Текст книги ""Мир приключений" 1926г. Компиляция. Книги 1-9 (СИ)"
Автор книги: авторов Коллектив
сообщить о нарушении
Текущая страница: 70 (всего у книги 72 страниц)
– Вы, может быть, поедете с нами?
– Я не могу, мне нужно отправиться за своим желудком. Я отдала его на прошлой неделе в чистку.
– Что такое?
– Да, мой желудок болел и плохо работал. Мне его вырезали, и я отправила его в чистку в госпиталь. Временно мне вложили другой желудок. Но я предпочитаю свой собственный. Я привыкла к нему и хочу получить обратно. Моя печень тоже требует внимания, но я оставляю это до будущего месяца.
Поблагодарив Электру за ее любезность, доктор и его спутница вошли в аэроплан, и Пеп нажала кнопку. Машина тотчас же поднялась на воздух, и они полетели над крышами прекрасного города, похожего на какой-то сказочный сад. Все крыши, засаженные кустами и цветами, были на одном уровне.
Они полетели над крышами-садами прекрасного города…
– Очаровательно! – воскликнула Пеп. – Раз уж нам необходимо ехать на полицейский пункт, так я развлекусь немного по дороге. Я хочу научиться управлять этой машиной. Это кажется легче, чем управлять нашими аэропланами.
Напрасно просил ее доктор Хэкенсоу не трогать рычагов. Своевольная девушка схватила колеса и была в восторге, что машина повиновалась ее малейшим движениям. Это удивляло и восхищало ее.
И неизбежное случилось. Не зная местных законов передвижения, Пеп взяла неправильное направление и, встретив целую эскадрилью в сотню аэропланов, потеряла голову и налетела на один аэроплан. Обе машины получили серьезные повреждения и упали на землю. К счастью, ни Пеп, ни доктор не получили ушибов, но пассажир другого аэроплана был менее счастлив и сломал при падении руку.
В то время, как доктор Хэкенсоу осматривал поврежденному руку, к ним подбежал бойскоут и сказал:
– Вас немедленно просят явиться в полицию, сэр.
Войдя в аэроплан, он знаком пригласил их следовать за собою.
Скоро они очутились перед Судом Общественной Безопасности. Пеп начала длинный рассказ обо всем происшедшем.
– Подождите минутку, – сказал судья, – вам придется сесть на «Стул Истины».
С этими словами он нажал кнопку, и в комнату, без посторонней помощи, вошло странное кресло, двигаемое, очевидно, каким-нибудь невидимым механизмом. К креслу были прикреплены всевозможные термометры и циферблаты.
– Садитесь на это кресло, – сказал судья. – Положите руки на ручки кресла и расскажите про ваш несчастный случай. Я сейчас же узнаю, если вы будете лукавить, говорить неправду, преувеличивать или умалчивать о чем-нибудь. Одновременно с фонографическою записью получится изображение каждого удара вашего сердца, расширение или сокращение ваших кровеносных сосудов и всех переживаемых вами чувств, как злоба, страх и тому подобное. Словом, я буду читать ваши мысли и узнаю, насколько я могу доверять вашим словам.
Смущенная Пеп села в кресло и снова начала свой рассказ. Но судья скоро прервал ее:
– Бессмысленно продолжать, – сказал он. – Электрический свет позеленел, а сердечный циферблат показывает 33. Вы не хотите лгать, но вы лукавите. Начните сначала и говорите всю правду. Иначе мне придется вас загипнотизировать и в гипнотическом трансе добиться от вас признания.
– Бессмысленно продолжать, – сказал судья, – вы лукавите…
После такого наставления Пеп начала снова рассказ и теперь уже говорила правду. Когда она кончила, судья коротко произнес:
– Виновна. И должна понести наказание.
– Но я не хотела причинить зла, – рыдала Пеп.
– Да, но вы были легкомысленны и причинили этим вред. Вы должны поплатиться за это.
Туг вмешался доктор Хэкенсоу.
– Я заплачу за сломанную руку, – сказал он. – Мы имеем здесь кредит в сто тысяч долларов.
– Деньгами нельзя заплатить за страдания, причиненные сломанной рукой, – возразил судья.
