Текст книги ""Мир приключений" 1926г. Компиляция. Книги 1-9 (СИ)"
Автор книги: авторов Коллектив
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 72 страниц)
Доктор Лакрети помолчал минуту, покачиваясь в кресле. Потом тихонько засмеялся.
– А в результате я имею честь угощать вас в Крэн-отеле плохим ужином и бутылкой колларес.
– Вы, конечно, сейчас же отправились в путь? – спросил я.
– Довольно скоро. Но я поехал только со вторым пароходом, так как все ждал, что доктор Гли придет в себя и даст мне кое-какие пояснения. Но он лежал в больнице без сознания. Его пациенты не могли бы лежать тише. Я махнул на него рукой через несколько дней и отправился на Барбадос.
– И?… – спросил я с лихорадочным любопытством.
– И…. – сказал Лакрети, – извините!
Вошел старый седой мулат, прислуживавший нам у стола, и сказал доктору что-то на ухо. Тот взглянул на меня со слегка насмешливой улыбкой. – Вы должны меня извинить, – сказал он, – у нас будет на пароходе много времени говорить об этой истории, если она вам еще не надоела. Сейчас меня ждут на нижней веранде мои местные друзья для прощальной партии в бридж. Простите меня. Но я никак не мог им отказать, хоть у меня сейчас и такой почтенный гость. Знаете что? пойдемте со мной!
Он встал. Я был страшно разсержен. Я больше всего не люблю таинственности. Вдруг оборвать рассказ на самом интересном месте – было пошлым приемом. Я видел по его лицу, что он смеялся надо мной. Не успели мы еще спуститься по лестнице на веранду, как мне пришла в голову мысль. Я нетерпеливо дернул за ручку двери. Доктор легко положил мне свою руку на плечо. Палец правой руки он приложил к сомкнутым губам.
На веранде стоял стол со всеми приспособлениями для бриджа. За столом сидело трое мужчин: один седой, один брюнет с крашенными волосами и один рыжеволосый. Доктор Лакрети церемонно представил меня каждому из них:
– Мосье Сегонзак.
– Херр Капинский.
– Сэр Джон Никольс.
Потом доктор, посмеиваясь, сел к столу и начался самый длинный в мире робер. Я никогда еще не видел таких неприятных партнеров, как эти три ворчливых господина. Вся суть их игры была точно в озлоблении против партнера. Лакрети относился с ангельским терпением к их ссорам. У него была своя цель, занимавшая его. Он поглядывал на меня по временам, а я сидел, как мученик, страдая от любопытства.
Но в этот вечер я не узнал больше ни словечка. Доктор Лакрети смилостивился надо мной уже только на пароходе и досказал мне эту историю на палубе, в тихую ночь, под сверкающими тропическими звездами.
Коротко говоря: он сейчас же отыскал трех стариков на острове Барбадосе – они жили недалеко от Крэн-отеля в Соверсет-Хаузе, поместье сэра Никольса. Это была не санатория и не шкаф, а хорошенькая вилла. Никольс купил ее, чтобы спастись от английского климата. И тут ему пришла в голову мысль сыграть шутку с бездельником-племянником. Он пригласил к себе Сегонзака и Капинского. Все трое вечно ссорились, но все же были связаны какой-то дружбой.
– То, что сэр Никольс проделал с племянником, – сказал Лакрети, – конечно, непростительная шутка. Можно сказать, что он почти сознательно вызвал покушение на Гли. Вникните хорошенько: три приятеля выдумали всю эту историю со шкафом и отпечатали проспекты, чтобы мистифицировать своих родных. Доктор Гли? Он совсем не доктор, а юрист, заведующий делами сэра Никольса. Тот уверяет, что послал его в Европу по делу об импорте сахара. Но Никольс – злой старик и не хотел пропустить случая разозлить племянника. Бедный Гли, между прочим, поправляется. Племянник уже в тюрьме.
– Доктор, – сказал я, – неужели вы думаете, что я верю хоть одному слову из вашего рассказа?
Доктор Лакрети взглянул на меня со странной улыбкой.
