой скверик, тянулись к солнцу молодые яблоньки, посаженные девушками её бригады. Вот эту, самую маленькую, сажала она, Анна. Чего это не растёт деревце? Разве мало приложила к нему рук, недостаточно поливала водой? Или, может, и у него такая же судьба, как у нее самой: только прижилось, взялся какой-то червь и точит корни, не даёт развиваться. Другие же крепкие, новыми веточками гордятся.

Всё набирается силы, изобилует. Могучими стали тополя, которые посадили несколько лет назад. Выросло, расширилось предприятие. Крупнейшим в стране будет скоро Львовский химфармзавод. А его люди? Дружные, упорные, они трудятся так, что их ставят в пример многим производственным коллективам. Это же бригада из ампульного цеха первой в области была удостоена почётного звания бригады коммунистического труда.

Ампульного... О, ампулы, ампулы!.. Так что же делать? Пойти в заводскую лабораторию? Там все знакомые. Зайдёшь, поговоришь о том, о сём, никто не заподозрит, а ампула с ядом может быть уже в кармане. Значит, украсть? Это преступление номер один. Потом – смерть человека – преступление номер два. Дальше... Дальше – ограбление кассы. Коли неудачное – будет суд, презрение товарищей, позор, а удастся – вечные муки совести, бремя, которое уже не сбросишь.

Нет, не брать ампулы! Лучше умереть самой... А может? Однако в этом случае тоже конец. «Не я, так мои друзья!» О боже! Что же это за злые люди, эти друзья. Теперь и у неё такие же. Лучше никогда бы не встречать Татьяну, которая познакомила с тем Ярославом. Кстати, как его фамилия? Не говорил ни он, ни Татьяна. Что за человек? Так мало знакомы, разве обо всём узнаешь сразу.

Десять дней назад это было. Погожим июньским вечером. Анна вышла с завода возбуждённая, приподнятая. Радоваться было чему. Выработка на каждого члена их бригады за смену составила 1800 трубочек пенициллина, вместо 1400 по норме. Это было большое достижение, и девушки хотели отметить его коллективным походом в кино. Так и сошли они вместе с подножия Высокого Замка на улицу Богдана Хмельницкого. На углу Опришковской Анну остановила коротко, по-мальчишески подстриженная девушка с модной жёлтой кожаной сумкой в руках.

– Анечка, – расплылись в улыбке её толстые, густо накрашенные губы, – как я рада, что тебя встретила. Так давно не виделись!

Анна тоже обрадовалась неожиданной встрече. Обнимала знакомую, расспрашивала: как, где, что? Пять лет назад работали вместе на мукомольном комбинате, потом перешла каждая на другую работу и вот до сих пор не виделись.

– Я безалкогольные напитки произвожу сейчас, – похвасталась Татьяна. – А ты – лекарства?

– Да, – немного удивилась неожиданной осведомлённости подруги Анна, – У нас «завод здоровья», как его называют люди. От многих болезней спасаем...

– Это так интересно, так интересно...

Татьяна на мгновение замолчала, будто что-то обдумывая, дальше шепотом, чтобы не услышали другие, сказала:

– У меня небольшая вечеринка сегодня, пойдём! Там наговоримся, потанцуем... Придёт один молодой человек... знакомый. Хороший такой. Чёрный, как смола. Ты увидишь, влюбишься. Только – смотри: он мой...

Анну не привлекала перспектива знакомства с «чёрным», а с подругой побыть ей хотелось. Однако так сразу ехать к ней...

– Я же только что с работы. Надо бы переодеться.

– Не нужно, – сразу возразила Татьяна, – Тебе этот рабочий костюм идет. Ты такая милая в нём, такая...

Она раскрыла свою сумку, вынула оттуда зеркальце и тюбик помады, привычным движением провела по губам, потом протянула Анне:

– Возьми, покрась, это такая замечательная помада. По знакомству достала... Девчонки аж завидуют...

– Я же не употребляю этого, разве ты забыла? – отстранилась Анна.

– И я не мазалась... А теперь такая мода. В конце концов, не неволю... Так пойдём...

Анна подбежала к девушкам, которые прошли немного вперёд и ждали, извинилась:

– Давно не виделись с Таней. Вы без меня идите в кино.

Высокая смуглая Валентина кивнула в знак согласия головой:

– Что ж, товарищеские отношения – дело хорошее, их надо поддерживать... Только, Анечка, не нравится мне твоя знакомая. Фифа! – И уже вполголоса: – Ты её перевоспитай.

– Да вы её не знаете...

– Видно, что за птица, – ответила за всех Ирина, – То ты ослеплена...