– Чем же мы можем вознаградить за, сломанную руку? – в недоумении спросил доктор Хэкенсоу. – Не хотите же вы сломать мисс Пепите руку, потому только, что она имела несчастье сломать руку этому человеку?
– Конечно, нет. Это было бы так же глупо, как и приговорить убийцу к смерти. Мы заставляем убийцу расплачиваться перед обществом за убитого им человека тем, что он должен спасти от смерти сто человек.
– Вы хотите сказать, что делаете его в наказание спасителем жизней? – спросил все более и более пораженный доктор Хэкенсоу.
– Да, но убийца должен не только рисковать своей жизнью, он должен испытывать также и страдания, и болезни. Короче говоря, он должен служить для опытов, делаемых врачами, изучающими способы излечения болезней. Ему прививают бациллы болезней, и он должен помогать прогрессу науки. Только таким образом может он выплатить обществу свой долг. Сто человек он, конечно, никогда не сможет спасти от смерти, а такие эксперименты могут спасти бесчисленные жизни и в будущих поколениях. Конечно, нельзя определить, сколько человек спасается одним опытом, но наши доктора великодушны, особенно когда опыт сопровождается страданиями. Пациент обыкновенно счастлив искупать свою вину способом, который возвращает его опять в среду себе подобных. Мы всегда предлагаем ему взамен операции уснуть на пятьдесят или сто лег, но он всегда предпочитает операцию. Было только одно или два исключения… Вот эта молодая женщина из-за своего легкомыслия сломала человеку руку. Она должна заплатить ему за повреждение деньгами и в то же время подвергнуться легким физиологическим опытам.
– Но, судья… – начала Пеп.
– Апелляции не может быть. Операционная комната примыкает к этой, и приговор может быть сейчас же приведен в исполнение.
Испуганную девушку втолкнули в соседнюю комнату, где ее поджидали уже с полдюжины докторов и сестер милосердия. Ее посадили в кресло, где крепко держали, пока один из докторов стерилизовал ланцет, чтобы сделать на руке Пеп прививку. А потом…
А потом она проснулась.
– Какое счастье! – воскликнула она. – Я проснулась как раз во-время. Еще минутка, и я была бы полна микробов. Проснись, – крикнула она, тряся за рукав доктора Хэкенсоу.
Доктор медленно открыл глаза.
– Пеп, – сказал он, – ты счастливо отделалась. Но пусть это будет уроком для тебя. Когда тебе захочется неосторожно кататься на автомобиле, подумай, что было бы, если бы тебе пришлось заглаживать всякую неосторожность и отдавать ногу за ногу твоей жертвы, руку за руку, жизнь за жизнь!
262
Задача № 30.
Треугольник в круге (для испытания памяти).
В круге начерчен треугольник, разбитый на ряд меньших треугольников. Попробуйте из любой точки пройти все линии, не проходя их дважды (круг считается так же, как одна линия). Если вы сумеете сделать это впродолжение 14 минут, то вы обладаете недурной памятью. (Ответ см. ).
Задача № 31.
Квадраты из булавок (испытание аналитической способности мышления). (Ответ см. ).
Из булавок сложена фигура, состоящая из 16 маленьких квадратов, образующих собою ряд квадратов большего размера– всего 30 квадратов разной величины. Какое наименьшее число булавок должно быть снято, чтобы внутри фигуры не осталось ни одного квадрата?
На решение этой задачи надо потратить не более 10 минут при хороших аналитических способностях.
Задача № 32.
Круг с цифрами (испытание в умении комбинировать фигуры)
Этот циферблат с 12 цифрами надо разбить на 6 неодинаковых частей линиями любого вида так, чтобы в каждой части было по две цифры, сумма коих бы равнялась 13. (Ответ см.).
Для нахождения правильного ответа надо затратить не более 4-х минут.
Задача № 33.
Корзины с яйцами (для испытания быстроты счета).
Часть этих корзин содержит куриные, часть – утиные яйца. Продавец говорит: «если я продам все яйца из этой корзины, в оставшихся яйцах на два куриных придется одно утиное яйцо». Число яиц написано на каждой корзине. Какую из них торговец должен продать, чтобы произвести свой опыт? (Ответ см. ).