– Вы совершенно правы! Я рассказываю эту версию истории Гли, чтобы лучше скрыть, что я проник в его тайну, – я хочу сказать, что я исследовал его метод, – и возвращаюсь домой, чтобы там устроить такую же санаторию. Скажите, положа руку на сердце: неужели вам не хотелось бы довериться мне, чтобы отдохнуть и проснуться помолодевшим лет через десять, когда человеческая жизнь будет протекать в лучших гигиенических условиях? Уснуть в шкафу доктора Лакрети?
КОИМБРА
Очерк Рода Рода.
От редакции. Все вещи познаются по сравнению. Университеты СССР являются самыми передовыми во всем мире во всех отношениях. Чтобы ярче оттенить эти свойства, даем здесь очерк одного из старейших университетов Европы – в г. Коимбре, в Португалии. Характеристика сделана и местным писателем Рода Рода нынешним летом, а между тем затхлостью средневековья пахнет от этого храма науки с его обрядностью, нравами и обычаями.
В геометрическом центре Португалии, у золотого Мондего, лежит Коимбра, воспетая поэтами и увенчанная романтикой истории, преданий и живописной красоты местности. Белая Коимбра вздымается, как гигантский торт на зеленой тарелке, окруженная вершинами зеленых гор.
Из городских ворот ведут извилистые переулочки, узкие и неправильные, под названием: – «Улица Заброшенных Дворцов», «Улица Костоломов», все выше и выше, мимо каменного собора, похожего на крепость, ведут они вверх зигзагами, вплоть до короны, венчающей Коимбру: – ее университета.
И оттуда взгляд свободно охватывает горизонт этой чудной страны до самого синего моря.
Некогда Коимброй владели мавры. Потом город переходил из рук в руки, пока, наконец, в 1064 г. им не завладел Сид, и он стал королевской резиденцией и оставался ею в течение 330 лет. В 1290 году король Дионис основал здесь университет, первый и единственный университет в стране. На 4000 жителей было 1500 студентов. Можно себе представить, как студенты обращались с гражданами, владея городом, крепостью которого служил университет.
Университет в г. Коимбре.
Долгое время университет Коимбры был в руках духовенства. В 772 году министр Памбаль, «Просветитель», освободил его и дал ему собственное управление и устав, в общем действующий и доныне.
Все, сделавшие себе имя в истории Португалии, учились в Коимбре, – также и величайший поэт Камоэнс. Вероятно он даже тут и родился.
В настоящее время ректор magnificus Коимбры, не выезжает больше в четырехместной парадной карете, с ливрейными лакеями, и не подслушивает через потайные окошечки лекции профессоров, как это было во времена иезуитов. Но и теперь, как в старину, ректор присутствует на заседании деканов в том же самом обтянутом парчой зале, сидя на зеленом троне, облаченный в старинную одежду: черную робу с вышитым воротником. Представители факультетов также занимают особые места: юрист – кресло пурпурового цвета, медик – желтого, философ – темно-синего, а математик – светло-голубого. Их вышитые воротники также пестры, – и у каждого на руке блестит кольцо соответствующего цвета: рубин, топаз, сапфир и аквамарин.
Юноши рано поступают в университет и оканчивают курс через пять, а медики даже через семь лет.
Подобно ученикам доктора Фауста и Парацельса, студенты Коимбры все ходят и теперь в черных таларах – длинных черных плащах, с обнаженной головой и с тщательно подвитыми волосами.
Студенты Коимбры в своем средневековом одеянии.
Даже каждая отдельная лекция проходит по старинному ритуалу: в назначенный час вооруженный шпагой педель[16]16
ПЕДЕЛЬ – (нем. pedell, от средневек. – лат. pedellus). 1) у древних римлян, служащие в суде и исполнявшие распоряжения судей. 2) в наше время, университетский служитель или вообще школьный служитель. (Источник: «Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка». Чудинов А.Н., 1910) – прим. Гриня.
[Закрыть] вызывает г-на профессора из его рабочей комнаты и провожает его до кафедры. Только тогда, когда профессор занял свое место, педель приглашает сперва слушательниц, а затем и слушателей, войти в залу. Педель также возвещает и об окончании лекции.
Студенты живут в «республиках». Но республики эти не имеют традиций, как немецкие корпорации или англо-американские «братства». У них нет ни старшины, ни кружков, они не носят определенных цветов, и у них нет оружия, потому что в этой стране известно только единоборство à la portugaise[17]17
по-португальски.