Действительно, Анна тогда не знала, какой «птицей» стала её давняя знакомая. И хотя поведение Татьяны и вызвало определенное оскомину, встреча была приятной. Вместе вошли в вагон трамвая, поехали на Городецкую.

Большая квартира Татьяны ничем не напоминала, что здесь должно состояться что-то торжественное. Кровать не застелена, на диване кучей лежат платья, бельё. Широкие листья фикуса покрывала пыль, на столе в кухне – немытая посуда.

Анна вопросительно посмотрела на Татьяну. Та поняла.

– Знаешь, работы так много. А я прихожу поздно... Кино, ресторан... До всего рук не хватает. Веришь, даже сорочку подрубить некогда.

– А муж твой где? – спросила вдруг Анна.

– Муж? – переспросила хозяйка. – Разве это муж? Сухарь. Бросил он меня, поехал целину поднимать. И пусть едет! Я развод взяла. Теперь хоть дышу свободнее. А то: «Поехали, поехали, поехали»... Нашёл глупую! Что мне, во Львове плохо? Режь вот ветчину, складывай на тарелку.

Что-то сказать Анна не решилась. Вместе кое-как навели порядок в комнате, накрыли стол. Татьяна достала из шкафа бутылки шампанского, коньяка и «96», как она сказала, ставя на стеклянный поднос опечатанный графинчик.

– Разве твои гости пьют такое крепкое? – удивилась Анна.

– Нет. Только Ярослав! Да и я, правда, не против этого.

– Что-то нет их долго?

– О, сейчас будут. Они рядом. Ты подожди, а я позову.

Хозяйка вышла из квартиры и даже не закрыла за собой дверь. Через несколько минут она вернулась в сопровождении двух мужчин. Один из них – сосед, Анисимович, как отрекомендовала Татьяна, светил широкой лысиной, второй, Ярослав, имел буйную, воронова крыла шевелюру. Оба вежливо поклонились и сразу же двинулись к столу.

– А мы тебя уже заждались, – говорил молодой к Татьяне, – Я думал, что подведёшь. Включай радиолу, пусть играет громче. Употребим за наше здоровье, за успех.

Он разлил в рюмки коньяк.

Выпили. Анна пригубила, но и этого было для неё достаточно. Ей стало теплее в этой неприветливой квартире, собеседники показались добрыми, искренними. «Дикое» танго, которое всегда было ей отвратительным, здесь звучало по-домашнему просто, звало к танцу. Ярослав выделывал головокружительные па, на ходу громко рассказывал ей о том, какой он большой охотник: забил полсотни зайцев, четырёх волков. Теперь в районе Стрыя, где живут его родные, развелось много лисиц. Вот если бы Анна помогла ему достать мышьяка, он сделал бы ей за это лисью шубку. Какая это тёплая, пухлая шубка!

– А я такой не хочу, – в тон шутливой беседе ответила Анна.

– Ну! – удивился Ярослав. – А какую же?

Его глаза вспыхнули искрами любопытства – озорного, беззаботного.

– Котиковую! – выпалила первое, что пришло в голову.

Ярослав стал серьёзным, оборвал танец.

– Люблю деловой разговор. – Он приблизил Анну к себе, зашептал: – Достанешь, будешь иметь котиковую. Моё слово твёрдое.

– Нет, что ты, что ты? – запротестовала Анна. – Это невозможно. Я шучу. Это же страшный яд!

Она оглянулась на стол, за которым сидели Татьяна и Анисимович. Хозяйка небрежно копошилась в тарелке с капустой, её опьяневший сосед рассказывал какой-то анекдот и сам смеялся.

В тот вечер Ярослав больше не пил. Он помрачнел, начал собираться.

– Ты проведёшь, Танюшка?

Хозяйка дома накинула на плечи лёгкую цветастую косынку. Вышли. Вечер дышал свежей прохладой. На бледно-мутном небе мрачными силуэтами застыли готические шпили костёла. Анне стало холодно, и она, быстро попрощавшись, села в троллейбус, поехала в центр.

Странная, будто заранее подготовленная, встреча с Татьяной и знакомство с её гостями, их разговоры вызвали тревожные чувства. Ещё больше взволновалась Анна, когда встретила на следующий день Татьяну и Ярослава у ворот завода.

– Погуляем вместе, – объяснила Татьяна, – Ты понравилась Ярославу. Говорит: хороша в компании.

Сели в такси. На главной улице города зашли в ресторан. Ярослав заказывал самые дорогие напитки и блюда, щедро платил музыкантам. К предыдущему разговору он не возвращался, ничего не просил, только уместно сыпал шутками, смешил соседей и, наконец, объявил «конкурс на лучший танец».