Если эта задача вами решена в 11 минут, то вы умеете быстро считать в уме.
Решение «Народной задачи» № 29,
помещенной в № 7 «Мира Приключений».
Чорт получил 16 купцов, 4 торговцев и 80 разносчиков.
16×5+4×3+80×1/10=100
Это – единственное решение задачи.
Почтовый ящик.
К. К. Безину: Редакция получила письмо: Ваш племянник, разыскивающий Вас, встретил Вашу фамилию в списке решивших и просит Вас сообщить свой адрес ему по адресу: Г. Минск, Пом. Нач. Особ. Отд. Г.П.У. Белоруссии, Леониду Александровичу Вершинину.
263
Рассказ Мих. ДЖИГАН.
Каждый день после обеда большинство столовавшихся в кают-компании оставалось на месте покурить и поболтать. Когда все анекдоты были пересказаны, перешли к различным историям и воспоминаниям.
После обеда в кают-компании оставались покурить и поболтать…
Первым заговорил судовой врач, молодой человек с рыжими волосами и в очках. – Я вам расскажу случай, который произошел лично со мною. Именно тогда, первый раз в жизни, я узнал настоящий страх.
– Это было на фронте, в эпоху голода, холода, тифа и железнодорожных мытарств, короче говоря – во время гражданской войны. Я возвращался с фронта, получив перевод в другую часть. Дело было зимой, в трескучий мороз, а ехать пришлось в телячьем вагоне, без всякого, конечно, отопления.
В то время на фронте свирепствовала эпидемия тифа. В некоторых полках здоровых оставалось тридцать-сорок человек из всего состава. В прифронтовой полосе целые деревни поголовно лежали в тифозной горячке. В нашем вагоне тифозные и здоровые валялись все вместе, вповалку, и благодарили судьбу, что удалось найти кусочек места: вагон был настолько переполнен, что за нуждой приходилось итти буквально по спинам и головам.
Мы грелись нашим естественным, так сказать, теплом, теснее прижимаясь друг к дружке. С одной стороны у меня был соседом какой-то красноармеец. От него буквально несло жаром. Не нужно было быть врачем, чтобы определить у него тиф. Но на фронте не привыкают к сантиментальности. Я поближе прижался к соседу, чтобы спастись от лютого холода, пронизывающего насквозь. Так, в тесной обнимке с тифозным, я забылся тяжелым сном, не замечая наступавших на меня время от времени солдатских каблуков.
Утром я проснулся от дьявольского холода. Мой сосед был холоден, как лед. – Успокоился, бедняга! – решил я и пытался встать, чтобы освободиться от несовсем приятного соседства. Но тут я с ужасом почувствовал, что не могу исполнить своего решения: мертвец сжимал меня, словно железными тисками, в своих окоченевших объятиях. Потеряв всякое уважение к мертвому, я грубо, изо всех сил, начал отталкивать его от себя: я боролся с ним, стремясь уйти от него, как на арене в цирке слабый борец старается вырваться из объятий более сильного противника. Однако, все мои усилия были напрасны. Мертвец окостенел и, видимо, не собирался выпустить меня из своих рук…
Мертвец сжимал меня в своих окоченевших объятиях…
И вот тут-то я почувствовал страх, нет, что я говорю – ужас, животный ужас! Волосы дыбом поднялись у меня на голове и цыганский пот пробрал меня до костей. Я закричал – дико, не своим голосом, перепугав всех спящих пассажиров. Они повскакали с мест и несколько человек бросились ко мне с ругательствами и вопросами. Поняв в чем дело, они дружными усилиями попытались оттащить от меня мертвеца. Но мертвец держал меня в мертвой хватке, как будто ему жаль было расстаться со мной. И только, когда под дружными усилиями полдесятка человек, у моего соседа затрещали кости и руки его были вывернуты, – я выбрался, наконец, из его ледяных объятий. Но долго после того, и во сне и наяву, мне чудился мой страшный спутник, и даже сейчас еще я вспоминаю о нем с невольной внутренней дрожью…
Врач замолчал. Тема была богатая, и присутствующие наперебой начали вспоминать страшные случаи из своей жизни. Следующим рассказчиком выступил механик Селиверстов.