[Закрыть]: т. е. на кулаках.
Республика образуется просто: четверо или пятеро приятелей, всего чаще земляков, соединяются вместе. Они нанимают дом, берут экономку и принимают, по своему желанию, товарищей-пансионерами.
Студенты первого семестра, так называемые «фуксы» или coloiros, подлежат особенным законам. В шесть часов вечера в университете звонят в колокол, называемый «Cabra» – «Коза». После того, как она прозвонила, ни один фукс не смеет показаться на улицах. Горе ему, если он попадется. Студенты старшего семестра забьют его деревянными ложками и, кроме того, обрежут ему волосы и фукс не может показаться на улице, пока они не отрастут. Он может избежать наказания только в том случае, если ему удастся укрыться под плащом какого-нибудь студента последнего семестра. Но, по какому-то молчаливому соглашению, после звона «Кабры» не трогают тех фуксов, которые гуляют в дамском обществе или одеты в военную форму.
Студент Коимбры не отличается веселым нравом немецкого студента. Он охотно поет и мастерски аккомпанирует себе на гитаре, – но все-же песни его похожи на жалобы. Кнейпов[18]18
КНЕЙП (нем.). – Кутеж, выпивка. (Источник: «Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка». Чудинов А.Н., 1910) – прим. Гриня.
[Закрыть] и коммершей[19]19
КОММЕРШ – Студенческая пирушка в корпорациях немецких университетов. (Источник: «Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка». Чудинов А.Н., 1910) – прим. Гриня.
[Закрыть], как в Германии, – нет, – пить в обществе считается неприличным.
При всей своей лености и добродушии, португалец по природе меланхолик. Но все таки врожденная веселость и шаловливое своеволие молодости часто побеждает португальскую меланхолию.
– Мне, – пишет Рода Рода, – рассказывали о двух-трех веселых студенческих проделках.
Известный лиссабонский портной заявил однажды в напыщенных выражениях в газете Коимбры, что он посетит меленький университетский город, чтобы дать возможность познакомиться с его портновским искусством. Реклама портного развеселила и раззадорила студентов. Когда портной вышел из вагона, к своему удивлению, он увидал на вокзале огромную толпу, ожидавшую его. С любезным приветствием передали портному ножницы гигантских размеров. В первую минуту мастер почувствовал себя польщенным. Но вскоре жизнь в Коимбре стала ему в тягость. Толпа студентов сопровождала его всюду, по пятам, из дома в дом, шумными криками восхваляя и превознося искусство лиссабонского мастера. Измученный рекламист поспешил поскорее убраться во-свояси.
В другой раз студенты прочли в газете из Порто объявление одного человека, искавшего для себя подходящую подругу жизни. Тогда один из студентов, под женским именем, начинает переписку с женихом и убеждает его приехать в Коимбру. Здесь будет ждать его невеста. Но на платформе стоит не только одна молодая барышня, по уговору, с красной розой в руке, – а снова целая толпа веселых студентов.
Приезжего из Порто принимают торжественно, силой сажают его в свадебную карету, куда уже села нарядная невеста. С шумом и гиканьем везут эту пару в разукрашенную дачу. Там происходит грандиозное венчание с проповедями и, затем свадебный обед с речами, и житель Порто, в конце концов, счастлив и доволен, когда может по-добру по-здорову отчалить к себе на родину.
Временами, но все реже и реже оживает в Коимбре старый обычай тайного уголовного суда. Когда молодой фукс провинится в чем-нибудь перед старшими коллегами, то его арестуют сыщики в масках и доставляют в замаскированное собрание совета. Несчастного допрашивают и присуждают к наказанию. Приговаривают, например, переходить через ручьи (глаза у него завязаны), на самом же деле через водосточные желоба, – через пропасти (из двух или трех ступеней), через леса и болота… Целыми часами, вводят его, таким образом, в заблуждение… пока он не очутится где-нибудь в одиночестве и не осмелится, наконец, снять повязку. Освободясь от своих мучителей, несчастный стоит, обливаясь потом.
Ректор университета, знаменитый историк проф. А. де-Васканилос в парадном одеянии. На столе его головной убор, похожий на корону.