– Кто из вас лучше станцует, – повернулся к девушкам, – получит приз. – И крикнул на весь зал: – Полечку!

– Мне – фокстрот, – запротестовала Татьяна.

– Только польку! Репертуар устанавливаю я!

– А какой приз?

– Секрет! Кто получит, покажет всем.

Полька была любимым танцем Анны. Это хорошо знала Татьяна, и она, привыкшая ко всяким румбам, не особенно и боролась за первенство в польке. Однако вид имела задорный, будто действительно рассчитывала на успех.

Ярослав сунул руку в карман штанов и, словно извиняясь, повернулся к Татьяне:

– Приз получает победитель!

Он приблизился к Анне и склонился в шутливом поклоне:

– Позвольте вашу ручку, госпожа!

Анна не успела опомниться, как на её руке уже засияли золотые часы. Ярослав, словно ничего и не случилось, сел на своё место.

– Старайся, Танюшка! В другой раз и ты можешь получить хороший приз.

– Ты всегда что-то придумаешь, – как будто сердито ответила Татьяна и вдруг бросилась к Анне, которая собиралась вернуть дорогую вещь: – Что ты, что ты! Он как сказал, так и делает. Это – твоё. А то ещё обидится.

После того они ещё несколько раз заходили в рестораны, катались по городу на такси, и всегда Ярослав старался сделать девушкам хоть маленькие подарки, причем Анна замечала, что ей постоянно попадается лучший.

Как-то Ярослав приехал к ней один. Он был расстроен, не предлагал никаких развлечений. На вопрос, почему не пришла Татьяна, тяжело вздохнул.

– Изменила! Недавно видел. С каким-то пижоном по центру шляется.

От Татьяны можно было ждать всего, и Анне стало жаль Ярослава. Хотелось сделать ему что-то приятное, поддержать, а тут и он, переводя разговор на другое, попросил:

– Так, может, ты бы достала мне ампулу, Анечка! Скоро же охота начнётся. У кого есть мышьяк, много зверя добывает...

– А ты сам его... не проглотишь... в таком состоянии?

– Я? – оживился Ярослав. – Чтоб я из-за такой бабы жизнь потерял!

– Ну, смотри!

– Так принесёшь?

– Принесу.

– Ой, разбогатеем же мы с тобой!

Скоро Анна пожалела, что так опрометчиво дала обещание. Она не имела дела с мышьяком на производстве. Попросить его у кого-то из работников заводской лаборатории – значит вызвать подозрение. К тому же могут отказать, хоть и ссылайся на то, что, мол, нужно отравить крыс в подвале. Значит, придётся воровать, а против этого восставало всё её естество – никогда ничего не брала чужого. Старалась избегать встреч с Ярославом, а когда всё же виделись, говорила, что никак не может достать, а он настаивал, требовал.

Однажды Анна случайно встретила Ярослава в троллейбусе. Он проверял билеты у пассажиров.

– Граждане, – билетики, билетики... Ваш? Прошу... У вас?

– Я только что зашёл, – ответил грузный мужчина лет пятидесяти, тяжело садясь на мягкое сиденье.

– Билет?! – сурово повторил Ярослав, будто не слышав объяснения.

– Да я же не успел ещё...

– Платите штраф. Все вы «не успеваете»! Каждый «зайцем» проехать пытается. Но у нас такие номера не проходят, имейте это в виду! Прошу платить. А, Аннушка! Пойдём, выйдем...

От Ярослава несло водкой, он пошатывался, но предложил ещё «заглянуть» в бутербродную, заказал «сто пятьдесят с прицепом», залпом выпил, положил в рот кусочек сыра.

– Страх не люблю этих «зайцев», – начал он, когда вышли на улицу. – Подсчитай-ка, сколько они воруют: один без – билета – это сорок копеек! А таких может быть десятки, сотни, тысячи! Разве всех поймаешь? Воры! И пойми, они не только государство обманывают, но и в мой карман залазят! Меня аж трясёт, как увижу «зайца». Только редко встречаю...

– Что ты говоришь? – не поняла Анна.

– Как «что»? – уставился в неё пьяными глазами. – Эти же деньги поступают в кассу, а касса однажды должна быть нашей. Разве я тебе ещё не сказал? Да... да... Так знай. Я же и слежу, чтобы сейф был полным. На то и ампула... У меня там сторож – любитель выпить. Вот и выпьет. Ха–ха–ха... Да что с тобой? Упадёшь!