– Раз уж мы начали про мертвецов, – заговорил он, выпуская дым колечком, – давайте и я расскажу об одном маленьком случае.
Я не могу назвать себя трусом, но мертвецов органически не перевариваю. Однажды, на германском фронте, пошли мы ночью ставить проволочные заграждения. Мы, по два человека, несли так называемые рогатки. На месте, скрепляясь одна с другой, эти рогатки и составляют заграждение. А как раз перед тем на нашем участке был большой бой. Мне пришлось наблюдать его. Пришел приказ – во что бы то ни стало прорвать неприятельский фронт. И вот, в течение нескольких дней, цепь за цепью, без перебежек, шли с оркестрами на смерь сибирские полки. У немцев расплавлялись пулеметы, взрывались от перегрева орудия. Ряд за рядом косил сибирцев свинцовый дождь. А они все шли и шли вперед, будто зачарованные адской музыкой канонады…
После боя, окончившегося неудачей, мы начали укреплять свои позиции, разрытые до основания ураганным огнем германцев. И вот, как я уже сказал, темной ночью пошли мы ставить рогатки. Работа происходила на виду у неприятеля. Приходилось быть сугубо осторожным. Шли ощупью – на расстоянии руки ничего не было видно. В одном месте мы с товарищем начали спотыкаться и вязнуть в каком-то странном грунте. Пройдя еще несколько шагов, я поскользнулся и упал, с грохотом уронив рогатку. Пальцы мои увязли в какую-то кашу, вонючую и липкую. В этот момент поблизости взвилась ракета, и я увидел то, обо что мы спотыкались: это было кладбище погибших сибирских полков…
На равнине лежали навороченные груды полуразложившихся, смешавшихся в какое-то кровавое месиво, трупов. Я увидел перед самым лицом устремленный на меня остекленевший глаз и нелепо вырванные вместе с верхней губой усы…
На равнине лежали груды полуразложившихся трупов…
Было светло, как днем: тысячи ракет прогнали вдруг ночную темноту. Невдалеке, захлебываясь, сердито затявкал пулемет. С визгом и стоном взорвалась где-то рядом граната. Вместе с темнотой исчезла и тишина: разбуженный демон войны завыл, застонал, заржал чудовищным хохотом.
Мои товарищи лежали, тесно прижавшись к тому, что заменяло здесь землю – слою человеческих трупов. В этом было спасение; переждать, пока утихнет внезапно вспыхнувшая канонада. Я это знал. Но картина, которую я увидел при свете ракеты, была для меня страшнее самой страшной канонады. Рискуя жизнью, я схватился и побежал, не помня себя, с одной мыслью – выбраться как-нибудь из этой долины ужаса. Пули жужжали вокруг меня, оглушали и ослепляли взрывы снарядов – но я ничего не чувствовал, ничего не сознавал: все бежал и бежал без оглядки, спотыкаясь, падая, пока, наконец, не выбрался туда, где под ногами почувствовалась настоящая земля.
Не знаю, каким чудом остался я жив во время этого бегства. Впоследствии, в землянке, мы часто вспоминали эту памятную ночь. Но товарищи надо мной не смеялись. Они не раз видели меня в бою и знали, что мое бегство в разгар канонады скорее можно назвать отчаянным, сумасбродным геройством, нежели трусостью. Однако, на это геройство подвинула меня именно трусость – трусость перед ужасом, среди которого я очутился…
– Ну, теперь твоя очередь! – обратились мы к задумчиво слушавшему рассказчиков молодому радисту Шурке, после того, как еще несколько человек рас-сказало свои истории. Вспомни что-нибудь, только пострашнее…
Шурка грустно улыбнулся:
– Право, со мной не случилось никаких таких особенно страшных приключений, а выдумывать я не умею…
– А ты не выдумывай, рассказывай из жизни что-нибудь!
– Ну, ладно, – сказал он после небольшого раздумья. – Только предупреждаю, что в моей истории не бу-дет ни крови, ни убийств, ни мертвецов, ни пушечной пальбы. Это в сущности, не история. Это – гвоздь, который сидит у меня в мозгу с тех нор, как на одной свадьбе…
– Ха-ха-ха! Мы, значит, благополучно съехали с ужасов на веселые свадьбы! – невольно засмеялась вся компания.
– Не все свадьбы обязательно веселые, – не смутился рассказчик. – Так вот, однажды, когда я был еще на военной службе, во время маневров, мы остановились в небольшой глухой деревушке. Там-то я и попал на свадьбу. Я был в числе зрителей, пришедших потолкаться в сенях и посмотреть на молодых.
В сущности, молодой была лишь невеста. Она была не только молода, но и красива. Я не видел ангелов, но я уверен, что если бы самый смазливый из них увидел ее краешком глаза, у него получилось бы от зависти несварение желудка. Если бы я был поэтом или занимался живописью, я попытался бы нарисовать вам ее портрет. Она была почти девочка. Образно выражаясь, она напоминала полураспустившийся бутон, на котором дрожат алмазы утренней росы.
Я хорошо заприметил эти алмазы: они дрожали на ее длинных ресницах, время от времени скатываясь вниз хрустальными каплями. Гости были пьяны и веселы и не обращали на невесту внимания. А если бы и обратили – так ведь невесте полагается плакать по обычаю. Чем больше она ревет, тем лучше.
Рядом с невестой сидела жаба…
Как ни сильно это выражение, оно не сможет, однако, передать вам и сотой доли того чувства гадливости и отвращения, которое я испытал при взгляде на жениха.
Рядом с невестой сидела жаба…
– Кто это чудовище – жених, и почему эта прелестная девушка согласилась выйти за него замуж? – спросил я шепотом одного из зевак.
– Это, – получил я ответ, – местный ростовщик. Он купил эту девушку, сперва разорив, а затем споив ее слабохарактерного отца…
В это время гости нестройными, пьяными голосами закричали: горько! Чудовище, улыбаясь, как жаба, протянуло свои мокрые лапы к цветку…
Радист окончил свой рассказ и поглядел на слушателей. Все молчали. И никто почему-то не смеялся его нелепой свадебной истории…
264
Задача № 30.
Треугольник в круге (для испытания памяти).
Начав обход фигуры из цифры 1 и следуя по порядку написанных здесь цифр, можно обойти всю фигуру в 14 штрихов, считая круг за одни штрих.[113]113
Цифра 1 на рисунке отсутствует, судя по всему совпадает с цифрой 7. Штрихи 7–8 и 11–12 дублируют отрезок 7-12, таким образом решение не является верным. – прим. Гриня.
[Закрыть]
Задача № 31.
Квадраты из булавки (испытание аналитической способности мышления).
Смотри рисунок. Надо снять девять булавок.
Задача № 32.
Круг с цифрами (испытание в умении комбинировать фигуры).
Решение этой задачи видно из рисунка.
Задача № 33.
Корзины с яйцами (для испытания быстроты счета).
Продавец сперва продал корзину с 29 яйцами, тогда останется в других корзинах 60 яиц, из коих 40 штук куриных, которые лежат в 3 корзинах, содержащих в себе 23, 12 и 5 яиц.
_____
Список лиц, приславших решение задачи № 5 отдела «Переплетенные Слова» (реш. – см. № 7 «Мир Прикл.»).
Подпрятова 3, Рысев —, Каспаров 20, Арутюнова 30, Соловьевич —, Головченко 20, Тарасов —, Андреюк 67, Рыбинский —, Фридрих 37, Порецкий 5, Пруссовский —, Ахметьев 70, Киселева —, Николаев 10, Поленова 45, Горбылев —, Когтев —, Сулейман —, Багрова 11, Солнцев —, Ипполитов 120, Майский —.
Всего 23 правильных ответа. Остальные – не верны.
Премии получат: В. Головченко (Харьков), А. И. Арутюнова (Баку) и А. В. Каспаров (Баку), как указавшие наиболее точно вероятное число могущих быть присланными правильных решений.
296
Рассказ К. КЛАУЗЕНА.
С немецкого пер. Г. А. ЗУККАУ.