В такой глуши внимание студентов поневоле отвлекается от политики и обращается на местные интересы. Студентам предоставляется бороться и ладить с горожанами Коимбры, так называемыми «futricas’ами».
А поводов к ссорам у молодежи всегда найдется достаточно.
Еще недавно студенты обломали у статуи святого Себастьяна все стрелы и, вместо них, поставили надпись: «Довольно ты уже настрадался!»
Во время моего пребывания в Коимбре, – рассказывает Рода Рода – одна маленькая война окончилась миром.
В Португалии принято говорить о невоспитанных людях, что они не «посыпаны чаем».
И вот, однажды студенты Коимбры пригласили горожан филистеров[20]20
ФИЛИСТЕР – 1) презрительное название человека малодушного, занятого одними будничными интересами, простого мещанина. 2) среди студентов, этим именем называют всякого, не принадлежащего к студенческой среде. (Источник: «Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка». Чудинов А.Н., 1910) – прим. Гриня
[Закрыть], посредством объявления на стене, – «на чашку чая». Молодые люди из мещан поняли намек и почувствовали себя оскорбленными. Дело дошло до трений между верхним и нижним городом, – т. е. между студентами и филистерами.
Один студент был тяжело ранен. Студенты обвинили полицию в пристрастии и потребовали удовлетворения, а когда не получили его немедленно, то прекратили посещение лекций и угрожали, что перейдут в новые университеты Лиссабона и Порто… Тогда власти сменили префекта Коимбры, и в стране водворилось спокойствие.
Удовольствия здесь самые скромные. Изредка прогастролирует дня два какая-нибудь театральная труппа, да есть плохой кинематограф.
Даже в залах кино не видно молодых барышень. Они боязливо держатся подальше от студентов, как того требует португальский обычай. Общение полов ограничивается пламенно-томными взглядами из добродетельного далека. В теплые ночи «обожаемой» дают серенаду. И это все.
Теперь на всех факультетах уже довольно много студенток. Между ними есть и бразильянки.
Девушка из г. Коимбры.
В свободные часы студенты бродят одиноко с серьезными лицами по чудесному ботаническому саду и учатся громко, с самозабвением. Или сидят в библиотеке, – прекрасной, старой библиотеке, настоящей жемчужине барокко; прохаживаются перед кафе и заходят в книжные магазины, которые открыты, как клубы и общественные собрания, до позднего вечера.
Так проходят годы ученья.
Студент становится кандидатом и носит с собой, в знак своего нового достоинства, черный портфель с широкими лентами цвета своего факультета.
Наконец наступает день экзамена, – решающий час в старинном зале, под куполом, где на испытуемого смотрят со стен пятьдесят плохо написанных портретов бывших ректоров. Педель следит по песочными часами и дает знать, поднимая меч, когда прошло назначенное для ответа время.
Экзамен выдержан.
Студент разрывает талар, срывает ленты с портфеля и сжигает их: время ученья прошло…
Чтобы получить степень доктора, нужно еще год ученья.
В соборе не бывает торжественной мессы перед пожалованием ученой степени доктора, но светская часть торжества осталась, как в старину, с оркестрами духовой музыки, парадом аллебардщиков и вооруженных мечами педелей, которые носят серебряные булавы… Младшие профессора произносят хвалебные речи, – докторантов приветствуют и подносят им воротники и кольца, все, как было век тому назад.
44
Рассказ О. Генри. С английского.
Иллюстрации В. Рош.
Дело казалось хорошим. Но подождите, пока я вам все расскажу. Мы были на юге, в Алабаме, Билль Дрисколь и я, – когда нам пришла в голову эта мысль о похищении. Все произошло, как потом говорил Билль «в момент временного умственного растройства». Но мы поняли это только гораздо позднее.
Там, на юге, был город плоский, как блин, но назывался он, конечно, Гипфельбург[21]21
Гипфель – вершина горы.
[Закрыть]. Жители его были люди самые безобидные и самодовольные.
Билль и я обладали совместно капиталом приблизительно в шестьсот долларов. Нам необходимо было еще две тысячи долларов для одного ловкого дельца с землею в западном Иллинойсе.
Мы обсуждали наш план на ступенях у входа в отель. В полуземледельческих обществах, – говорили мы, – очень сильна любовь к потомству. Поэтому, и еще по другим причинам, план похищения более уместен здесь, чем в центре, где вращаются в радиусе газет, где репортеры распространяют в обществе все новости и дают пищу язычкам.
Мы знали, что все оружие Гипфельбурга против нас – это его полицейские, может быть, пара сонных ищеек и одна или две заметки в «Недельном бюджете фермеров». Все, казалось, благоприятствовало нам.
Жертвой нашей должно было быть единственное дитя зажиточного обывателя Эбенезера Дорсэта. Отец был человек почтенный и экономный, любитель закладных на земли и объявлений о несостоятельности его должников. Он серьезно и благородно ходил по церкви со сбором пожертвований на нужды храма. Дитя его было десятилетним мальчиком с веснушками в виде барельефов и волосами цвета обложки иллюстрированного журнала, который покупаешь в вокзальном киоске, когда торопишься на поезд. Мы с Биллем решили, что Эбенезер сразу даст нам со страху выкуп в две тысячи долларов – до последнего цента. Но подождите, пока я вам все расскажу!
Приблизительно в двух милях от Гипфельбурга находилась невысокая гора, поросшая густым кедровым лесом. На противоположном склоне горы была пещера. Мы сложили там наши съестные припасы.
На закате летнего дня мы проезжали на одноколке мимо дома старого Дорсэта. Его дитятко стояло на улице и швыряло камнями в кошку, сидевшую на противоположном заборе.
– Эй, мальчуган! – крикнул Билли. – Хочешь мешочек с пряниками и хорошую прогулку в экипаже.
Мальчик швырнул в Билли куском кирпича и попал ему на волосок от глаза.
– Это обойдется старику еще в пятьсот долларов, – сказал Билли, над колесом, спрыгивая на землю.
Мальчик боролся, как дикий зверь, но мы, в конце концов, запрятали его под сиденье и уехали. Мы привезли его в пещеру, и я привязал лошадь к кедровому дереву. Когда же стемнело, я отвез одноколку в маленькую деревню, где нанимал ее, и вернулся к горе пешком.
Билль залеплял английским пластырем царапины и опухоли на своем лице. У входа в пещеру, за большим обломком скалы, горел костер, и мальчик следил за чугуном с кипящим кофе. В его красных волосах торчало два пера. При моем приближении он прицелился в меня палкой и сказал:
– А, проклятый бледнолицый, посмеешь ли ты подойти к лагерю Черного Предводителя, ужаса прерии!
– Он чувствует себя уже совсем хорошо, – сказал Билли, заворачивая брюки и рассматривая ссадины на ноге. Мы играем в индейцев. Я – старый Хэнк, охотник, пленник Черного Предводителя, и на заре меня оскальпируют. Клянусь святым Иеронимом, у этого ребеночка серьезные замашки.
Да, сэр, этот мальчик чувствовал себя так хорошо, как еще, кажется, никогда в жизни. Удовольствие жить в пещере заставило его забыть, что он сам пленник. Он сейчас же окрестил меня Змеиным Глазом, шпионом, и объявил, что на заре, когда вернутся его воины, меня зажарят на костре.
Потом мы ужинали. Он набивал себе рот ветчиной, хлебом и салом и болтал. Застольная речь его звучала приблизительно так:
– Мне это нравится. Я еще никогда не ночевал под открытым небом, – но раз как то у меня был маленький опоссум, и в последний день рождения мне было 9 лет. В школу ходить мне противно. Крысы сожрали у тетки Джимми Тальбота шестнадцать куриных яиц с крапинками. А в этом лесу есть настоящие индейцы? Дайте мне еще сала! Ветер дует, когда деревья качаются. У нас было пять щенков. Почему у тебя красный нос, Хэнк? У моего отца куча денег. А звезды горячие? В субботу я два раза избил Эда Уокера. Терпеть не могу девчонок! Жаб ловят только веревочкой. А быки кричат. Почему апельсины круглые? У вас в пещере есть кровати? У Амоса Муррей шесть пальцев на ноге. Попугай может разговаривать, а рыба и обезьяна – нет. Сколько будет двенадцать?