Анна действительно упала бы, но он поддержал, прижал к стене дома. Холодно, спокойно смотрел на её омертвевшее лицо.

– Я ничего не принесу, – сказала наконец Анна.

Ярослав молчал.

– Ты ничего не получишь, слышишь?

– Слышу... Хочешь порвать со мной союз?

– Какой союз? Что я тебе должна?

– Часы, драгоценности.

– Я верну тебе!

Он засмеялся – принуждённо, злобно:

– Не надо! Будешь иметь ещё больше. Двадцать пять тысяч будешь иметь!

– Ничего мне не надо, – закричала на всю улицу Анна.

Ярослав зажал ей рот рукой, тихо, быстро приказал:

– Замолчи! И не дури... Уже всё подготовлено. Сегодня ты обязательно должна достать ампулу с мышьяком... И, смотри, – продолжал грозно, – если, не дай бог, скажешь кому, будешь убита!.. Не мной, так моими друзьями... Поняла? Ну, говори. Достанешь?

Ей хотелось поскорее освободиться от духоты, которая туманила голову, вырваться на волю.

– Достану... – едва шевельнула губами, сдавленными его потными пальцами.

В грудь полился свежий воздух. Прояснилась мысль. Надо предотвратить преступление, уговорить.

– Неужели у тебя нет ничего святого? – спросила.

– Ничего, – прозвучал категорический ответ, – В конце концов... подожди. Есть! Дети для меня святое.

– У тебя есть дети?

– Двое.

– Как же ты мог?

– Не спрашивай. В том-то и дело, что «мог». Теперь я запутался в долгах. Их много... Но выход есть. Мы это сделаем. Я возьму тебя с собой на «операцию», чтобы ты была теснее связана. Приходи сегодня в одиннадцать к трамплину. Там встречу. Ну, иди, а то опоздаешь на работу. И помни моё слово. Я его сдержу!

Говорить дальше было нечего. Анна ушла.

И вот теперь... Куда уйти с этой скамейки под приветливым развесистым каштаном – в лабораторию или, может...

Однако решение не приходило, и Анна оставалась на месте.

Пробуждённая совесть.

Город живёт своей жизнью. Легко дымятся в безоблачной голубизне высокие заводские трубы, мчатся, перекликаясь, скорые поезда, снуют по улицам троллейбусы и трамваи, тысячи людей стоят за станками, сидят за книгами, шествуют по тротуарам, отдыхают в скверах и парках после трудового дня. И у каждого свои радости и переживания, но у одних – радужные, крылатые мечты, высокие порывы у других – маленькие желания, коварные замыслы. Анна и ее подруги из химфармзавода стремятся досрочно завершить свои семилетние планы, выпустить больше целебных лекарств, рабочие трамвайно-троллейбусного управления всячески стараются улучшить движение вверенного им транспорта, культурнее обслуживать пассажиров, Ярослав надумал преступление. Об этом ещё никто не знает, как до времени бывает неизвестно и о других злых намерениях отдельных граждан, но стражи порядка и спокойствия в городе стоят на своих постах. И разоблачат ли работники милиции преступление сами, или они сделают это с помощью общественности, виновный не избежит наказания.

Много работы у оперативного уполномоченного уголовного розыска Ленинского райотдела милиции Василия Трофимовича Юркива. Давно уже стало спокойно на территории района, а вот в начале июня произошли грабежи магазинов, – Юркив выезжал на место происшествия, делал обследование, констатировал факты, но дальше дело не продвигалось.

После нескольких краж оперуполномоченный точно выяснил только одно: во всех случаях действовала одна и та же группа. Это ярко подтверждал ряд фактов: наскоки на магазины происходили всегда в одно время – между тремя и четырьмя часами ночи; грабители пользовались постоянным методом – подрезали ножовкой железные прутья в окнах задней стены зданий, отгибали их, выдавливали стекла и таким образом проникали в помещения.

Группа, очевидно, была небольшой, не располагала транспортом: из магазинов забирали только деньги и самые ценные товары – столько, сколько могли вынести один-два. Всё это было ясно, но поймать грабителей с поличным или натолкнуться на какой-то определённый след никак не удавалось. Тогда Юркив и решил искать помощи у общественности. Он просил дружинников и дворников усилить охрану кварталов, домов, вблизи которых были магазины, пристально прислушиваться ко всяким шумам, сообщать обо всех подозрительных происшествиях, найденных вещах и тому подобное.

Люди охотно пошли ему навстречу, караулили на своих постах с удвоенной бдительностью. И, как оказалось, не напрасно. Двум из них удалось помешать грабителям проникнуть в гастроном по улице Стрыйской. Воры только начали выламывать окно, как тут появились дружинник и дворник. Правда, поймать никого не удалось, но на месте преступления осталась шкатулка с инструментом. Её на следующий день и принесли к оперуполномоченному.