Леон Пэджи, директор-распорядитель компании «Космо-Фильм», бросил письмо, которое он только что прочитал, в проволочную корзинку на письменном столе и взялся за следующее, лежавшее перед ним. Но его рука, на холеном толстом среднем пальце которой виднелся скромный, чистейшей воды, трехкаратник в платиновой оправе, в нерешительности повисла в воздухе и затем снова вынула письмо из проволочной корзинки. Тень неудовольствия пробежала по румяному лицу директора. Он надел черепаховое пенснэ, висевшее на черной тесемке вокруг его короткой, толстой шеи, и в третий раз прочел:
Господину директору-распорядителю компании «Космо-Фильм». Голливуд.
Милостивый Государь,
год тому назад я послал вам сценарий для фильма под названием «Месть во время бури». После трех месяцев получил от вашей драматической секции обратно за непригодностью. Вчера я видел в здешнем кинематографе кино-драму постановки компании «Космо-Фильм», в которой встречаются многие места из моего сценария. Без сомнения, вы лишь по ошибке не выслали гонорара, причитающегося мне за мой сценарий. Буду ждать Вашего чека в течение десяти дней. С совершенным почтением Стефан Кардиган.
Цедар-Крик (Калифорния).
Господин Пэджи опять нахмурил брови. Потом он нажал кнопку электрического звонка. Явился Мустдарсон, главный режиссер компании «Космо-Фильм».
– Прочтите-ка это! – сказал директор и бросил письмо через стол.
Мустдарсон своими воспаленными глазами быстро пробежал его.
– Ерунда! – сказал он, – плевать нам на это!
– Как так плевать? – возразил Пэджи. – Но вы, ведь, знаете, что нельзя пользоваться чужими идеями, если нет в том крайней надобности, а если уж это делать, то надо быть твердо уверенным, что это не обнаружится. Ведь, есть много умерших авторов, которые не могут воспользоваться cвоим авторским правом… К чему же быть неосторожным?
Главный режиссер Боб Мустдарсон стряхнул какую-то воображаемую пылинку со своих серых брюк. Во времена оны он был гладильщиком брюк у одного портного в Истсайде в Нью-Иорке, и артистически выглаженные брюки он считал и посейчас высшим проявлением шика. Он ловко перевел разговор на другую тему.
– Новую драму мы можем начать со следующего месяца. Это будет боевик сезона.
Директор сердито кусал свою потухшую сигару.
– Что ж, будем надеяться, что наш боевик побьет конкурренцию. И не забудьте, что нужно еще туда вставить столкновение двух поездов или что-нибудь в таком роде. Да, и вот что я еще хотел сказать: название фильма мы изменим. «В раю маковых цветов» публике ничего не говорит. Мы назовем фильм «Кокаинисты».
Мустдарсон не соглашался, его художественное чувство было возмущено.
– Но, ведь, «В раю маковых цветов» – это известный роман, благодаря которому автор его прославился! Мы, ведь, приобрели у него эту книгу, чтобы использовать ее для фильма.
Пэджи успокаивающе поднял свою толстую руку.
– Уоррэн – славный парень, и его фамилию, как автора, мы будем достаточно рекламировать, но он не имеет понятия, какие названия более заманчивы для фильма. «В раю маковых цветов» – это ботанический, натуралистический фильм! «Кокаинисты», Боб, вот такое название гарантирует успех!
– Уорреи взбесится, если он об этом узнает, – сказал Мустдарсон.
– Пусть бесится, – воскликнул Пэджи. – Он уже получил тридцать тысяч долларов за эту вещь, которую мы сами можем перекроить для себя на все пятьсот.
После этого он отпустил режиссера и обратился к своей корреспонденции. Но перед тем он еще раз взял письмо Стефана Кардигана, разорвал его с презрением на мелкие клочки и выбросил их в корзину.
Десять дней спустя директор Пэджи, усталый и расстроенный, вошел около двенадцати часов в контору. Ему пришлось все утро ссориться с писателем Уорреном из-за измененного названия кино-драмы. Потом выяснилось, что расходы по постановке последней пятиактной драмы вдвойне превысили первоначальную смету. Пэджи был вне себя. Он бегал взад и вперед по комнате. Вдруг он остановился, увидя на своем письменном столе желтую обложку телеграммы. Он ее вскрыл. Она была из Цедар-Крика в Калифорнии и гласила:
– «Деньги не получены, выезжаю сам. Прошу приготовить сумму. Буду пятницу семнадцатого три пополудни ателье. Везу ассистента.
Стефан Кардиган».
Пэджи с беспомощным выражением в выпуклых, как у лягушки, глазах, обвел глазами свой шикарный кабинет. Календарь показывал как раз семнадцатое июля. Злобно скомкал он телеграмму и швырнул ее в угол. Потом надел шляпу и пошел завтракать. Но аппетита у него не было. Даже коньяк, который ему потихоньку подали в кофейнике, не мог его утешить. Угрожающая, непонятная телеграмма волновала его. Что хотел сказать этот калифорниец своими словами – «везу ассистента?» Он вспомнил о всех грабежах и убийствах, о которых он читал за последнее время в газетах, и ему стало не по себе. Вернувшись после завтрака, он сказал своей секретарше:
– Если сегодня или завтра меня захочет видеть кто-нибудь чужой, то скажите, что меня тут нет, поняли? А если явится некий Кардиган, заметьте себе это, Стефан Кардиган, то скажите ему, что я на несколько месяцев уехал в Галифакс.
– Хорошо, господин директор, – сказала секретарша и усмехнулась.
Он прошел в свой кабинет, углубился в подсчет расходов и почти совсем позабыл Стефана Кардигана из Цедар-Крика, как вдруг его всего передернуло от внезапного страха. Невольно схватился он за свои платиновые, усеянные бриллиантами, часы, находившиеся в кармане нежно-вишневого цвета жилета, и его опять пробрала дрожь, когда он увидел, что стрелка показывает без двадцати три. С беспокойством огляделся он вокруг, как будто угрожавший ему визитер внезапно, как привидение, появился перед ним из-за складок портьеры. Он потихоньку взял шляпу и через боковую дверь пошел в ателье.
Когда в три часа явился Стефан Кардиган и пожелал видеть директора-распорядителя, секретарша прервала свою работу, – составление кино-сценария по одному известному, ставшему даже классическим, роману, автор которого имел глупость умереть за десять лет до того, как вошел в силу закон об авторском праве.
– Директор-распорядитель третьего дня уехал в Канаду и будет в отсутствии несколько недель, – ответила она ему. – Может быть, вы хотите поговорить с кем-нибудь другим?
Кардиган возразил, что никто из членов компании не может заменить ему директора и что раз он уже совершил это путешествие, то пробудет в Голливуде еще несколько недель, чтобы, в конце концов, поговорить с директором. Секретарша посмотрела на этого большого, широкоплечего молодого человека, с энергичной головой и вьющимися волосами, с подбитыми гвоздями сапогами номер сорок пять, и нашла, что он выглядит, как человек, который привык добиваться своего. Хотя он, повидимому, принадлежал к трудящемуся классу, он был одет довольно элегантно. Кроме того она еще заметила, что правый карман его брюк сильно оттопыривался. Она испуганно дышала, но старалась сдерживаться и любезно ему улыбалась.
– Если вы скажете мне свой номер телефона, то я позвоню вам сразу же, как господин Пэджи вернется из Канады, – улыбаясь, сказала она.
Кардиган тоже улыбнулся и показал при этом двойной ряд таких чудных зубов, за которые маленькая секретарша охотно отдала бы десять лет своей жизни.
– У меня нет телефона, – ответил он. – Мне тогда придется от времени до времени наведываться к вам, пока я не застану директора.
Секретарша сдалась.
– Как вы желаете, господин Хартиган.
– Кардиган! – поправим ее посетитель, – Стефан Кардиган из Цедар-Крика.
– Да, да, хорошо, господин Кардиган.
Стефан Кардиган наклонил голову на бок, и его веснущатое лицо смотрело на нее насмешливо и весело. Правую руку он медленно приблизил к своему правому карману, но потом он вдруг круто повернулся и вышел из конторы.
Кардиган смотрел весело и насмешливо.
– Вот нахал! – промолвила секретарша, когда он закрыл за собой двери.
Когда Кардиган проходил мимо ворот двора, где помещалось ателье, из-за угла как раз показался большой фургон для перевозки мебели. Увидеть это и сообразить, как поступить, – было для Кардигана делом мгновения. Когда фургон проезжал мимо, он одним прыжком вскочил на него, снял пиджак, зажег папиросу и, весело болтая ногами, проехал мимо сторожа во двор.
Стефан Кардиган не был литературным гением и не считал себя Шекспиром кино-драмы, но он видел приблизительно около семисот фильм, из которых шестьсот девяносто пять укрепили в нем убеждение, что он сам сумел бы сочинить гораздо лучше. Он не имел понятия о кинотехнике, но прекрасно, как оказалось впоследствии, чувствовал драматизм нарастаний и комизм положений. Кроме того, он умел придумывать удивительнейшие трюки.
Когда фургон остановился во дворе, Кардиган снова одел пиджак, соскочил и огляделся. Из дверей большого стеклянного дома как раз вышел молодой человек в спортивной рубашке, белых брюках и артистическом галстухе. Судя по его рано состарившемуся лицу, казалось, что его угнетают заботы многих тысячелетий. Это был третий помощник оператора, искавший пропавший объектив.
– Простите, – сказал Кардиган, – не можете ли вы мне указать, где я найду директора-распорядителя?
Помощник оператора указал своим грязноватым пальцем через плечо.
– 6-е ателье! Сцена № 3! – буркнул он.
– Да разве он не в Канаде? – как ни в чем не бывало спросил Кардиган.
Третий помощник оператора замигал глазами и, казалось, будто он только сейчас пробудился от сна.
– Кто? Пэджи? Я желал бы, чтобы он был там, – сказал он с чувством и принялся искать пропавший объектив.
Стефан Кардиган взобрался по ступенькам в ателье. Он долго путался среди кулис, мебели и целых батареи прожекторов, пока, наконец, не встретил одного человека с молотком в руке, указавшего ему, как пройти в шестое ателье.
– Вот туда, прямо, – сказал он, – только смотрите, не подходите к броненосцу. Я его только что заново выкрасил.
Стефан Кардиган отправился дальше.
Он прошел через шикарную спальню с мебелью в стиле рококо, потом мимо церковной ризницы, в которой около самого алтаря четверо мужчин без пиджаков играли в карты, потом пересек балкон дворца в венецианском стиле, потом еще одну спальню и попал, наконец, в шестое ателье, на инсценировку игорного зала в Монте-Карло. Удивленно и восторженно Кардиган осмотрелся кругом, оглядел чудные портьеры, мягкие персидские ковры и тяжелую резную мебель. Сбоку и сверху шипели и струились потоки света из прожекторов и освещали сцену ярким белым светом, без всяких теней.
– Выключить свет! – заорал какой-то огромного роста мужчина.
Откуда-то повторили это приказание и внезапно прожекторы потухли.
– Мисс Лэк! Где мисс Лэк? Чорт возьми, неужели никто не видал мисс Лэк? – снова заорал тот же самый человек.
– Иду, иду, мистер Бьюз, – крикнул женский голос.
Кардиган удовлетворенно вздохнул. Значит, это-то и была знаменитая звезда экрана, Софрония Лэк, а мужчина в коротких рейтузах был ни кто иной, как не менее известный режиссер Бьюз. Таким образом, он попал как раз в самую середину неприятельского лагеря.
Мягкое кресло по левую руку от него было свободно. Кардиган уселся туда и с большим интересом стал наблюдать за репетицией. Это была как раз большая сцена, которая впоследствии еще значительно больше прославила как примадонну, так и ее режиссера. Мужчины во фраках и дамы в бальных платьях теснились вокруг игорных столов и изображали, под руководством помощников режиссера, игорный притон в Монте-Карло, в то время как на первом плане герой драмы ставил миллион за миллионом. Но тут героиня драмы положила свою знаменитую белоснежную ручку на его руку и шепнула ему на ухо:
– Довольно на сегодня, Вальтер!
Быстрым движением смахнула она лежавшие на столе деньги, прыгнула на стул, поставила свою ножку в серебряной туфельке на стол и воскликнула:
– Мошенники! Подлецы! Канальи! – и, охваченная своим собственным волнением, рыдая, упала в раскрытые объятия героя.
– Выключить свет! – закричал режиссер.
– Ну, как вы это находите, господин Пэджи? – спросил он потом и повернулся к маленькому толстому господину, который широко, точно лягушка, развалился в кресле.