Каждые две минуты мальчик вспоминал, что он чернокожий разбойник. Тогда он схватывал свое ружье – палку и на цыпочках подходил к выходу из пещеры, чтобы убедиться нет ли по близости разведчиков ненавистных бледнолицых. По временам он издавал такие победные клики, что старый охотник Хэнк содрагался. Этот мальчик терроризировал Билля с первого же мгновения.
– Черный Предводитель – сказал я дитятке, – хочется тебе домой?
– Ах, зачем? – ответил он, – Дома мне совсем не весело. В школу ходить мне противно. Мне нравится жить в лагере, в лесу. Ты меня не отведешь домой, Змеиный Глаз, правда?
– Сейчас еще нет, – ответил я. – Мы еще проживем в этой пещере.
– Отлично, – сказал он. – Это будет чудесно! В жизни не было мне еще так весело.
Мы легли спать около одинадцати часов. На земле были разложены два больших пледа и ватные одеяла. Мы положили Черного Предводителя между нами. Мы не боялись, что он убежит.
Три часа он нам не давал уснуть. При малейшем треске сучка или шуршании падающего листа его юная фантазия разыгрывалась, он вскакивал, хватал свое воображаемое ружье и кричал нам в ухо:
– Пст, товарищ!
Я, наконец, заснул тревожным сном. Мне снилось, что меня увел в плен кровожадный пират и привязал к дереву. На заре меня разбудили отчаянные крики Билля. Это был не вой, не рычание и не крик ужаса. Вообще в этих звуках не было ничего похожего на нормальный мужской голос. Это были испуганные, положительно неприличные для мущины вскрикивания. Так кричат женщины, увидевшие привидение или гусеницу. Ужасно, когда слышишь, как храбрый, сильный человек отчаянно кричит на заре в пещере!
Я вскочил, чтобы посмотреть, в чем дело. Черный Предводитель сидел на груди Билля, запустив одну руку в его волосы. В другой руке его был острый охотничий нож, которым мы резали сало. Он усердно и очень реально старался скальпировать Билля, приводя в исполнение приговор, вынесенный им накануне старому Хэнку.
Черный Предводитель очень реально старался скальпировать Билля.
Я отнял у ребеночка нож и уговорил его снова лечь. Но с этого момента пропала последняя храбрость Билля. Он лег с нами, но ни на минуту не сомкнул глаз. Я, было, задремал, но на восходе солнца вспомнил, что Черный Предводитель собирался изжарить меня в этот час на костре. Я не был нервен и не боялся, но зажег трубку и сел, прислонившись к скале.
– Почему ты так рано встаешь Сам? – спросил Билль.
– Я? – ответил я. – О, это у меня просто заболело плечо. Я думал, что оно пройдет, если я сяду.
– Ты лжешь, – сказал Билль. – Ты боишься. Ты должен был быть сожжен при восходе солнца, и ты боишься, что он это сделает. И он это сделал бы, если бы нашел спичку. Послушай, Сам, разве это не ужасно? Неужели ты еще думаешь, что кто нибудь заплатит деньги, чтобы получить обратно такого злобного человечка?
– Совершенно уверен, – возразил я. Как раз таких сорванцов родители и боготворят. А теперь вставайте, ты и Предводитель, и варите завтрак, пока я поднимусь на гору для рекогносцировки.
Я поднялся на вершину небольшой горы и окинул взглядом окрестности. В стороне Гипфельбурга я ожидал увидеть местных крестьян, вооруженных вилами и серпами. По моим соображениям, они должны были выйти на поиски дерзких похитителей ребенка. Но я увидал мирный ландшафт и среди него маленькую точку – одинокого человека, пахавшего землю на муле. Никто не обыскивал реку. Не было видно мчавшихся туда и сюда курьеров, извещавших отчаявшихся родителей, что нет никаких новостей. Этот кусочек поверхности Алабамы, лежавший перед моими глазами, был погружен в поэтическую дремоту.
– Быть может, – сказал я себе, – еще не знают, что волки похитили этого нежного ягненка. Да поможет небо волкам!
Я спустился вниз к завтраку.
При входе в пещеру я увидел Билля, стоявшего прислонившись к стене. Мальчик грозил ему запустить в голову камнем величиной в пол-кокосового ореха.
– Он засунул мне за ворот горячую картошку, – объяснил Билль – и раздавил ее потом ногой, а я бросил ему эту картошку в ухо. Есть у тебя какое нибудь оружие, Сам?
Я отнял у мальчика камень и кое как умиротворил их.
– Я тебе задам, – сказал ребеночек Биллю, – никто еще не бил Черного Предводителя. Берегись!
После завтрака мальчик вынул из кармана кусок кожи, обернутый веревками, и вышел из пещеры.
– Что это он надумал? – испуганно спросил меня Билль. – Может быть он убежит. Как по твоему, Сам?
– Не беспокойся, – ответил я. – Не похоже на то, чтобы он любил сидеть у родителей под крылышком. Но мы должны выработать план, чтобы получить выкуп. Его исчезновение, кажется, не очень взволновало Гипфельбург и окрестности. Но, может быть, они еще не хватились его. Его родные могут думать, что он ночевал у тети Джен или у соседей. Но сегодня его во всяком случае хватятся. Мы должны сегодня же вечером послать извещение отцу с требованием двух тысяч долларов.
В это время мы услышали воинственный крик, подобный разве тому, который издал Давид, поражая Голиафа. То, что Черный Предводитель вытащил из кармана, было пращой, и этой пращой он теперь размахивал вокруг головы.
Черный Предводитель выстрелил из пращи…
Я наклонился и услышал тяжелый тупой звук удара. Билли вздохнул, как вздыхает лошадь, когда с нее снимают седло. Камень, величиной с яйцо, попал ему как раз возле левого уха. Все тело его опустилось, и он упал на костер, в котел, в котором кипела вода для мытья посуды. Я вытащил его и по крайней мере полчаса обливал его холодной водой.
Постепенно Билль пришел в себя, схватился рукой за левым ухом и сказал:
– Сам, знаешь, кто мой любимый герой в библии?
– Не падай духом, – ответил я, – ты скоро совсем очнешься!
– Царь Ирод… – сказал он. – Но ты не уйдешь и не оставишь меня здесь одного, Сам.
Все тело его опустилось и он упал на костер, в котел, в котором кипела вода.
Я вышел, схватил мальчика и колотил его, пока не затрещали его веснушки.
– Если ты не будешь вести себя прилично, заявил я ему – тебя сейчас же отвезу домой. Ну, будешь ты себя хорошо вести, или нет?
– Я же только пошутил, – ответил он угрюмо. – Я не хотел сделать больно старому Хэнку. Зачем он меня побил? Я буду себя хорошо вести, Змеиный Глаз, если ты не отведешь меня домой и позволишь мне сегодня поиграть в Черного Следопыта.
– Я не знаю, что это за игра, – сказал я. – Это ты уже сговорись с мистером Биллем. Он с первого дня твой товарищ в играх. Я не надолго уйду по делам. Идем в пещеру. Ты должен извиниться, сказать, что жалеешь, что сделал ему больно, иначе я сейчас же отведу тебя домой.
Я заставил Билля и мальчугана пожать друг другу руки, потом отвел Билля в сторону и сказал ему, что иду в Пеппелах, местечко в трех милях от пещеры, чтобы как нибудь разузнать, что думают в Гипфельбурге о похищении. Я считал также за лучшее в этот же день написать старому Дорсэту решительным тоном требовать выкуп и указать способ его передачи нам.
– Ты знаешь, Сам, – сказал Билль, – я всегда стоял рядом с тобой и не сморгнул при землетрясениях, пожарах, наводнениях, при игре в покер, работе с динамитом, при столкновениях с полицией, железнодорожных крушениях и циклонах. Никогда еще не терял я присутствия духа, пока мы не похитили эту ракету на двух ногах. Ты не оставишь меня долго вдвоем с ним?
– Я вернусь среди дня, – ответил я. Смотри за мальчиком, чтобы он не сбежал. Я сейчас напишу письмо старому Дорсэту.
Мы достали бумагу и карандаш и занялись письмом, пока Черный Предводитель, закутавшись в одеяло, ходил взад и вперед перед пещерой, охраняя вход. Билль умолял меня со слезами на глазах требовать не две тысячи, а полторы тысячи за мальчика.
– Я не собираюсь, – сказал он, – развенчивать пресловутую отцовскую любовь, но мы имеем дело с людьми. Бесчеловечно требовать две тысячи долларов за эту веснушчатую дикую кошку. Рискнем тысячью пятьюстами долларов. Разницу поставь мне в счет.
Я согласился с Биллем, чтобы утешить его, и мы вместе состряпали следующее письмо:
«Эбенезеру Дорсэту, Эсквайру.
Мы спрятали Вашего сына в месте, находящемся далеко от Гипфельбурга. Совершенно бесполезно, если Вы и даже самые ловкие сыщики станете его искать. Вот единственные условия, при которых Вы можете получить его обратно: мы требуем тысячу пятьсот долларов в крупных купюрах; деньги должны быть положены сегодня в полночь в определенный ящичек в определенном месте – описание следует ниже.
Если вы согласны на эти условия, то пошлите сегодня вечером в половине девятого Ваш письменный ответ с посыльным. За мостом, через Совиную реку, по шоссе к Пеппелоху, стоят близко у забора, ограждающего поле пшеницы, с правой стороны три больших дерева, отделенных друг от друга приблизительно на пятьдесят метров. У подножья столба в заборе, возле третьего дерева, будет находиться картонная коробочка. Посланный Вами положит ответ в этот ящик и сейчас же уйдет обратно в Гипфельбург. Если вы захотите нас выдать или откажетесь заплатить деньги, вы никогда больше не увидите Вашего сына.
Если же вы уплатите по нашему требованию деньги, Вам вернут его через три часа целым и невредимым. Это наши окончательные условия, и если Вы на них не согласны, нами не будет сделано никаких дальнейших попыток к переговорам.
Два отчаявшихся человека».
Я адресовал это письмо Дорсэту и сунул его в карман. Я уже собирался уходить, когда ко мне подошел ребенок и сказал:
– Послушай, Змеиный Глаз, – ты сказал, что я могу играть без тебя в Черного Следопыта?
– Конечно, можешь, – ответил я. – Мистер Билль поиграет с тобою. А что это за игра?
– Я – Черный Следопыт – сказал мальчик, – и должен скакать верхом предупредить колонистов, что приближаются индейцы. Мне уже скучно быть самому индейцем. Я хочу быть Черным Следопытом.
– Отлично, – сказал я. – Мне эта игра кажется совсем безобидной. Мистер Билль поможет тебе победить этих дикарей.
– Что же мне придется делать? – спросил Билль, неприязненно поглядывая на милого мальчика.
– Ты – лошадь, – закричал Черный Следопыт. – Встань на руки и на колени. Как же я могу ездить верхом без лошади?
– Лучше будет, если ты займешь его игрой, пока я выполню наш план, сказал я. – Будь с ним добрее!
Билль встал на четвереньки, и в глазах его было выражение тоски, как у кролика, попавшего в западню.
– Как далеко до колонистов, голубчик? – спросил он хриплым голосом.
– Девяносто миль, – сказал Черный Следопыт, – и ты должен пошевеливаться, чтобы приехать во время. Но! но!..
Черный Следопыт вскочил Биллю на спину и воткнул ему в бок каблуки.
– Ради всего святого, Сам, – сказал Билль, – возвращайся возможно скорее. Лучше было бы, если бы мы потребовали всего тысячу. Послушай, ты не топчи меня ногами, а то я встану и задам тебе.
Я прошел в Пеппелах, посидел в почтамте, в лавках, и прислушивался к разговорам входивших туда крестьян. Один бородач сказал, что Гипфельбург очень взволнован исчезновением сына старейшего из горожан, Эбенезера Дорсэта. Я только этого и ждал. Я купил немного нюхательного табаку, спросил тут же о цене бобов, незаметно опустил письмо и поскорее убрался. Почтовый чиновник сказал, что через час заберут почту в Гипфельбург.
Когда я вернулся, в пещере не оказалось ни Билля, ни мальчика. Я обыскал окрестности и даже рискнул крикнуть раза два, но ответа не было.
Тогда я закурил трубку и уселся на поросшую мхом скалу, ожидая дальнейших событий.
Приблизительно полчаса спустя в кустах послышался шорох и на полянку перед пещерой вышел покачиваясь Билль. За ним на цыпочках, с широкой улыбкой на лице, крался мальчик. Билль остановился и вытер лицо красным платком. Милый мальчик остановился шагах восьми от него.