Юркив детально изучил все вещи. Замазанные, долго используемые плоскогубцы показывали, что их владелец – слесарь или какой-то специалист по металлу. Пачка ножовок была завернута в газету, на которой значился адрес: «6/7».

Полученные вещественные доказательства не могли, конечно, сразу вывести на широкий путь розыска. Однако оперуполномоченный уже держал в своих руках нить, которая, если её осторожно распутать, должна была привести к воровскому притону.

И Василий Трофимович распутал. Сначала через почтовые отделения он установил, кто выписывает газеты на адрес «6/7». Таких оказалось около сорока человек; специалистов по металлу – восемь. Это немного смутило оперуполномоченного, и тогда он снова начал искать помощи у дружинников. Задорные ребята, они горячо взялись за работу, тщательно информировали Василия Трофимовича о её ходе и последствиях. Семь проверенных адресатов не вызывали подозрения, оставался восьмой...

Юркив нетерпеливо ждал своих добровольных помощников, которые проверяли этого последнего адресата. На месте не сиделось, и он нетерпеливо ходил по кабинету, ещё и ещё раз взвешивая в уме все обстоятельства последних событий, перебирая малейшие, казалось бы, самые незначительные детали, подробности. Посланцы задерживались – ни их самих, ни телефонного звонка.

Василий Трофимович подошёл к окну, распахнул, выглянул на улицу. Нет, не видно. Всегда людная Зелёная теперь как будто вымерла. Её широкие тротуары, насколько достигал глаз, были пустынны, оставили свои рабочие места строители, сооружавшие напротив отделения большой корпус проектно-конструкторского технологического института. Только на входе в типографию «Атлас» одиноко стояла молодая девушка.

Юркив залюбовался её золотистыми волосами. Такое редко можно встретить. «Хорошая девушка», – констатировал про себя оперуполномоченный, – «Только чего это она такая расстроенная? Не дождалась любимого?.. Нет, вероятно, что-то другое. Видишь, какое бледное лицо! Больная, наверное, или... внезапное горе... страх? Вот бы выйти сейчас к ней, отбросить всякие условности, расспросить, развлечь. Но этих условностей не преодолеешь, неудобно. Да и правильно ли поймёт тебя человек? «Не ваше дело!» – таким может быть ответ на хороший порыв. А радости и боли одного – это таки наше общее дело. Чего же это долго нет известия от Николая? Может, что случилось? Захотел сам задержать воров и... испортил всё дело?»

Василий Трофимович отошёл от окна и сел в кресло. «Нет. Николай не сделает опрометчивого шага. Он ловкий, находчивый дружинник. Если задержался, значит...»

На столе зазвенел телефон. Юркив быстро поднёс трубку к уху:

– Слушаю! Да, да...

Он весь насторожился. Известие, очевидно, было отрадным; в глазах оперуполномоченного заиграли оживлённые огоньки.

– Да... да, – говорил он изредка и, наконец, приказал: – Ясно. Пока что ничего не делать. Ни в коем случае не спугнуть! Жди...

В этот момент открылась дверь, и на пороге появилась золотоволосая девушка.

Она умоляющими глазами смотрела на оперуполномоченного и тихо, едва слышно произнесла:

– Скорее... скорее! Арестуйте меня, а то... а то будет убийство!

– Жди дальнейших распоряжений, – повторил Юркив и положил трубку.

...Разговор был долгим. Анна, у которой после тяжёлой внутренней борьбы взяла верх комсомольская совесть, рассказала о своей беде подробно, до малейших подробностей. Правда, она перескакивала от одного события к другому, но Юркив не перебивал, хорошо зная, как важно для человека сразу излить свою душу, раз и навсегда сбросить с себя камень вины, очистить совесть. Только тогда, когда девушка, как ей казалось, рассказала «всё» и окончательно успокоилась, он начал задавать необходимые вопросы: фамилия Ярослава, где он живёт, кто такой его знакомый сторож?

– На это Анна не могла ответить.

– Ну что ж, – подвёл черту на листе исписанной бумаги Юркив. – Всё остальное мы выясним. Молодец! Хорошо сделала. Можно сказать, спасла человеку жизнь...

Анна облегчённо вздохнула.

– А Ярослав? – спросила, снова встревожившись, – Его осудят? У него же – дети...

Оперуполномоченный какое-то мгновение пристально смотрел в ясные голубые глаза девушки, потом искренне, душевно сказал: